МИХАИЛ НЕМЕНОВ

Наконец-то и в нашем дворе появились кочевые дикие олимы*.
Давно уже ходили по городу разные и, зачастую, даже ни на что не похожие слухи и россказни об этом загадочном народе.
Но я, будучи здравомыслящим человеком, им, конечно, не верил.
Да и к тому же никто из моих знакомых этих олимов не видел, а все разговоры основывались только на слухах и сенсационных статьях в прессе.
Таким образом. мне лично олимы эти представлялись неким вымыслом для скучающих читателей пятничных приложений.
Чем-то, столь же далеким от реальности и загадочным, именно потому загадочным, как плезиозавр из озера Лох-Несс, или, это ближе к теме, снежный человек.
Однако же слухи, верил я им или нет, ходили давно, и потому я не был испуган или возмущен, а только немного озадачен, когда однажды славным ноябрьским вечером, возвратясь с работы, обнаружил в нашем дворе их рваные кибитки и вонючие шатры из звериных шкур.
Позже жена рассказала мне, что вначале, по приезде, они запрудили кибитками всю улицу, мешая дорожному движению, но потом очень быстро рассосались по дворам, возможно, избегая конфликтов с полицией.
Не успел я еще запереть машину, как меня окружили уже олимовские дети, смуглые и чумазые, но, впрочем, очаровательные.
Они пронзительными голосами кричали "Шкалим*, шкалим!" , и я безо всякого раздражения бросил им мелочь, нашедшуюся в карманах.
С радостными криками бросились они собирать медяки или даже драться за них.
Я же направился было к подъезду, но тут дорогу мне преградила молодая олимка.
Странное это было существо завернутое во множество слоев не очень чистой ткани с кружевами.
Снизу, из-под кружев, выглядывали босые ноги с красными, ярко накрашенными ногтями, а сверху - тонкие голые руки с большим количеством желтых блестящих браслетов.
Кроме этого, золото было у нее в ушах, носу и даже во рту. Впрочем, фигура, сколько можно было присмотреться сквозь тряпье, была весьма аппетитной.
Ухватив меня за рукав, она тряхнула головой, от чего рассыпались по плечам длинные блестящие волосы и зазвенели многочисленные цацки, и заговорила бойко на ломаном своем языке.
Предлагала она позолотить ручку, за что обещала, сколько можно было понять, не сходя с места, рассказать мне прошлое, открыть душу, предсказать будущее, и еще многое другое, чего я, как человек скромный и верующий, воспроизвести не решаюсь.
С трудом освободился я от ее цепких пальцев и укрылся в доме.

* * *

Немного отдохнув и переодевшись в легкую домашнюю одежду, я вышел к ужину.
Как и обыкновенно в такие вечера, жена накрыла стол на балконе.
Прохладный ветерок. Небо еще светлое, чуть розовое, а в глубине двора уже густые сумерки. Люблю я этот час!
Кочевники внизу тоже собирались ужинать.
Оттуда, из темноты, доносилось звяканье посуды, крики, смех, а к вони от шатров примешивались запахи странных олимовских кушаний. (Одно из них, с экзотическим названием "ку ле эш", вошло недавно в моду среди тель-авивской богемы. Мы с женой тоже пробовали его в "Апропо"*, по-моему - несъедобно.)
Внезапно наше внимание было привлечено новым происшествием.
Молодой олим непонятным образом забрался на балкон и теперь стоял прямо напротив стола, за которым мы сидели, удерживаясь одной рукой за прутья решетки.
Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.
Это был великолепный самец, почти семи футов ростом. Со смуглой загорелой кожей, покрытой жестким волосом, широченными плечами и мускулистыми лапами.
Его лицо, заросшее курчавой бородой, было плохо различимо, и только глаза сверкали в сгущавшихся сумерках.
Одет он был лишь в набедренную повязку, сплетенную из диковинных растений, которая, по правде говоря, вовсе не скрывала его гигантские мужские достоинства.
Внезапно он оскалил крупные желтоватые зубы и с рычанием протянул руку далеко через решетку.
Признаться честно, только эта решетка из солидных прутьев, которыми наш балкон забран сверху донизу, помогала мне сохранить, если можно так выразиться, спокойствие естествоиспытателя.
Итак, чудовище протянуло руку и схватило со стола подогретый лаваш.
К чести моей жены, она не растерялась и, обращаясь к олиму, сказала вежливо.
- Может быть, чашечку чаю?
Он не обратил внимания на эти слова, да и понимал ли он их? Вместо этого он зажал лепешку в зубах и вновь протянул руку, ухватив на этот раз серебряную вазочку с вареньем.
Однако вазочка не проходила через решетку.
Тогда, удивительным образом балансируя, он освободил вторую руку, ловко вылил варенье на лаваш и, свернув его затем в подобие пирога с начинкой, принялся пожирать, громко чавкая.
- Может быть, все-таки чаю?
С отчаянной вежливостью повторила жена.
Самец, однако, не обратил внимания и на это.
Пробормотав с набитым ртом что-то вроде «Тикнись старкага» (очевидно - «Заткнись старая карга» прим. Авт.), он извернулся, могучим прыжком перескочил на соседний балкон и, не переставая чавкать, умчался, ловко цепляясь за выступы стен.
Ночь я провел плохо.
Снились оскаленные какие-то рожи.
Потом, на беду, появились давешние олим с олимкой. То, что они вытворяли... м-м-м! Я проснулся.
В открытое окно доносился сиплый плач младенца и запахи гари от погасших костров.
Вначале, под впечатлением сна, я хотел было разбудить жену. Но, поглядев на нее, передумал.

