Триллер с элементами детектива. Роман "ГРЯЗЬ ЧИСТОЙ ВОДЫ"

ГРЯЗЬ ЧИСТОЙ ВОДЫ

Роман основан на событиях, реально имевших место в России. Громкие уголовные дела, связанные с ними, расследовались и передовались в суды до 2004 года. Но, разумеется, всякое сходство действующих лиц романа с реальными людьми является cовершенно случайным.

Часть 1.
УБИЙСТВА

Человек сидел, прислонившись к стене.
Огромное, нависающее над улицей окно старинного особняка давало отличный обзор.
В то же время его, сидящего в глубине комнаты и в полной темноте, заметить было никак нельзя.
Человек ждал. Сколько он себя помнил, за исключением полустершихся из памяти дней раннего детства, он ждал и привык к ожиданию.
Ждал конвоя.
Ждал, пока следователь наговорится по телефону.
Ждал на раскомандировке, на холодном ветру.
С нетерпением ждал шамовки.
Со счастливым предвкушением ждал, пока заварится чифирь, сваренный на туго свернутом в трубку обрывке простыни в камере предварительного заключения.
Ждал освобождения, чтобы снова на короткое время погрузиться в бешеную, полпьяна веселую круговерть вольной жизни.
Ожидание не доставляло ему ни малейших неудобств.
Он ни о чем не думал.
Он никуда не спешил.
Он ни о чем не беспокоился.
Просто ждал.
Сидел неподвижно, почти не мигая вглядывался в холодную темень за окном.
Комната, в которой он сидел, была огромной и совершенно пустой. Четыре стены, пол и потолок. Только пыль на полу и свисающий шнур с патроном, но без лампочки.
Придя, он застелил пол в углу большим куском полиэтилена и аккуратно разложил на нем новое дорогое пальто, кожаный дипломат, в котором удобно помещался автомат «узи» с запасными обоймами, и термос с крепким чаем.
Потом сел, все так же аккуратно поддернув брюки, на полиэтилен и положил автомат на колени.
На все эти шмотки, кроме, может быть, автомата, ему было плевать.
Долгие годы воровской жизни научили его равнодушию ко всему на свете и, в первую очередь, к вещам.
Но позже, если дело выгорит и придется уходить, внешний вид преуспевающего фраера будет очень кстати.
Судя по новеньким часам фирмы «Роллекс», было десять тридцать ровно. Он собирался ждать еще полчаса. Позже улицы опустеют и уйти безопасно уже не удастся. Рисковать он не собирался. Его новые хозяева платили не за риск, а за чистую работу.
В комнате было жарко. Одна из створок огромного окна была приоткрыта, и иногда с порывом ветра оттуда доносилось немного прохладного свежего воздуха. Люди, которые строили этот дом, тогда, после пожара Москвы, не экономили стройматериалов. Летом в гигантских комнатах было прохладно, а зимой тепло.
Потом, в конце века, новые хозяева поделили особняк на четыре квартиры, а после революции эти квартиры стали коммуналками, в которых кое-как существовало множество людей. Постепенно семьи старели. Детей было мало, а те, которые были, выбирались в изолированные квартиры, пусть даже и на окраины.
Теперь, в конце века, но уже двадцатого, одна из фирм, продающих недвижимость «новым русским», продвигаясь шаг за шагом по узким, но тихим и чертовски престижным переулкам центра Москвы, обратила внимание на особняк.
Уговорами и угрозами фирмачи расселили стариков из трех квартир и теперь вплотную занимались четвертой.
Потом будет ремонт, и в гигантские престижные квартиры снова вселятся те, кто способен за это заплатить.
Эксперимент закончился.
Человек не думал обо всем этом.
Истории не существовало для него.
Как и большинство людей своего времени и своего народа, он воспринимал свое существование как данность, не связанную ни с чем и ни с кем.
Эта данность началась, когда его несчастная шестнадцатилетняя мать (аборты были запрещены, государству, бездумно и бессчетно уничтожавшему своих граждан, нужны были солдаты и рабы) вышвырнула его в этот мир где-то на Южном Урале, и должна была закончиться когда-нибудь так же бессмысленно и бесследно, как продолжалась.
С фатализмом истинного зэка он приучил себя не думать об этом.
Фактически его существование должно было закончиться очень скоро, но он не знал об этом.
А если б и знал? Вывернулся и протянул еще немного?

* * *

Улицы были тихими в этом районе, и приближающаяся машина, судя по мягкому урчанию мощного мотора - дорогая иномарка, слышна была издалека.
Человек встал. Потянулся. Помассировал кисти рук и взвел автомат. Потом он опустился на колени. Теперь короткая толстая трубка - ствол «Узона» - находилась как раз напротив щели, из которой тянуло холодом.
Машина остановилась наискосок от окна, метрах в двадцати, как раз под фонарем. Некоторое время из нее никто не выходил, слышалась какая-то возня и смех. Потом вышел шофер, здоровенный амбал, державший одну руку в кармане, и придирчиво осмотрел окрестности. С противоположной стороны появилась женщина. Маленькая, изящная, в дорогих мехах, она шутливо замахивалась сумочкой на кого-то, еще сидящего в машине.
Потом он, наконец, появился.
Хозяин.
Высокий, худой, с буйной шапкой седых волос над смуглым восточным лицом. Опершись на машину, он неторопливо закуривал. Пальто было расстегнуто, и белая рубашка резко выделялась в свете фонаря.
Очередь тяжелых тупорылых пуль, которыми стреляет израильский автомат, отшвырнула его от машины, и он рухнул на спину, раскинув руки и ноги по черному замерзшему асфальту.
Пронзительный женский визг доносился с улицы, но убийца уже не интересовался ничем, происходившим за окном. Он аккуратно положил остро воняющий пороховой гарью автомат в полиэтиленовый мешок. Туда же швырнул стреляные гильзы. Мешок, аккуратно и плотно свернув, положил еще в один мешок. Принюхался. Положил завернутый автомат в дипломат. И, натягивая на ходу пальто, вышел из комнаты.
Как и положено хищнику, в темноте он двигался легко и быстро.
В полной тишине миновал длинный коридор со множеством дверей и повернул за угол. Там была огромная кухня, а за ней полуоткрытая дверь на черный ход, выходивший в проходные дворы.
Но добраться до этих дворов убийце было не суждено.
Человек, стоявший за углом коридора, одним резким движением левой руки воткнул ему в печень длинный острый стилет, сделанный из напильника, а правой могучим ударом кулака в замшевой перчатке сбил с ног и отшвырнул за угол.
Хрипя и давясь собственной кровью, он упал на пол, на спину, раскинув руки и ноги, как упал за минуту до этого тот, убитый им.
А его убийца повернулся на каблуках и исчез в темноте черного хода в путанице проходных дворов за ним.