* * *

А утром кочевники, верные своему обычаю нигде не задерживаться, уже собирались в дорогу.
Взрослые складывали шатры, запрягали коней, смуглые дети бегали и мешались под ногами с дикими воплями.
Все это происходило очень быстро и, пока мы завтракали с женой, уже успело закончиться.
Зацокали копыта, и олимы растворились в легком и свежем тумане прекрасного утра.
Исчезли, оставив по себе лишь кучки навоза, человеческих испражнений и мусора.
Исчезли так внезапно и безадресно, что скоро уже можно было снова начать сомневаться в реальности их существования.

* «Олим» - так в Израиле называют новых репатриантов.
*«Шкалим, шкалим!» - шекель, денежная единица в Израиле.
*«Апропо» - очень дорогое кафе.

ДОРОГА ИЗ ИЕРУСАЛИМА

Иерусалим не создан для дождя. Раскаленное солнце и черные контрастные тени на старых камнях - вот то, что подходит ему.
Сейчас, когда потрескавшаяся мостовая залита водой, а воздух наполнен гулом дождевых капель, пробивающихся сквозь туман, город выглядит собственным отражением, постепенно расплывающимся в воде.
Пусто на Яффо*.
Медленно я проезжаю мимо гостиницы "Цезарь", зияющей выбитыми окнами, и поворачиваю направо. Полгода назад тут можно было отлично покушать.
Приходится остановиться. Боевая машина пехоты из состава международных сил ООН стоит поперек улицы. Люки задраены, бронированное чудовище кажется брошенным. Во всяком случае, уступать мне дорогу оно не собирается.
Кое-как объезжаю по тротуару.
Пельменная на месте. Но знакомых лиц нет. Неудивительно.
По нынешним временам полгода срок большой. На стене все то же объявление на трех языках: Не кошерно*, только по-русски!
При моем появлении официантка, широкая, как шкаф, небрежно машет в сторону объявления и продолжает неспешную беседу с поварихой.
- Я есть хочу!
- А, так вы русский?.
- Я еврей!
Официантка пожимает плечами, мол, ваше дело, и сует мне меню. Я его не беру.
- Пельмени со сметаной, две порции, бутерброд с ветчиной и чай цейлонский*, тоже два. А где Гена?.
- Который поваром тут работал? Так зарезали же его, месяца три прошло, домой шел вечером... Эфиопы, наверное! А вы давно здесь не были, я смотрю?
- Полгода. В Австралию к сыну в гости ездил.
- Ну и как там, в Австралии?
- В Австралии хорошо.
За соседним столиком китайцы в пятнистой форме, видимо это они бросили БМП поперек дороги, сосредоточенно жрут пельмени.
Жалко Гену - я думаю об этом по дороге в Хайфу. Туда я отвожу очередную семью беженцев из Гило*. Женщины и дети уехали автобусом, а двое мужиков, отец и сын, едут со мной в кабине. Отец, ему, пожалуй, за шестьдесят, выдыхает из себя облака перегара. Но он не пьян, скорее, просто зол.
- Второй раз драпаем, из Бендер драпали, теперь с Изра...
- Не канючь, папа! - обрывает его сын.
- Я что? Я ничего. - Он молчит короткое время, но долго сдержаться не может и снова начинает. - С Бендер драпали...
В кузове трясутся и звякают их пожитки.
Пятого из Хайфы в Мельбурн отправляется очередной теплоход, арендованный Магбитом. Австралия, единственная страна из всех, болтавших о солидарности, которой мы оказались нужны.
Некоторые из нас.
По радио передают последние известия. Ничего нового. Самозванное государство Иудея ведет партизанскую войну на Голанах. Перестрелки в Азе. Беспорядки между эфиопской и русской общинами в северном Тель-Авиве*, много раненых. На заседании правительства в Бейт-Соколов обсуждались неотложные...
Ох, да пошли они в задницу.
Жалко Гену, хороший был парень, неунывающий. Я думаю об этом и на обратном пути, в одиночестве сворачивая на дорогу номер 1 с бульвара Леви Эшколь. Дальше, на выезде из города, дорога проходит мимо арабской деревни, и я, остановившись у обочины, достаю из под сидения АКМ.
Полчаса назад в Любавичской ешиве* завхоз завел меня к себе в комнату, пока ешиботники грузили продукты, присланные Рэбэ. Кормить и рассказывать последние новости.
Неделю назад трое хабадников, ехавшие на брит-милу* в Анатот, попали в засаду. Парни они были крутые, во время последней заварушки все трое служили в Ю С Марине*. Несмотря на то, что все трое были ранены, они заняли оборону вокруг горящей машины и дрались, как львы. В машине у них оказался не только ручной пулемет, но и автоматический гранатомет. Так что к моменту, когда подоспел патруль ЦАХАЛа, они перебили кучу народу и подожгли двенадцать арабских домов. Потом двоих отправили в больницу, а третий после перевязки поехал дальше, заявив, что союз с Господом самое важное в жизни еврея, и ни одна арабская сволочь, сколько бы их ни было, не сможет этому союзу помешать.
Тщательно проверяю автомат и досылаю в ствол патрон.
Автомат у меня классный, старый, еще калибра 7,62, добытый во время заварушки.
Я сидел тогда в окопе, охранял ишувный* резервуар с водой. В прицел я видел, что двое арабов подбираются ко мне по крутому склону вади.