* * *

Второго, который ожидал в машине, скромных «Жигулях-тройке», угнанных несколько часов назад, звали «Липа».
Почему «Липа»? Этого он уж и сам не помнил.
Липа и все.
Липа был обыкновенный, не очень удачливыйдомушник, и имел все шансы кончить свою жизнь на этапе, или в лагере, или, если на воле, в каком-нибудь сугробе, замерзнув по пьяни.
Или, наконец, но это уж самый лучший вариант, на койке, в сырой и мрачной палате противотуберкулезного диспансера.
Но..., в жизни иногда встречаются эти, с большой буквы, НО, времена вдруг переменились, и он, Липа, стал постоянным напарником и личным шофером наемного убийцы, «киллера», как теперь говорят на американский лад...
Киллер убивал.
Липа воровал машину, быстро и аккуратно менял номера, ждал в условленном месте и увозил напарника с места преступления.
И эта работа неожиданно оказалась как раз подходящей для бывшего вора.
Он быстро приобрел необходимый опыт.
Вообще стал другим человеком.
Отъелся, прибарахлился, вылечился от туберкулеза, даже пить и курить почти бросил.
Берег здоровье, откладывал деньги, надеясь со временем получить эстонское гражданство (он постоянно жил теперь в Таллинне, а в Москву приезжал только работать) и открыть там, в Эстонии, небольшой гараж или бензоколонку.
В этот, как позже оказалось последний, вечер, он, как всегда, сидел за рулем в машине, которую поставил в заранее выбранном месте, спокойно и зорко оглядывал пустынные улицы.
Прохожих, как и рассчитывал его напарник, было мало.
Собственно говоря, не было совсем, потому что в Москве стояли небывалые холода.
Почти тридцать мороза да еще с ветром.
Рано утром сегодня, приехав на Рижский вокзал в легкой куртке на искусственном меху (в Таллинне было около нуля), он успел продрогнуть, пока шел от поезда к зданию вокзала, и длинно выругался по этому поводу со знанием дела, помянув Мордовию.
Сегодня, хотя и за рулем, он был уже в толстом старом пальто с меховым воротником.
Ждал, пока все кончится.
Как обычно.
Появится напарник, можно будет, проехав быстро, но осторожно, километров сорок, бросить машину, пройти проходными дворами и тихими безлюдными улицами по заранее разработанному сложному маршруту до квартиры, которую снял он заранее, на целый год, но появлялся там редко, туманно рассказывая хозяйке про торговые дела.
Впрочем, платил аккуратно и щедро, а остальное ей, пожилой одинокой алкоголичке, было до фени.
На квартире придется посидеть недели две, может быть, четыре или пять , зависит от важности убитого.
Последнее время московская милиция исходила из того, что исполнители заказных убийств живут за границей и уезжают туда как можно скорее...
На самом деле, в маленьком Таллинне выйти на человека, уезжавшего на короткое время в Москву, было намного легче, чем в десятимиллионной, златоглавой.
Посидим, не проблема.
А там...
Как всегда на деле, Липа почти совсем не шевелился, словно не напарник, а сам он сидел в засаде, только включал, время от времени, и прогревал мотор.
Мотор работал, как часы.
Украв машину, Липа, как делал это всегда, поменял номера, проверил и отрегулировал мотор, сменил масло и залил полный бак горючего.
Люди, у которых он угонял машины, получив их обратно (а угнанные Липой машины, брошенные в ту же ночь возле какого-нибудь проходного двора,
со снятыми на всякий случай номерами, находили обычно на следующее утро), должны были, в сущности, быть ему благодарны.
Автослесарем Липа был исключительным.
Услышав выстрелы, он снова включил мотор и больше его уже не выключал, правую руку положил на рычаг переключения скоростей, левая на руле, нога на педали газа.
Подобрался.
Когда из узких ворот проходного двора, метрах в четырех впереди, появился НЕ ТОТ человек, Липа хотел тронуться с места, но замешкался, только на полсекунды...
Этого оказалось достаточно.
Человек, в руке у него был зажат большой крупнокалиберный пистолет с глушителем, достиг машины одним прыжком и открыл дверцу.
Не опуская оружия, сел на сидение.
И только уже усевшись, пистолет он упер Липе в бок, усевшись и закрыв дверцу, тихо, но с явственной угрозой сказал.
-- Поехали, поехали, Липа, чего стоять, стоять нам с тобой некогда!

* * *

Сергей Николаевич Баранов, председатель комитета при правительстве России (проще говоря, министр), проснулся, как всегда, рано, и, как всегда, по крайней мере, в последнее время это стало обычным, в отвратительном настроении.
Сильно способствовало этому настроению похмелье, привычное, но не становившееся от этого менее неприятным, состояние организма.
«И выпили-то вчера самую малость, тьфу, алкоголиком становлюсь к ядреней фене...»
С трудом разлепив глаза, он встал, от отвращения не глядя по сторонам, протопал на кухню и, достав из холодильника графин с брусничным квасом, приник к горлышку.
Брусничный квас, притом что похмеляться он не желал, считал, что похмеляются по утрам только алкаши, давно уже был для Баранова единственным спасением.
Бруснику, таежную, чистую, присылали друзья...
Настоящие, оставшиеся там, далеко, в Сибири, на Дальнем Востоке, которых не видел уже Бог знает сколько лет...
От кваса полегчало.
Шумело в голове, но желудок к горлу уже не подступал.
Все так же не глядя по сторонам, наощупь, Сергей Николаевич достал большую, иностранного производства, таблетку от изжоги, растворил в квасе, выпил с отвращением.
Подошел к окну.
Отсюда, с двенадцатого этажа, Баранов специально выбрал квартиру на высоте, открывался просторный вид на Москву, на заснеженные крыши, на улицы, с утра уже забитые машинами.
На остановке троллейбуса плотной маленькой толпой мерзли люди.
Это направо, а налево - спокойный, обширный, теряющийся в морозном тумане парк...
Деревья в снегу...
Смотрел пару минут, но сегодня даже это любимое зрелище не приносило душевного успокоения.
Когда через полчаса, после контрастного душа и массажа, который делал себе сам, чувствуя себя прилично, по крайней мере, физически, Сергей Николаевич вернулся на кухню, жена Аня была уже там.
Готовила завтрак, заваривала крепчайший, по цвету похожий на кофе, чай, хлопотала, сочувственно поглядывая на мужа.
Тут же сидел и Саша, Александр Петрович, водитель, охранник, доверенное лицо, почти что друг, с которым Баранов ездил пятнадцать лет.
Остальные, все, кто еще по родству или по долгу службы был в роскошной «правительственной» квартире, на кухню пока что не заглядывали.
Побаивались.
Ждали, пока «сам» уедет.
Баранов был и вообще-то крутенек, с утра же с ним особенно не стоило встречаться.
Аня поставила перед мужчинами вкусно пахнущую гречневую кашу со сливочным маслом, салат, сама не ела, сидела, подперев щеку, смотрела, как Сергей Николаевич ковыряется в тарелке.
-- Поберег бы себя, плюнул бы на это все!
Сказала, как всегда с утра.
«Это все», имелись в виду обычаи и порядки в верхушке чиновной Москвы, вынуждавшие мужа пить почти каждый день.
Саша, обычно ее поддерживавший, на этот раз промолчал.
Вздохнул только.
Баранов это заметил.
Когда уже спустились в машину и она тронулась, милицейская иномарка с мигалкой впереди, следом неприметная девятка - «жигули» с двумя специалистами, спросил, откинувшись привычно на спинку сидения.
-- Случилось что?
Саша медлил с ответом.
Вздохнул.
С преувеличенной осторожностью огибал неудачно припаркованный «Мерседес».
Поглядывал на шефа в зеркальце заднего вида.
Решился, наконец.
-- Рзаева убили. Вчера в одиннадцать. Мне Симонян звонил. Ночью еще. Как отпустили его с Петровки...
Замолчал, ожидая, что Баранов спросит о подробностях.
Но тот, как ни странно, молчал.
Проронил только.
-- Вот оно как.
И смолк, задумавшись.
Рот открыл только тогда, когда подъезжали уже к зданию комитета.
-- Сразу, как машину поставишь, зайди ко мне в кабинет.
И снова, на этот раз уже окончательно, замолчал.

* * *

И в кабинете он тоже молчал.
На лестнице только, в такой момент, когда считал, что подслушать его трудно, сказал тихо.
-- Ружье и «жигуль».
Повторять не потребовалось.
Саша отлично понял, о чем идет речь.

* * *

Люди, сидевшие в потрепанном джипе - «чероки», припаркованном недалеко от парадного входа в министерство, переговаривались тихими голосами.
Один из них, у него был бинокль, маленький, но чрезвычайно сильный, успел бросить взгляд на лицо Баранова, когда тот проезжал мимо.
Второй, сидя на заднем сидении джипа, приложил к уху один наушник из пары, послушал несколько секунд и кивнул головой удовлетворенно.
Сложное электронное устройство с фотоэлементами, усилителями, компьютером и лазерами, лучи которых были загодя направлены на окна барановского кабинета и приемной, где сидела строгая министерская секретарша, работало отлично.
Ничто теперь не мешало подслушивать все разговоры, которые там происходили.
-- Как думаешь, знает уже? -- спросил первый.
Второй пожал плечами.
-- Не знает, так узнает.
Первый кивнул головой.
Некоторое время он молчал.
Сидел, расслабившись, и время от времени оглядывал в бинокль окрестности.
Делать было совершенно нечего.
Только ждать, а ждать он не любил.
Знает или нет? Вот в чем вопрос.
Кроме лазерной системы подслушивания у второго, того, который сидел на заднем сидении, тут же рядом была еще маленькая, не крупнее, чем два спичечных коробка, сложенных торцами, радиостанция «Уоки-токи», для связи голосом на близкие расстояния, и еще одна, покрупнее, для переговоров с начальством, если потребуется.
В карман куртки был засунут плоский, похожий на калькулятор, приемник, ловивший сигналы маячка, который он собственноручно, с помощью маленького пневматического пистолета с длинным отделяющимся стволом и оптическим прицелом вогнал в протектор барановского «членовоза».
Приемник был включен и готов, как только машина с маячком начнет двигаться, подать звуковой сигнал.
Все было готово.
-- Вошел в министерство!
Доложил человек с биноклем и второй, надвинув на голову наушники, удовлетворенно откинулся на спинку сидения.
Шаркающие слегка шаги Баранова.
-- Доброе утро, Матильда Тихоновна!
-- Здравствуйте, Сергей Николаевич!
Скрип стула.
Уверенный топот водителя.
Объект в кабинете. Слышимость хорошая. Время пошло.

* * *

Человек с биноклем очевидно скучал.
Разглядывал улицу в бинокль, но смотреть там было особенно не на что.
Первое время сидел более или менее спокойно, потом принялся ерзать по сидению и, наконец, стал насвистывать, с вариациями и чрезвычайно фальшиво, мелодию известной песни «Я тебя слепила из того, что было.»
Второй, управлявшийся с электроникой, этого уже не выдержал.
-- Будь добр, -- сказал он, -- сходи, подыши свежим воздухом, осмотришься заодно.
Первый с видимой радостью поспешно вылез из машины.
Второй неодобрительно смотрел ему вслед.
«Набрали на операцию детский сад... Полдня в мягком кресле высидеть не может! А если б как мы? Трое суток в скалах под палящим солнцем!»
Он пожал плечами и поправил настройку подслушивающего устройства.
В кабинете Баранова шло совещание.
Ничего интересного, но он слушал, просто так, на всякий случай.
Слушал и одновременно смотрел в окно.
Человек, отпущенный прогуляться, вел себя, как старшекласник, сбежавший с уроков. Глазел на девушек, остановился у киоска и полистал газеты. Улыбался широко.
Второй удовлетворенно кивнул. Неплохо. Заподозрить такого балбеса в чем бы то ни было трудно.
Совещание между тем закончилось.
Какая-то женщина принесла чай.
-- Придется мне прилечь, чувствую себя не очень... Вы, пожалуйста, никого не пускайте. И к телефону не зовите!
Голос у Баранова был и в самом деле измученный. Женщина обеспокоилась.
-- Вызвать врача!?
-- Не стоит, полежу, таблетку я уже взял...
-- А если не поможет?
-- Если не поможет, тогда и вызовем.
Ушла. Закрыла дверь.
«Что-то задумал? Или на самом деле заболел? Или все же задумал?! Но что? Даже если знает.»
Тихо открылась дверь. Закрылась так же тихо.
Пришел кто-то?
Но в кабинете было совершенно тихо...
«Ушел Баранов? Куда, зачем?»
Тишина беспокоила. Достал приемник сигналов автомаяка. Маленький кружок на дисплее равномерно пульсировал, машина стояла на месте...
Когда зачирикал вызов радиостанции «уоки-токи», он даже вздрогнул.
Напарник, прислонившийся к столбу наискосок от министерства, был отлично виден. Говорил, приложив коробочку ко рту.
-- Объект, переодетый, выехал на «жигулях» девятке вишневого цвета...
Не стал даже тратить времени на ответ, бросив приемник одним движением, перекинул тело на переднее сидение.
Завел мотор и тронулся с места.
У столба притормозил, чтобы напарник мог впрыгнуть на переднее сидение, и снова рванул, не дожидаясь, пока закроется дверь.
Выдохнул тихо.
-- Куда поехал?
-- Прямо!
-- Догоним?
-- От светофора зависит, там светофор у выезда на проспект.

* * *

Баранов ехал быстро, часто поглядывал в зеркало заднего вида.
При выезде на проспект, там, где надо бы было свернуть направо, к Москве-реке, он повернул налево и через пару кварталов опять налево. Так сворачивал еще несколько раз.
Дважды ему показалось (а может, и не показалось, скорее всего, не показалось), что видит сзади отделенный двумя или тремя машинами один и тот же потрепанный джип цвета «металлик».
Слежка?
Он был к этому готов.
Как всегда, в минуту опасности страха не чувствовал, только возбуждение.
Иван Николаевич был человеком азартным и храбрым, по-настоящему храбрым.
Свернув в очередной раз на длинную, слегка изогнутую улицу, притормозил и, круто, с визгом, повернув, въехал в узкую подворотню.
Сделал круг по двору и остановил машину правой дверцей напротив въезда во двор.
Вздохнул глубоко, потом повернулся резко и вытащил с заднего сидения двустволку двенадцатого калибра.
Одним ловким движением переломил ружье и снова закрыл, убедившись, что из обоих стволов высовываются медные новенькие жопки гильз с кругленькими капсюлями по центру.
Несколько раз повернув рукоятку, опустил стекло.
Лицо перекосила короткая злая улыбка.
Могли следить, но могли и охотиться.
Ладно, посмотрим!
Баранов и сам был охотником заядлым. С двустволкой этой, вертикалкой, чок/получок, заряженной свинцовыми пулями в пластиковой оболочке, ходил и на лося и на кабана.
Посмотрим.