Была ночь, небо было покрыто облаками, но дождя еще не было. Света для моего ночного прицела пока хватало, и я дожидался, чтобы они подошли поближе, но тут один из них наступил на мину.
Его убило на месте, а второй, повалившись за камни, стал жалобно и бессмысленно орать. Наверное, я его пристрелил бы, несмотря на все перпендикулярное отношение к арабам, пытающимся отрезать нас от воды.
Кричал он невыносимо.
Но видно его было плохо из-за камней, уверенности в том, что попаду, у меня не было. К тому времени нас уже отрезали от города и патроны приходилось экономить.
Наконец он затих, и как раз в это время появился Йоси с парнем, который должен был меня сменить.
Йоси, командир нашего отряда самообороны, удивительно добрый и приятный пожилой еврей. Он успел хлебнуть дерьма еще во Вьетнаме, командовал ротой. Потом долго не знал, куда себя деть. Наконец женился на религиозной женщине, которая уговорила его совершить алию. Жену его мы тоже очень любим. .
Йоси усаживается в окопе с обстоятельностью старого солдата, от чего становится даже как-то уютнее.
- Полезу посмотрю, - говорю я.
- Ты смотри, на мину не напорись!
- Я же их сам ставил. Прикройте, если что.
И с этими словами я лезу в ущелье.
Мины я ставил вместе с Ициком, маленьким толстым сионистом из Чикаго, вздумавшим приехать в Израиль с женой и пятью детьми как раз после подписания мирного договора. Он был вторым номером в пулеметном расчете. А первым был рав Цурес, тоже американец. Нас было четверо на холме, недалеко от дороги на Йерихо. Мы сидели в узкой извилистой траншее, над танковым окопом.
Но танка там, к сожалению, не было. Говорят, в эти часы в Кнессете еще обсуждали, какие меры следует принять.
А на дороге высаживались палестинцы. Из огромных решетчатых грузовиков. В таких, наверное, возят арбузы в мирное время.
Рав Цурес был хорошим пулеметчиком. Несмотря на расстояние, он уложил человек пять и поджег грузовик.
Тогда они стали высаживаться за поворотом дороги и перебежками по одному подбираться поближе. Даже для меня они были еще слишком далеко, чтобы стрелять. Командовал ими высокий худой человек в чалме с обветренным смуглым лицом и узкой бородой. Я его сразу приметил. Возможно, это он стрелял в меня в Афгане.
Его я и застрелил первым, когда они поднялись в атаку. Бейлин стрелял короткими очередями. Четвертым был Ури, парнишка из соседнего маленького ишува. Мы еще две недели назад решили, что защищать два ишува мы не сможем, так что они все перебрались к нам.
Ури недавно отслужил в парашютистах, тоже стрелял метко.
Палестинцы залегли.
И тут оказалось, что у них есть миномет.
В наших камнях мина совсем не углублялась в грунт и осколки летели горизонтально, с отвратительным визгом рикошетируя от каменного бруствера.
- Цурес, сматывайтесь! - заорал я.
Может быть, они меня не услышали, а может, не успели, потому что третья мина упала в окоп.
Ицика разорвало на куски, а раву начисто оторвало правую руку. Когда я добрался туда, позеленевший Ури затягивал Бейлину жгут на остатке плеча.
Пулемет был совершенно цел, только немного заляпан кровью.
Я выглянул из окопа.
Они приближались цепью.
Все сопляки, ни одного не было старше двадцати. Многие с усиками над верхней губой, но были и такие, у кого усы еще не росли. Они были очень близко.
Если бы пулемет дал задержку, нам всем бы пришел конец.
Но пулемет не подвел.
А Бейлин тоже умер. Потому что раненых удалось эвакуировать только ночью.
Я слазил в ущелье возле водокачки и взял два АКМа. Больше ничего путного возле трупов не нашлось. Были еще ножи и коран. Коран я выбросил сразу, а ножи потом, сталь была дрянная.
А автомат мне удалось попробовать в ту же ночь.
Я сменился, пошел домой, принял тепловатый душ, и жена подала мне ужин при свечах. С продуктами проблем еще не было. Окна в доме были все выбиты, но жена позатыкала их одеялами, завернутыми в полиэтилен. Почти сразу явился Юваль, симпатичный иракский еврей, наш сосед и родственник, его сын женат на нашей дочери. Есть он не хотел, от рюмки, правда, не отказался. Он сказал, что Йоси решил сделать вылазку в сторону соседнего ишува.
Йоси считал дело опасным, как оно потом и оказалось. Поэтому ни одного молодого человека с нами не было. - "Только те, у кого внуки есть!" - буркнул он.
Шел дождь, мы спотыкались на скользких камнях. Я одел под бронежилет только майку, но вскоре все равно вспотел. Юваль, сопя, тащил ручной пулемет. Потом начался град. Каска гудела от ударов. Огромные градины лупили по рукам и ногам, не прикрытым бронежилетом. Сверкали молнии.
Укрыться было некуда и нам оставалось только матюкаться на нескольких родных языках.
Внезапно мне представилась как бы со стороны вся сюрреалистичность этой картины. Семеро толстых пожилых евреев, родившихся на пяти разных континентах, имеющих в общей сложности тридцать восемь детей и огромное, быстро возрастающее число внуков, бредут, мокрые и грязные, по Иудейской пустыне, чтобы убить несколько арабских юнцов. .
В ту ночь, однако, мне было не до смеха.