* * *

Все его действия оказались ошибочными, но знать об этом Баранов, конечно, не мог.
Человек, сидевший за рулем джипа, был настоящим профессионалом.
Вывернув из-за поворота и увидев перед собой довольно длинную пустую улицу, он мгновенно, в доли секунды, оценил ситуацию, затормозил и сдал назад.
Вернувшись за угол, кивнул напарнику.
-- Свернул куда-то, глянь!
Объяснять не потребовалось.
Человек с биноклем выскользнул из машины, метнулся к углу, прижал ко рту коробочку радиостанции.
-- Пусто. Проверяю подворотни.
Неторопливо, присматриваясь, двинулся по правой стороне улицы.
Первый дом, второй, третий, стоп, третий подходит.
В подворотню из осторожности не пошел.
Дом был старый, подъезд мог оказаться сквозным... Хорошо бы.
Через несколько секунд уже выглядывал осторожно сквозь щель между неплотно прикрытыми дверьми.
Отступил на полшага, нажал кнопку передатчика.
-- Машина во дворе, объект в машине, ждет.
-- Хорошо. Очень хорошо!
Второй в кабине джипа удовлетворенно откинулся на спинку сидения.
Еще в начале погони они связались с начальником, маленьким, рыжим и уродливым человечком, сидевшим, словно паук в стеклянной банке, в огромном и светлом кабинете, уставленном антикварной мебелью, в самом центре города.
Вызвали подкрепление.
Каким бы лопухом ни был министр Баранов, но был он явно обеспокоен (на это, собственно, и рассчитывали, планируя всю операцию). Слежку, тем более, на такой заметной машине, как «Чероки», увидеть был просто обязан.
С одной стороны, это было хорошо.
Лишний раз пугало «объект».
С другой - даже последний лопух, если находится в здравом уме, на конфиденциальную встречу с «хвостом» не поедет.
Следовательно, министр должен быть уверен - от хвоста удалось оторваться.
Для этого нужна была еще одна машина, лучше две, но на такое изобилие рассчитывать не приходилось.
Сейчас эта вторая машина была уже близко, сворачивала с Садового кольца.
Нужны были буквально минуты, пять или семь, чтобы она успела включиться в игру. Маневр Баранова эти минуты давал.
Человек в кабине джипа расслабился и неожиданно для себя принялся, так же фальшиво, как и напарник утром, насвистывать мелодию: «я тебя слепила», заметив, что свистит, оборвал себя с матюком.
-- Вот еще срань е... привязалась!

* * *

Покружив еще по городу, слежки он больше не замечал, Баранов повернул обратно к зданию министерства, не доезжая кварталов пять или шесть, остановился недалеко от двери маленького кафе.
Вошел уверенно, не оглядываясь.
Следившая за ним машина проехала чуть дальше, развернулась, стала возле тротуара.
Через несколько секунд сидевший в ней человек по рации уже докладывал обстановку.
-- Понял. -- Ответил тот, что был за рулем, и сразу же повернул к тротуару.
-- Приступай к фотоохоте!
(Что означало - фотографировать всех подряд, входящих в кафе и выходящихоттуда.)
Когда машина остановилась, человек с биноклем пошевелился выходить.
-- Сиди, я пойду!
Сидевший за рулем застегнул меховую куртку и надвинул поглубже шапку.
Холода он не любил.
Привык к жаре.
Добавил, повернувшись к напарнику.
-- Тебя он заметить мог, когда на машине проезжал.
-- Сомнительно. -- Попытался возразить человек с биноклем.
-- Сомнительно, да, но не исключено, а береженого... Сам знаешь!

* * *

Баранов сидел в углу и сосредоточенно, не глядя по сторонам, ел мороженое.
Ждал кого-то. Это было так явно заметно, что вошедший еле удержался, чтобы не пожать плечами.
Вздохнул.
С тех пор, как в девяносто первом его уволили из ПГУ, работать приходилось большей частью против таких лопухов.
Легко, но...
Сел за соседний столик и улыбнулся юной длинноногой официантке.
-- Кофе тройной и пару пирожных, как всегда.
Девушка автоматически улыбнулась в ответ.
Кафе было крошечное, шесть столиков и диванчики вдоль стен.
Шторы опущены.
Рассеянный, успокаивающий свет зеленых маленьких ламп.
В углу телевизор, демонстрирующий видеоклипы.
Звук приглушен почти до нуля.
Уютно.
В другом углу, напротив, три девушки, почти еще девочки, лет шестнадцать - не больше, щебетали о чем-то своем.
Внезапно Баранов резко поднял глаза.
Опустил их тут же, но женщина, вошедшая в кафе, хороша она была необыкновенно, высокая, стройная, с зелеными огромными глазами и золотыми волосами, наткнувшись на этот взгляд, приостановилась даже.
Потом опомнилась.
Прошла неторопливо вглубь комнаты, села за столик, заказала кофе...
Баранов, подчеркнуто не глядя на нее, доел мороженое.
Выйдя вслед за ним из кафе, отставной ГБист поднес ко рту радиостанцию.
Со стороны это выглядело так, словно он покашливает в рукав.
-- Красавицу сфотографировал?
-- Конечно, во всех ракурсах. Одетой, к сожалению, но это от меня не зависит.
-- На чем она приехала?
-- Старинная БМВ. Сразу же уехала. Извозчик, наверное.
-- Я буду ждать и пойду за ней. Вы на подхвате, если возьмет машину. «Чероки» сопровождает объект.
Все всё поняли?!

* * *

К шести часам вечера, ко времени экстренной связи, о которой Баранов предупредил своим появлением в кафе, народу в кабинетах и коридорах министерства почти не осталось.
Баранов догадывался, конечно, что телефоны его, да и кабинет, в котором сидел, могут прослушиваться.
Неторопливо спустился вниз на третий этаж, зашел в маленький кабинет сотрудницы, за которой приударял недолго в позапрошлом году.
С тех пор у него и остался ключ.
Юрьев был, как всегда, точен, позвонил ровно в шесть.
-- Про Рзаева знаешь?
-- Знаю уже.
Несколько секунд помолчали.
Рзаев был старым другом.
Но... что можно сделать, все там будем. Разве водки выпить за упокой души, если уцелеть самим удастся.
Баранов заговорил первым.
-- Совещание завтра.
У «гномика» на даче.
Меня пригласили, но я не поеду, больным скажусь. Тебе надо попасть.
Посмотришь там!
Думаю, неспроста все это, думаю, лапу хотят наложить...
Как считаешь?
Юрьев молчал очень долго.
Сказал, наконец.
-- Там увидим.
Повесил трубку.

* * *

К себе в кабинет Баранов поднимался медленно.
Плечи опущены.
Смотрел упорно, сам того не замечая, под ноги.
Встреть его кто-либо из сотрудников министерства в эту минуту, могли бы и не узнать.
Пять лет проработал Сергей Николаевич тут, в Москве, и все пять лет, как бы тяжело ни шли дела, он держался орлом.
Ходил по коридорам, расправив плечи, где шуткой, а где и матом, подбадривал сотрудников.
Не пропускал ни одного смазливого личика, ни одной кругленькой попки, чтобы не улыбнуться, не сказать изобретательный комплимент, а то и пригласить куда-нибудь, на дачку, на шашлыки с коньяком.
Сотрудницы министерства, приглашенные и не приглашенные, шушукаясь в курилке, неизменно приходили к выводу, что наш «дуб таежный» в свои шестьдесят покрепче многих сорокалетних.
И в смысле коньяка, да и во всех остальных тоже.
«Дубом таежным» за глаза называли его в министерских коридорах, имея в виду вовсе не глупость, за дурака министра не держал никто, а удивительную человеческую прочность, умение и решимость стоять на своем, какие бы ураганы ни бушевали вокруг.
Прозвище это, доложенное верным Сашей, вызывало у Сергея Николаевича глухое раздражение.
Не тем вовсе, что сравнивали с деревом.
Сергей Николаевич деревья любил, а к дубу и вовсе относился трепетно, в редкие свободные минуты, совсем свободные и от работы и от баб, лучшим отдыхом считал побродить среди вековых дубов, необхватных, приземистыми казавшихся от толщины, древних до того, что видеть могли, быть может, не только бояр, съезжавшихся на коронацию Петра и Ивана, двух малолетних царевичей, младших сыновей Алексея Михайловича Тишайшего, но, как знать, и польские отряды, пробиравшиеся к Троице-Сергиевой лавре, и даже Годунова.
Маленький, чудом сохранившийся островок таких дубов он, еще в девяносто втором, самом тяжелом году, нашел в Подмосковье.
Не прозвище само по себе раздражало.
Раздражали сотрудники москвичи, руководившие добычей золота и алмазов в огромной стране, не выезжая из столицы, дальше Сочи и Коктебеля, разве что в краткую полупьяную инспекционную командировку.
В противном случае знали бы, что дуб не растет в сибирской тайге и в Якутии, тем более, на Колыме.
На Дальнем Востоке, в Читинской и Амурской областях, где тоже добывают золото и серебро, там да, дуб там растет, но вид имеет густого, никак не выше человеческого роста, кустарника.
Только листва особенной формы, а по осени и особенного, золотисто-коричневого цвета, которую эти кусты не сбрасывают до самой весны, пока не вырастет новая, подсказывает - это все-таки дуб.
Сам Баранов, хоть и родился в Москве, в ни на минуту не затихающей «на тридцать восемь комнаток всего одна уборная» коммуналке, с Сибирью и Дальним Востоком был знаком хорошо.
В пятьдесят пятом, свеженьким инженером, распределился на Колыму в Дальстрой.
Застал еще лагеря.
Опустелые более, чем на две трети, но действующие еще, еще с колючкой, прожекторами и вохрой.
Закрыли большинство лагерей уже при нем.
Видел Баранов и знаменитые перевалы, через которые свежих зэков, одетых в вытертые бушлаты, везли в открытых грузовиках, в тракторных санях, плотно набив в кузов.
Везли по многу часов сквозь тьму и мороз ранней полярной зимы, так что в ветреные дни живыми доезжали далеко не все.
Много чего видел Сергей Николаевич.
Позже, в Амурской области, видел бульдозеры «Катерпиллер», круглосуточно ревущие на пониженной передаче дизелями немыслимой мощности.
Выхлоп от дизелей, словно дым гигантского пожара, висел в безветрии над полигоном, придавленным к земле амурским сорокаградусным морозом.
Слой за слоем сдирали «Катерпиллеры» землю, вместе с камнями, кустами, деревьями, всем.
Сдвигали поближе к драге в кучи, холмы, горы того, что на прозаическом языке отчетов называется золотоносной породой.
Это было зимой, а поближе к весне начинались настоящие пожары, загорался дубовый кустарник, листва и тонкие ветви которого за зиму высыхали, как порох на солнце, сверкавшем в прозрачном таежном воздухе.
Солнце в приамурской тайге было особое, такое, что зимой, в середине дня, в обычный для этих мест тридцатиградусный мороз снег начинал таять на крышах.
Под окнами стучала капель.
Летом, во влажной жаре, похожей на сочинскую, в неисчислимом множестве луж и болот плодились комары и мошка, маленькие кровососы тучами закрывали солнце.
Тогда начинался промыв, бешеная, без отдыха и передышки работа, когда долины чистых и звонких, богатых деликатесной рыбой таежных речек на глазах превращались в глинистые болота, длинные и узкие, заваленные поломанными кустами и деревьями, занесенные породой, которую драга жевала и жевала, пропускала через приборы, выплевывала, пережевав, предварительно оставив взамен изуродованной земли тощие килограммы золота.
Глядя на все это, Баранов морщился, как от зубной боли, но поделать ничего не мог.
Золота, золота все больше, как можно больше золота требовалось Москве.
Золота, чтобы поддерживать сирийцев, угандийцев, ливийцев, кубинцев, еще Бог знает, кого.
Золота, чтобы подкармливать обитателей соседних, привилегированных бараков, великого социалистического лагеря.
Золота, чтобы воевать в Анголе, Мозамбике, Афгане.
Золота, золота, золота...
В прежние времена земля довольно быстро промерзала, слой сезонной мерзлоты на сорокаградусном малоснежном морозе смыкался со слоем мерзлоты вечной, и работу приходилось прерывать до весны.
Потом американцы, сталкивавшиеся с этой проблемой на Аляске, стали поливать землю пластиковой пеной.
Пена укрывала землю, как толстый, неопределенно серого оттенка снег, защищала от холода, не давала промерзнуть, и бульдозеры ревели до самой весны.
Сергей Николаевич, который, как оказалось, умел не только ставить на колеса изуродованные дикой эксплуатацией грузовики и трактора, охотиться, глушить спирт с чифирем и брать на горло приисковую рабсилу, крутую смесь алкоголиков, шлюх, бывших и будущих зэков, неудачниц, злостных алиментщиков и тихих, беспаспортных бичей, но и читать на трех языках «о чем никому на прииске не рассказывал, конечно», Сергей Николаевич прочитал про пену.
В Хабаровской библиотеке «крупно повезло» сумел разыскать нужный журнал на немецком, из которого стало ясно.
Подходящая пена производится в ГДР.
Поехал в Москву.
Две недели ходил по кабинетам этого самого здания, торчал в приемных, унижался, скандалил, выбил-таки необходимую малость валюты и на следующий же год прославился по отрасли небывалым, не на проценты, а в полтора с лишним раза, перевыполнением плана.
С этого и началась карьера.
Большая карьера!
Будь она неладна.