* * *

За поворотом дороги, там, где раньше всегда ловили тремп на Маале-Адумим, Йерихо, Тверию солдаты и солдатки, мокнет под дождем плакат на трех языках. "Вы въезжаете на территорию, на которой нет никакой законной власти. Да поможет вам Б-г!"
Медленно спускаюсь к Маале-Адумим. Внезапно тучи за моей спиной расходятся, и закатное солнце окрашивает золотистые камни по сторонам дороги в розовый нежный цвет, будто примешалась к ним бесконечная кровь, пролитая армиями, проходившими по этой дороге. Ассирийскими, Вавилонскими, Египетскими, Еврейскими, Греческими, Римскими, Арабскими, снова и снова Еврейскими.
Поможет мне Б-г? Не знаю. В душе своей я давно уже заключил с ним союз. Хотя и не верю ни в молитвы, ни в Его интерес к тому, что я ем на обед. Я сражаюсь на Его стороне.
Остальное зависит только от Него.
Пусть будет не так, как я хочу, а так, как хочешь Ты, как сказал другой еврей, готовясь умереть.
Впереди и внизу, на фоне темно-синих, невыразимо прекрасных облаков загораются жемчужные фонари Маале-Адумим. Темнеет. Отряды самообороны уже, наверное, занимают окопы. Лучше бы поторопиться.
Но это невозможно. Ни одно из трех правительств государства Палестина, ни то, которое в Азе, ни арафатовское в Йерихо, ни, тем более, которое в Дамаске, дорог не чинит.
После Маале-Адумим я еду по ущелью, в котором уже темно. Фар я не включаю. Так безопаснее. У сгоревшей бензоколонки стоит грузовик, возле которого курят несколько автоматчиков.
Я жму на газ.
Неожиданно обнаружив перед собой мою машину, они бросаются к грузовику, а один стреляет длинной очередью вслед. Пули противно свистят над кабиной.
Я веду машину зигзагом.
В голове вертится одна дурацкая мысль: "Ну, если попадут, ну, если попадут".
Не попали.
Погоня меня не беспокоит.
Дорогу я знаю наизусть, да и поворот к ишуву уже близко.