* * *

В девяносто первом он долго не соглашался принять этот пост.
Не соглашался, но и не отказывался.
Думал.
Знал, система добычи драгметаллов в стране разваливается на глазах.
Знал и, почему разваливается.
И, туда бы ему и дорога, и хрен бы с ним, с золотом этим проклятым, не приносившим России ничего хорошего!
Но!
В отличие от чиновников, по двадцать и тридцать лет руководивших добычей из Москвы, Баранов знал, и они, как живые, стояли перед глазами, людей, сотни людей, которых знал лично, тысячи и десятки тысяч северян, с которыми был связан, так или иначе, для которых конец добычи означал конец всего.
Конец жизни.
Знал и другое. Приняв высокий пост, примет на себя, на совесть свою, груз ответственности за этих людей.
Надеялся, до самого последнего дня надеялся - найдется другой, рискнет.
Потом его вызвал президент.
Дело было в воскресенье, под вечер.
Другого времени у только что победившего президента не оказалось.
На улицах было тепло, на редкость, осень медлила в том году.
Президент, еще не обрюзгший, не постаревший, не окруженный со всех сторон нынешней воровской шайкой, ни в чем не сомневающийся президент новой страны, которой вот-вот предстояло родиться, стоял у распахнутого окна.
Баранов его знал уже давно, много лет, по Уралу.
Были на ты.
Поздоровались.
-- Берись, Сергей Николаевич! -- Сказал тогда президент без предисловия. -- Берись, больше некому!
-- Разваливается все. -- Мрачно ответил Баранов. -- Все же разваливается! Вот я приму отрасль, а будет ли что сдавать? Будет ли через десять лет добыча золота в России?
-- А что, неужели так плохо?
Спросил было президент, но, не захотев слушать ответ, остановил его взмахом руки.
Долго молчал.
Сказал, наконец.
-- Будем делать, что сможем.
Потом, после паузы, словно не продолжая разговор, а отвечая самому себе, добавил.
-- Больше некому.
Так состоялось назначение Баранова, так взялся он за проклятую эту работу.
Проклятую отрасль.
Баранова губила серьезность. Страсть, с которой он отдавался всему, что делал. Cовесть.
Беспощадная, наедине с собой, трезвость оценки своих поступков.
Мог же кататься в членовозе, спокойненько посиживать в роскошном кабинете.
Писать мало что значащие бумажки и ждать пенсии.
Присутствовать при развале...
Другой бы мог.
Его губила добросовестность, а отрасль - проклятие рабства, тяготевшее над ней.
Вся она целиком, прииски, рудники, инфраструктура, традиции, отношения людей, все было создано в эпоху рабства, в эпоху супердешевой рабочей силы, на костях миллионов бессловесных лагерных номеров.
Тогда, в легендарные времена, которые Баранов еще чуточку успел повидать, золото шло и шло непрестанным потоком, навстречу транспортам с обреченными на медленную и мучительную смерть людьми.
Даже полусвобода, наступившая в пятидесятых, обернулась для золотодобычи смертельной болезнью.
До поры до времени, накачивая в отрасль все больше средств, ее загоняли внутрь.
Себестоимость золота росла, но это была себестоимость в деревянных, маловажная себестоимость.
А золото, которое удавалось добыть, как обычно любой ценой, золото было настоящим, «всеобщим эквивалентом».
Себестоимость росла, инфраструктура ветшала...
В девяностых наступила свобода.
И крах.
С этим крахом боролся Баранов, боролся месяц за месяцем, все больше чувствуя, что усилия его не дают ни малейшего результата.
Даже то полезное, что удавалось пробить сквозь липкую паутину чиновничьих связей и интересов, исчезало там, где-то в необъятных и нищих бездорожных просторах, где каждый районный, тем более, областной начальник мнил себя едва ли не президентом независимого государства.
Хуже того, почти что был президентом или даже царем.
Умирали прииски и шахты.
За ним умирали поселки и целые города.
Те, кто помоложе, решительные и дальновидные, убегали на материк, бросая квартиры и имущество, те, кто постарше, для кого отъезд оборачивался полным жизненным крахом, оставались, ежедневно ожидая того, что в полярной ночи выключатся в одночасье электростанции и теплоцентрали...
Умирали даже те прииски, где добыча была рентабельной.
Окруженные бесплодными ледяными пустынями, непроходимой болотистой тайгой, живущие только одним, добычей, получающие все необходимое с «большой земли» за короткую северную навигацию, они могли добыть золото, могли даже заплатить несусветные налоги, которыми дорвавшиеся до власти чиновники душили страну.
Обеспечить существование громоздкой системы, в конечном счете основанной на насилии, которая раньше обеспечивала их всем необходимым, гнала по рекам и морям в нерентабельные рейсы целые корабли, вынуждала водителей рисковать жизнью на гиблых зимниках, этого прииски не могли.
Не мог никто теперь.
А людям, которые управляли страной так же, как и раньше, так же, как и всегда, в сущности, было на них наплевать.
Бывали дни, целые недели даже, когда Баранову уже с утра хотелось одного только, напиться и обо всем забыть.
Тогда, в это тяжелое время, он и встретил Рзаева, старого приятеля, вместе с которым начинал на Колыме.
На кухне у Баранова, на двенадцатом этаже, они просидели полночи.
Говорил в основном Рзаев.
-- Сейчас ты министр.
Сказал он.
-- Хорошо, очень хорошо. А завтра что? Завтра тебя съедят, разве нет?
Баранов не отвечал. Налил еще по одной. Смотрел в окно.
Там за окном, в густом тумане, лежал город. Квадратные километры крыш, сырых и равнодушных.
Одиноко вспыхивала реклама.
-- Допустим.
Согласился он, наконец.
-- Съедят и не подавятся даже, и что? Что я могу сделать?
-- Многое можешь сделать, ты же министр.
Сергей Николаевич отставил стопку.
-- Взяток брать не буду.
Рзаев пожал плевами.
-- Конечно, конечно не будешь, да у меня и денег таких нет министру взятки давать.
Клерку какому-нибудь третьеразрядному еще наскребу, может быть...
Рзаев вздохнул и... подмигнул, улыбнулся.
-- Есть у меня одна идея.
Честно скажу тебе, Сережа, идея что надо, закачаешься, другому я бы о ней не сказал, конечно.
Тебе скажу.
Баранов не отвечал, поглядывал внимательно, очень внимательно.
-- Но сначала надо нам с тобой с Захарычем, с Юрьевым встретиться.
Ты как?
Уколол Баранова коротким острым взглядом.
Баранов спросил только.
-- А что, он еще в Москве?
-- В Москве.
Ну, а куда бы он девался из Москвы?
Живет помаленьку.
Гм. Помаленьку? На Юрьева это не было похоже, помаленьку...
Так началась вся эта история.
Началась, а теперь начинала заканчиваться.
Рзаева убили, на них с Юрьевым шла, он это чувствовал, охота.
Переменить бы прошлое!
Но прошлое изменить нельзя!
Сергей Николаевич остановился даже, поднял голову, гордо расправил плечи.
Прошлого изменить нельзя, а будущее... Еще посмотрим!
* * *
Вечером, это получилось уже ближе к ночи, сначала звонил, а позже ездил по бывшим приятелям, организовывал приглашение, вечером Юрьев заехал к любовнице.
Дом на окраине Москвы, в котором она снимала квартиру, был стандартный, панельный, девятиэтажный.
Машину поставил за углом, метрах в двухстах от нужного подъезда, за последние годы пришлось обучиться всем этим штучкам.
Впрочем, пройтись по морозцу оказалось приятно.
Снег, начинавшийся было с утра, так и не пошел, но воздух к вечеру стал чистым и свежим.
В одном, потом в другом, третьем, четвертом месте появлялись в разрывах облаков крупные, ласково подмигивающие звезды.
Последний раз, подумалось ему... Очень может быть, что в последний раз.
А жаль.
Дверь подъезда болталась на одной петле.
Внутри ощутимо пахло мочой и кошками.
Стараясь не дышать, он поспешно направился к лифту, надеясь, что тот работает.
Работал, к счастью.
Почему, ну почему она всегда снимает квартиры в таких трущобах?
Вот баба упрямая...
Потом он вспомнил, что этот раз, скорее всего, последний, пожал плечами.
Какая ни есть.
Поднимаясь на лифте, еще не знал, скажет ли ей об этом...
Здравый смысл подсказывал - говорить не следует.
-- Ты? -- Удивилась женщина. -- Так поздно.
-- Проблемы. -- Ответил он. -- Потом расскажу.
Знал, что расспрашивать его она не будет.
Вообще редко о чем-то спрашивала, ждала, пока сам расскажет. Такие между ними установились отношения.
На это раз тоже, подняла только глаза и спросила.
-- С Барановым?
Коротко кивнул головой.
Ночью долго не мог заснуть.
Думал, лежа с открытыми глазами, чувствуя боком прикосновение теплого молодого тела.
Предупредить или нет?
Понимал, что предупреждать смертельно опасно, что рисковать не стоит.
Так и решил поступить, промолчать и все, и с этим заснул, но позже, утром уже, последний раз, на самом деле последний, сжимая в объятиях молодое красивое тело, все же не выдержал.
Убийство Рзаева было, скорее всего, связано с их совместным бизнесом.
Скорее всего.
Для женщины, которая лежала рядом, положив голову ему на плечо, это означало смерть.