* * *

Жена встречает меня на пороге.
- Слава Б-гу! Я слышала, стреляли недавно!
- Тут каждый день стреляют.
- Ты хочешь сказать, что это не в тебя?
На счастье появляется соседка. Оказывается, они уже разобрали письма (их тоже переслал Любавичский Адмор, почта у нас фактически не работает), и нам есть письмо из Калифорнии.
В нашей дочке погиб великий дипломат или премьер-министр. Вроде Голды Меир.
С тех пор, как в семнадцать лет она забеременела от Шломо, красавца парашютиста, сына Юваля, она рожает детей раз в два года в среднем и ведет хозяйство.
Может быть, она права.
Письма ее, кажущиеся бессвязными, составлены очень умело.
"Вообще у нас все в порядке, я снова беременна, то есть я к врачу еще не ходила, но думаю, да. Я хочу, чтобы была девочка. С девочками как-то лучше на старости лет, а у меня их всего две.
Недавно по радио передали, что во время беспорядков погибла женщина, пожилая, из ишува под Иерусалимом. А к вам же не дозвонишься.
Шломо и я, мы плакали полночи, а Шломо молился.
А утром я позвонила в фирму и сказала, что он заболел.
А мне сказали, что никак нельзя, потому что приехали китайцы, потому что Шломо один знает китайский. И он поехал, а потом так плохо чувствовал, что мне позвонил забрать, не мог вести машину.
Его уже точно назначат вице-президентом, придется покупать новый дом, потому что будут разные коктейли там, светская жизнь, хоть я этого не люблю. А этот мы все равно не будем продавать. Шломо говорит, что недвижимость быстро дорожает.
А если бы вы все к нам приехали, то жили бы в нем.
А Шломо говорит, что если вы переедете, то его родители тоже. Потому что Юваль очень уважает папу.
Шломо требует, чтобы был кашрут, так я каждую неделю езжу в Сан-Франциско, в кошерный супер, хоть это далеко. Вчера я там встретила жену президента компании. Она ходит в парике*.
Представляешь! А у нас тут жарче, чем в Тель-Авиве. А она спросила, почему у нас семеро детей, ведь я не религиозная. Потому что я в шортах.
А я сказала, что если евреев все время убивают, так кто-то же должен их рожать.
А она сказала, что вы там в Израиле, как герои Мецады*.
А я сказала, что мы все, евреи, потомки тех, кто хватал детей и разбегался из страны. А те, кто погибли вместе с женами и детьми, так от тех никаких потомков уже не было.
Мы все по вас очень скучаем, и дети все целуют бабушек и дедушек. И всем привет от Шломо. А письмо переведите, пожалуйста, его родителям.

Аня.

*Яффо - одна из центральных улиц в Иерусалиме.
Кошерно (см. далее кошерный, кашрут) - верующие евреи (как, впрочем, и арабы) соблюдают достаточно сложную систему ограничений в обработке и употреблении пищевых продуктов. В современном Израиле эти ограничения выполняются подавляющим большинством фирм - изготовителей, магазинов и ресторанов. Заказанное меню является тотальным и вопиющим нарушением кашрута.
*Магбит - благотворительная организация американских евреев.
*Гило - один из районов Иерусалима.
*Северный Тель-Авив - район, где живут богатые люди, среди которых как русские, так и эфиопы в наши дни встречаются редко.
*Ешива - религиозное учебное заведение.
*Любавичскме хасиды, также ХАБАД (отсюда хабадники) - влиятельное, особенно в США, течение современного иудаизма, глава которого, Адмор, имеет титул Любавичского Рэбэ и ничем не ограниченную власть над умами, телами и имуществом своих последователей (хотя подчиняются они ему вполне добровольно).
Рассказ написан во времена когда великий Рэбе Шнеерсон, друг и опора государства Израиль, был еще жив. С тех пор случилось много всякого, о чем нет места тут рассказать
*Брит-мила - операция обрезания, обряд, символизирующий союз еврея с Богом (ср. крещение у христиан). Важный семейный праздник.
*Ю С МАРИНА - американская морская пехота.
*Ишувный (см. далее ишув) - поселение на Западном берегу р. Иордан (в Израиле обычно используют историческое название этой местности - Иудея и Самария).
*В парике - в современном иудаизме есть течения, у которых в обычае, чтобы замужние женщины скрывали волосы под париком.
*Мецада - еврейская крепость на побережье Мертвого моря, которую римлянам удалось взять одной из последних, после длительной и кровопролитной осады.
Дело происходило во втором веке от Р.Х. во время национально-освободительной войны под руководством Бар-Кохбы. Когда положение стало безнадежным, защитники крепости, не желая сдаваться в плен, своими руками убили свои семьи, жен и детей, после чего покончили с собой.

ВИДЕНИЕ.

Выехали поздно вечером.
Мне, признаться, ехать не хотелось, ночью я предпочитаю спать, но Сулейман настаивал, рвался продемонстрировать свой новый "Мерседес".
Женщины были на его стороне. Хоть какое-то развлечение.
Дождь, шедший упорно всю неделю, в этот вечер кажется твердо решил прекратиться. В свежем ночном небе сверкали тщательно вымытые звезды.
Чтобы не стоять на окружной дороге старого города, которая почти в любое время суток представляет собой сплошную пробку, мы свернули на Иерихо и минут через пять, покрутившись по запутанной развязке на перекрестке Альмог, уже мчались с бешеной скоростью, включившись в компьютер частного фривея "Мелех-Суф-Тихон".
Не нравятся мне эти компьютеризированные автострады, нет никакого ощущения, что ты водитель. Так, сидишь, а тебя перемещают в пространстве.
Скучно.
Нет, конечно, они безопасны, удобны, но чего-то не хватает.
Это как синтеженщины.
Элегантные, приятные на ощупь, нежные, предельно квалифицированные и гигиеничные. Но чего-то не хватает.
Справа, над обрывом, возвышались гигантские округлые, словно причудливые скалы, светящиеся изнутри, отели компании "Йерихо холлидейз" и их вечного конкурента "Дан".
Звезд в таком месте не было видно.
Их заменяли, сверкая заревом в полнеба, рекламы банков, транспортных, пищевых, фармацевтических компаний, и снова и опять банков. Ас Сабах, Ферст нешнл, Саудиен, Хайфа лабораториес, Эйлат Си, Тева, Джи Би Би, Аза мифрац глобс, Ашдод-Дженин, Миср интернешнл, Ас Сабах, Шхем компьютерс, Ас Сабах, Ас Сабах, Ас Сабах! Пылающие буквы дрожали в небе и, словно маленькие мигающие светлячки, ползли по ним геликоптеры.
А на другой стороне моря вставали им навстречу зарева таких же бессонных гигантов компании "Петра-Джордэн".
Наша машина - маленький уютный мирок, отгороженный тонкими прозрачными стенками от холодного урагана, плавно мчалась в этом туннеле из тьмы, с обеих сторон подпираемой гигантскими светящимися колоннами.
В таком отеле можно прожить всю жизнь, были бы деньги.
Родиться в частной дорогой клинике, учиться в открытой телешколе и с частными педагогами, гулять в потрясающих зимних садах, ухаживать за девушками в бессчетных ресторанах и барах, заниматься спортом на роскошных частных стадионах, даже кататься на лошади в просторном манеже.
Не выходя из отеля, торговать акциями на биржах всего мира и участвовать в собраниях акционеров, которые давно уже проводятся заочно. .
Жениться и произвести на свет второе поколение граждан отеля "Дан".
Потом умереть.
Быть кремированным, и в виде урны с прахом получить право на постоянное проживание. Пока стоит отель.
Каждые пять секунд мы обгоняли более медленные грузовые платформы с контейнерами. День и ночь их поток, направляемый компьютером фирмы "Хайфа-Суф", течет к терминалам растянутого на десятки километров Аккабского порта от терминалов в Хайфе.
А навстречу поток таких же контейнеров от Аккабы к Хайфе.
И точно такие шоссе, может быть, чуть меньшего размера, соединяют с Аккабой порты Азы и Ашдода.
Так же, как потоки перелетных птиц со всех концов Европы дважды в год пролетают над нами, сначала на юг, выводить птенцов, а потом на север, проводить там короткое лето, так и поток товаров из Азии в Европу и из Европы в Азию, не прекращаясь ни на минуту, течет по нашей земле.
Сегодня, как и тысячи лет назад.
Сегодня, как и тогда, этот поток определяет историю.
Тогда, в древности, люди боялись выходить в открытое море. На пристанях Евфрата и Тигра грузы переваливали на верблюдов и через Иерусалим, Ашкелон и Азу везли в Египет. А им навстречу неторопливые караваны везли товары Египта и Европы.
Сражаться за эту дорогу шли с запада армии фараонов и Александра, Птолемеев и Рима, Византии, мамелюков, крестоносцев. А навстречу маршировали солдаты Ассирии и Вавилона, хетты и персы, парфяне, иранцы, арабы, монголы.
Шли товары, золото и серебро оседали в сокровищницах Иерусалима.
В двадцатом веке охваченные нефтяным безумием правители решили перекрыть эту дорогу... Где они, эти насеры и хуссейны, остались лишь петитом в школьных учебниках, да и нефть давно уже не используется как горючее.
А поток, полноводный, как никогда, несет деньги и щедро оставляет их в сейфах наших банков и корпораций.
Сулейман* включил последние известия.
Конституционный кризис в Иране, китайские товары в Калифорнии, неблагоприятные итоги года для фирм, занимающихся аквакультурой в Атлантике. Банк Федерации гарантирует правительству Казахстана заем на борьбу с инфляцией, Его Величество, выступая на открытии санаторного комплекса в Мицпе-Рамон, выразил надежду на аналогичные шаги других развитых стран региона.
(Федеративное королевство Иордании, Израиля и Палестины, сокращенно ФКИИП, официальное название государства, в котором происходят описываемые события. Конституционная монархия. Обычное название в разговоре Федерация.).