* * *

Средние, те, кто ворочал миллионами, сотнями тысяч долларов, работали через банки. По факсам и модемам.
Если уж было надо встретиться, что-то серьезное обсудить, собирались в ресторанах, старых или новых, открывавшихся почти каждый день.
Запивали икру легким сухим вином, а мясо красным, терпким и густым.
Равнодушно, полуулыбаясь, оставляли несообразно огромные чаевые.
Мелочь, кто торговал ящиками и блоками, да и воздухом, продать, купить, обменять, не брезговали, ютились по забегаловкам-пивным, кафушкам и чебуречным, издалека чувствовавшимся по сытному запаху жареного мяса и теста.
По хорошей погодке толклись запросто у ларьков, потягивали пиво с рыбкой.
Самые крупные, экспортировавшие и импортировавшие на сотни миллионов, встречались, более или менее регулярно, «У Энди», в закрытом, тщательно охраняемом клубе.
Там, среди толстых покойных штор, в которых рассеивался и умирал любой солнечный свет, горели на столах красивые свечи под маленькими разноцветными абажурчиками.
Там, у Энди, здоровались по имени-отчеству фамильярно вежливые официанты, советовали солидным тоном, как бы заранее понимая, что еда не главное, еда это пустяки: «Как раз сегодня лобстер неплохой....».
Собирались «у Энди» даже не торговать.
Нет, конечно, и покупали и продавали, но не эта торговля была важна.
Собирались «потереться» среди своих.
Перекинуться словцом-другим.
Нюхнуть!
Что, где, как идет?
Как выглядят, что говорят «киты», самые-самые, известные наперечет, через руки которых широким потоком уходило за рубеж все то, что качали в тундре, копали в горах, рубили и промывали в тайге, на просторах бесконечной убого-обильной страны.
Потом, вернувшись в контору, велев тщательно прикинутой и накрашенной секретарше никого не пускать, совсем никого, ну разве что Лужков приедет... «это шутка была такая: само собой разумеется, Лужков посреди рабочего дня в гости не ездил», вернувшись в контору, по полчаса размышляли, как, что и почему, и не лучше ли будет....

* * *

Эти собрались по старому - в баньке.
В баньке, на дачке.
Дачка была особая, с тех еще «ностальгических» времен.
Длинный, глухой, охраняемый забор, а за ним, в глубине, среди сосен, огромный дом, некрасивый, но просторный, со множеством комнат.
С обслугой.
Дачка была казенная.
То есть ничья.
То есть их.
Как бы и собственная, потому что пользовались ею, как хотели.
И как бы не собственная, ничейная, потому что платить за содержание или ремонт, или обслугу, или даже за жратву и воду, и электричество, не приходилось.
Мечта, а не дачка.
Коммунистический идеал.
Попарившись, сидели в предбаннике, угощались водочкой под разнообразную закусь.
Толстые, с обвисшими в разных местах безобразными голыми телесами, похожие на компанию старых подвыпивших педерастов.
Но нет, конечно, не гомики, спаси Бог.
Они и с женами уже давно....
Пили, жрали, рассказывали, матерясь, анекдоты с картинками, ржали, всячески старались не проявить друг перед другом все больше овладевавшее ими нетерпение,
Он не ехал.
Не ехал, гад, ждать заставлял, выпендривался.
И ведь не скажешь ему ничего.
До выборов.
До выборов ничего не скажешь.

* * *

Наконец, он приехал.
Попарился, не торопясь.
Водки принял на грудь.
Вроде как бы свой, свой в доску...
Заговорил неторопливо.
Крепкий мужик, еще не старый, перекормленный немного, а так ничего...
Краснорожий, с бульдожьими челюстями и большим лысым лбом, под вождя.
Но больше ничем на вождя не походил.
Разве что глазами.
Глаза были злобные, острые, как буравчики, и взгляд быстрый, колющий, словно у уголовника.
На самом деле не сидел никогда.
Даже при нынешнем режиме.
ТОТ, впрочем, тоже в лагерях и каторгах не бывал.
Не было лагерей-то у Николашки, а в каторгу за политику сажать, это уже позже, это он и придумал -- высоколобый.
Поймав этот взгляд, некоторые, самые осторожные, пошевелились слегка, почувствовали необходимость переглянуться.
Но переглянуться не решались.
Не в первый раз закрадывалась им мысль, что этот, ученый... тьфу, политолог, и выдумают же слово, политолог этот не так уж и прост.
Скрутит, скрутит в бараний рог...
Некоторые даже вздохнули...
Делать нечего!
Нечего было делать.
Как ни пыжились они, сидевшие в этой комнате, лоснящиеся, раскормленные, нетрезвые... как ни старались показать, что хозяева в стране пока еще они, как ни хватали жадно, ни прибирали к рукам все, что под эти руки попадалось... Да.
Все-таки, и они это хорошо чувствовали, власть уходила...
Появлялись новые люди.
Новые...
Такие же жадные, жестокие и беззастенчивые, но умные, подтянутые, образованные...
Новые...
И этот, краснорожий... болтун... политолог дерьмовый.
Вождь.
Вождь этот был их последней надеждой.

* * *

Положение сложное... Настроение избирателей... совершенствование организационных структур... Враждебность средств массовой информации... крепить единство... опыт братских партий...
Юрьев, сидевший в углу, за толстыми обвисшими спинами, без всякой натуги хранил на лице выражение сосредоточенного внимания, и, в то же время, умело пропускал речь вождя по краю сознания.
Он был совершенно седой, но крепкий еще в свои шестьдесят пять лет, и из этих шестидесяти пяти не меньше четырех (а четыре года, между прочим, это срок, который дают за приличную кражу) отсидел на различных партсобраниях-совещаниях-заседаниях, институтских, приисковых, трестовских, а с восьмидесятого года начиная, цэковских, на которых несли и несли выступающие такую вот ритуальную бредятину.
Была, конечно, и разница... разница большая, на те прежние собрания явка была обязательной.
На это, банное, он попал с трудом, до предела использовав старые связи.
Дело того стоило.
Вчера утром, когда узнал о том, что убили Рзаева, близкого, еще с институтских лет приятеля, а последнее время и компаньона, он почувствовал что-то такое, пустоту, что-ли, в животе.
Страх.
Не сразу и догадался, что страх.
На медведя ведь хаживал с одной бескурковкой. На шатуна, задравшего трех приисковых собак и чудом только не добравшегося до двух подростков, с испугу залезших на сосну.
Хоть и в тайге выросли мальчишки, а забыли от страха, что медведи по деревьям лазают лучше людей...
Медведя не побоялся, а тут...
Сидел спокойно, не подавая виду, что не слушает, но Рзаев, покойник, стоял перед глазами.
Ждал терпеливо.
Рано или поздно, закончив болтать, ублюдок этот, вождь, должен же был перейти к серьезным вопросам.
Туда, где они будут решаться, его, естественно, не допустят.
Не допустят и большинство присутствующих.
Кого-то, однако, допустят... И вот тогда, по составу допущенных можно будет определить, о чем пойдет речь...
Связано это вчерашнее убийство с сегодняшним совещанием или нет.

* * *

Ночью, приехав домой, спать не лег.
Ходил по пустым комнатам огромной квартиры.
Выпил чифиря, сваренного по таежной привычке.
Следовало.
Следовало принять меры, и срочно.
А что именно следовало делать, пока что не знал.
Следовало предупредить дочку, а еще?
Еще...
Так метался до утра.
Утром, решив все-таки ложиться спать, позвонил домработнице, чтобы не приходила.
Лег.
Сон не шел.
Встал и, сняв со стен, а был любитель, коллекционер заядлый, принялся заряжать все ружья, какие были в доме.
Закончив уже, задумался, отошел к окну, долго смотрел на пустынный, весь в снегу, переулок.
Потом повернулся и с удивлением оглядел патроны разного калибра, горками разбросанные по столу.
Что это я?
Достали, сволочи.
Неужели достали!?