Ханан*, жена Сулеймана, как обычно, начала возмущаться. С чего это мы должны своими деньгами удерживать Казахстан на плаву.
Ну, "Норт Эйзиен Исраэль Миньерс" урвала там столько, что не жалко и отдать что-то, примирительно заметил Сулейман.
Но НЭИМ - это же не Федерация.
Тут уже я не выдержал. НЭИМ дает работу только в Иерусалиме тысячам людей. Не считая пожертвований на университеты и Музея изящных искусств, который она содержит. Если НЭИМ - это не Федерация, то что такое Федерация?
Какие-нибудь балбесы в Аммане, которые собирают налоги, а потом не могут даже правдоподобно объяснить, куда деньги девались?
Но тут снова появилась дикторша Рахель, аудио-визуальный символ нашего телеканала, удивительно приятная женщина.
Когда-то, лет десять назад, я, как представитель банка, принимал участие в жюри, которое ее выбирало.
Художнику-синтезатору мы заплатили кучу денег, но она того стоила.
Количество зрителей выросло почти на 18 процентов. Соответственно выросли расценки на рекламу.
Все-таки невежество современников иногда ошеломляет.
Недавно во время опроса выяснилось, что 65% зрителей считают Рахель живым человеком.
Впрочем, чему это мешает?
Своим глубоким завораживающим голосом она комментировала спутниковую карту погоды. В ближайшие два часа от Хайфы до Эйлата ясно, от 14 до 16 градусов тепла, но тучи, несущие дождь, уже приближаются со стороны северного Ирака. К утру дождь начнется сначала на северных окраинах большого Иерусалима, в Наблусе и Маале Эфраим, а потом постепенно распространится через Старый Город, Хеврон, на Беер-Шеву и Ашкелон-Азу.
Тем временем мы проехали гигантскую развязку возле Неве Зогар и теперь мчались на северо-запад.
Мимо нового Хеврона, где на улицах стоят столики бессонных кафе и веселье не угасает до рассвета.
Мимо старого Хеврона, города гробниц и паломников, медрессе и ешив.
Мимо Латруна, где в подвалах еще выдерживают монахи настоящее вино, спрятанное их предшественниками много лет назад.
Туда, где предместья Иерусалима небоскребами, шагающими по горам и ущельям, почти сливаются с прибрежным мегалополисом, протянувшимся от Азы до границы с Ливаном.
Фары были по-прежнему выключены. Теперь нами управлял дорожный компьютер Большого Тель-Авива.
Высоко над желобом автострады медленно перемещалась луна.
Внезапно машина, замедляя ход, начала лавировать по пандусам огромной развязки, до странности пустынной, и, наконец, остановилась.
- Склады компании Эль-Аль. - Объявил компьютер. - Ворота охраняются человеком.
Так вот мы где!
С тех пор, как аэропорт перенесли-таки в Негев, а на его месте создали временные склады, правительство никак не может решить, разбить ли здесь парк или передать часть площади под застройку.
Возможно, министров просто не устраивает сумма предлагаемых кабланами* взяток. Сколько лет еще это будет продолжаться?
Кто знает?
Мы вышли из машины. Я чувствовал какую-то скованность, а женщины, казалось, были даже испуганы.
Действительно, в застекленной будочке возле ворот сидел человек, пожилой мужчина с длинной седой бородой и в кипе. Он читал какую-то маленькую толстую книгу и, казалось, не замечал нас. А когда Сулейман вежливо к нему обратился, стал отвечать на иврите!
Конечно, мы все знаем иврит, но пользоваться им, когда к тебе обращаются по-арабски... Это как-то не принято.
Сулейман перешел на иврит и продолжал его в чем-то убеждать.
Наконец они договорились, и охранник открыл ворота.
На огромном летном поле возле кубических складских помещений горели фонари, не разгонявшие, а, казалось, подчеркивающие темноту.
Переминаясь с ноги на ногу, мы стояли около машины. Наконец, когда я уже совсем собрался в нее залезть, на бывшем летном поле что-то стало меняться. Среди безобразных кубических хранилищ сгущался туман.
Откуда-то сбоку из него появился самолет, старинный, с огромными хрупкими крыльями, и заскользил в нашу сторону. Когда он подъехал поближе и остановился, стали видны подробности.
Колеса самолета были утоплены в бетон.
В растерянности я подумал, что за последние несколько десятков лет летное поле много раз ремонтировали и подсыпали. Призрачный самолет, казалось, стоял на уровне летного поля, каким оно было в прошлом веке.
Подали трап. По нему спускались люди и исчезали в бетонных плитах, покрывавших землю.
Они были видны только несколько секунд, пока медленно шли вниз. В старинной одежде, тяжелой и неудобной, с громоздкими чемоданами, многие с детьми, усталые, они шагали молча, почти не глядя по сторонам.
Внезапно мне показалось, что я вижу своих дедушку и бабушку. Молодых, стройных. Дед нес чемоданы. Бабушка вела за руки двух дочерей.
Остановившись на трапе, она улыбнулась. Снова двинулась вниз. Исчезла.
Я почувствовал, как Ханна* прижалась ко мне. Что видела она? Впоследствии я так и не решился спросить.
Резкий порыв ветра зашевелил туман, самолет изогнулся странно, пополз по бетону, кружась и искажаясь...

* * *

Домой мы приехали только под утро. В Новом Хевроне Сулейман уговорил зайти в какой-то особенный бар.
Да все равно. Сидеть одним в огромной пустой квартире и с тоской смотреть друг на друга...
Сыновья давно уже живут отдельно.
Старший в Перу, раскапывает свои руины.
Младший, с женой японкой, снимает в Париже очередной фильм, напоминающий ночные кошмары патологоанатома.
Спать мне по-прежнему не хотелось. Завтрашний день был полностью потерян для работы. Все равно будет плохое настроение и головная боль.
На кухне я достал из холодильника пиво.
Наша квартира на пятидесятом этаже, а дом на высоком холме, прямо возле Вади Кельт. Вид из наших окон - одна из тех вещей, о которых я буду особенно сильно сожалеть, когда настанет время покинуть этот мир.
Чернильная тьма каньона.
Бесконечная цепь движущихся огней на Иерихонской дороге.
И сверкающие, разноцветные, плотно усеявшие холмы, огни нашего великого города.
Ханна подошла сзади и обняла меня за плечи.
- Шломо*, ты знаешь, что говорит Ханан? Лейла (их с Сулейманом младшая дочь) твердо решила выйти замуж за Давида. Она кончает курс археологии и уже договорилась, что будет работать добровольно в Перуанской экспедиции.
- Что ж, все знают, если арабская девушка решила за кого-то выйти замуж - дело конченое. - Я улыбнулся. - Во всяком случае, нуждаться они не будут, Сулейман в дочках души не чает. Старшей он подарил на свадьбу свой пакет акций в ЭйСиТи... И мы с тобой что-нибудь добавим... А что?
- Неужели тебе не грустно, что у нас не будет ни одного внука, которого можно бы было назвать евреем?
Назвать евреем? Ну вот, как всегда!
Одеть в кипу, отрастить пейсы и сдать в ешиву, изучать суперактуальные вопросы вроде того, какая компенсация положена хозяину белья, которое было попорчено во время тренировки стрелков из лука.
И если сказано "не плюй в колодец", то означает ли колодезная вода чистую и сладкую душу истинного еврея?
Но вслух я этого, конечно, не сказал.
- К чему расстраиваться, дорогая? Внуки сами решат, кем быть. Евреями, арабами или японцами.
Зато они будут богатыми людьми. Куда бы они не приехали, в Нью-Йорк, Эр-Рияд или Перуанскую сельву, всюду они будут пользоваться комфортом и уважением.
- Налей мне пива. - Сказала жена.
Наш дом слегка раскачивался от ветра, и медленно плыли внизу огни Иерусалима.
Скоро он начнет просыпаться.
Один из величайших центров мирового могущества двинется в вечный свой поход.
Когда-то мы посылали войска, самолеты и танки. И были разбиты в конце концов.
Теперь мы посылаем товары и деньги.
Наши лекарства конкурируют с китайскими на Индостане и в Камбодже.
Наши компъютерные программы продаются в США и Бразилии.
Наши технологии морекультуры работают во всех океанах, а заводы синтепищи кормят неприкаянные нищие толпы на просторах Сибири.
Наши банки и акции, наши научные разработки и специалисты ценятся повсюду.
- И, кроме того, - сказал я, - евреи или нет, внуки как минимум должны быть.
Что касется младшего, я вообще не знаю, чем они там занимаются в перерывах между съемками. Уже шесть лет, как поженились, и без толку.
А насчет Лейлы я уверен. Девочка воспитана в традиционном доме.
Жена улыбнулась и прижалась ко мне щекой.
В окна застучал крупный дождь.
Вдали, над Иорданской долиной, небо начинало светлеть.
Скоро уже евреи и арабы, европейцы и китайцы, американцы и корейцы наполнят жизнью банки и университеты, компании и лаборатории, заводы и магазины, рестораны и музеи.
В Иерусалиме начнется новый день.

КОНЕЦ

1993

* Сулейман и Ханан - арабские имена, то же, что еврейские Шломо и Ханна. В русской транскрипции - Соломон и Анна.
* Кабланы - строительные подрядчики.