* * *

Ситуация нравилась капитану Ложкину все меньше и меньше.
Женщина, сидевшая напротив, вовсе не была так глупа, как казалось на первый взгляд.
Не так глупа, как хотела казаться.
Она была красива хрупкой и бледной кукольной красотой и смотрела на мир широко распахнутыми глазами с фиалковым оттенком, похожим на тот, который отличает глаза новорожденных.
Так же точно и выражение этих глаз, как вначале показалось Валентину, было вполне бессмысленным.
Одета она была по последней моде и очень дорого, в этом Ложкин, повидавший за последние годы множество трупов, принадлежащих людям зажиточным или просто богатым, научился хорошо разбираться.
Все так, но когда она заговорила, образ богатой идиотки сразу же дал трещину.
Голос у нее был приятный, усталый и чуть хрипловатый, голос много повидавшего человека.
И говорила она вполне разумные вещи.
Полчаса назад, когда телефон зазвонил и трубку взял он, Валентин, потому что в комнате никого больше не оказалось, а это, конечно, было чистой случайностью, она сказала.
-- Могу я говорить с господином Яворским?
Именно так, с господином.
И этим своим вопросом вывела Ложкина из состояния приятного ничегонеделанья, которым сотрудники второго отдела МУРа (расследование убийств) могут наслаждаться очень редко.
Уже целых шесть дней в Москве никого не убивали!
Со статистической точки зрения ситуация была совершенно невероятной. Но очевидной. В Москве не убивали, и срочных дел у Ложкина не было.
Не было и причин сидеть у себя в кабинете, сосредоточенно глядя в окно.
Тем более, что ничего особенного, такого, на что стоило бы смотреть, там, во дворе МУРа не происходило. В принципе не могло произойти.
Обыкновенный пасмурный зимний день.
Скоро, сравнительно скоро он закончится и наступит вечер.
Такой же рядовой и пасмурный.
Потом ночь, и утро, и снова на работу, и так до пенсии...
Эти мысли, которые можно было, пусть и с натяжкой, назвать философскими, были Ложкину совершенно несвойственны и объяснялись, скорее всего, просто бездельем.
Бездельем, безденежьем, зимними ботинками, от которых, очень не вовремя, стала отрываться подошва...
Вздохнув, он отвернулся от окна и оглядел комнату, достаточно обшарпанную, с массивными письменными столами, шкафами, из которых торчали неопрятные папки, с графином, как и всегда зимой, стоявшим на подоконнике.
Летом графин приходилось убирать на шкаф, доставать оттуда его было не очень удобно, но на окне графин нагревался как раз до той, средней между холодной и горячей, температуры, которая безошибочно вызывает рвоту.
От графина и общей неустроенности земного существования мысли Ложкина плавно перешли к банке с растворимым кофе, которая лежала в ящике письменного стола.
« Воды вскипятить?»
И это была последняя спокойная мысль.
Именно в это время и зазвонил телефон.
Повезло.
Или, наоборот, очень не повезло.
-- Могу я говорить с господином Яворским? -- Повторила женщина.
Майор Яворский, любимый и единственный друг , не сидел в этой комнате уже десять месяцев, почти год.
С тех самых пор, как под давлением непреодолимых обстоятельств «злой судьбы, так он сам говорил» уволился из органов и перешел на службу в акционерное общество «Русь», фактически представлявшее собой крупнейшую в Москве мафиозную структуру.
Теперь Алексей работал у гангстеров, и Ложкину очень его не хватало.
Итак, какая-то женщина хотела поговорить с Яворским.
-- Нет, -- хотел ответить Ложкин, -- не можете. Но вместо этого спросил.
-- А кто его спрашивает?
-- Вы меня все равно не знаете. Он дал мне этот телефон и сказал звонить, если будет нужна помощь.
Женщина немного подумала.
-- Он дал еще домашний телефон, но там никто не отвечает.
Это последнее вполне могло быть правдой, жена Яворского, известный врач-гинеколог, одолеваемая пациентками, неведомо как узнающими номер, отключала телефон достаточно часто, а потом, иногда по нескольку дней, забывала включить.
В то же время совершенно очевидно было, что кому не попадя Яворский своих телефонов не дает.
-- Назовите мне его домашний телефон, -- сказал Ложкин.
Женщина замялась.
-- Хорошо, назовите три первые цифры.
Она назвала.
-- Правильно. Вы далеко от Петровки?
-- Не очень.
-- Тогда приходите прямо сюда, а я пока что попробую его разыскать.
-- Я... Я бы не хотела там у вас показываться.
Ложкин глянул в окно.
-- Что же вы предлагаете?
-- Я перезвоню вам через десять минут.
-- Дело ваше, если я его разыщу, что мне о вас сказать?
-- Скажите, что его разыскивает сестра Полины, двоюродная сестра.
-- Какой Полины? Полечки Сенчук?
-- Да, а вы...
-- Конечно!
Это меняет дело.
Это на самом деле совершенно все меняло.
Полечка Сенчук, специалистка по бухгалтерской экспертизе, с которой они, Яворский и Ложкин, нежно дружили, была убита при невыясненных обстоятельствах в позапрошлом году.
Раскрыть дело не удалось и в конце концов оно, как совершенно безнадежное, было сдано в архив.
Ни Яворский, ни сам Валентин смириться с этим не желали.
-- Найдем! -- Сказал тогда Алексей. -- Найдем! Хоть и через десять лет, хоть и через двадцать.
Что-то всплывет обязательно.
Ложкин промолчал, но думал он так же.
Всплывет.
Пока что, однако, не всплыло.

* * *

Они встретились в маленьком кафе недалеко от Пушкинской площади.
Лидия, Лидия Шахно, так ее звали, вертела в руках ложечку, тщательно избегая его взгляда.
Глядела она преимущественно в вазочку с полусъеденным мороженым.
-- Не знаю, с чего начать.
-- У вас какие-то проблемы, -- Ложкин глотнул кофе и вытянул ноги поудобнее. -- Начните с них.
-- Пропал мой муж, -- сказала она, наконец. -- Я думаю, его убили.
-- За что? -- спросил Ложкин.
Женщина слегка пожала плечами.
-- Не знаю. Наверное, это связано с бизнесом.
-- С каким бизнесом?
Ложкин пошевелил пальцами в правом ботинке.
Вроде бы, за то время, что он шел сюда с Петровки, снег набраться не успел.
Идти, правда, было недалеко. Он глубоко вздохнул.
-- Которым он занимался. -- Теперь она смотрела в окно.
-- А которым бизнесом он занимался? -- Совершенно спокойно спросил Ложкин.
-- Откуда я знаю?

* * *

Потом, наконец, она начала с самого начала.
Совсем недавно, в феврале, Лидии исполнилось тридцать шесть лет.
-- Никогда бы не подумал, -- вставил Ложкин.
Лидия пожала плечами, она привыкла к таким комплиментам.
Заботиться о внешности, ухаживать за собой, следить за весом, тщательно одеваться, а главное, относиться к жизни без лишних эмоций, так, чтобы не портился цвет лица, ее приучила мать.
Ей исполнилось тридцать шесть, и все, или почти все, чего она хотела от жизни, было достигнуто.
Лидия была хозяйкой дома в красивом, зеленом дачном поселке неподалеку от Ярославского шоссе, матерью двух дочерей и женой преуспевающего бизнесмена из бывших комсомольских работников, Игоря Шахно.
Чем занимался Игорь, она на самом деле не знала.
Не интересовалась никогда.
Зарабатывал много...
А на чем?
Это его дело.
Брак их был очень удачным.
И не случайно.
Лидия, выходя замуж, хотя и в девятнадцать лет, и уже беременной, смотрела на вещи трезво.
Муж должен работать, зарабатывать, зарабатывать много, в те времена это означало -- делать карьеру, комсомольскую, потом партийную.
Жена обязана вести дом.
Есть мужские дела, мужская сторона жизни, которая не должна касаться женщины, и женские проблемы, женская сторона, которыми мужчину не следует по возможности обременять.
Трезво оглядываясь по сторонам, она видела, что мужчин, подходящих для такого брака, в России почти нет.
Мужчины, попадавшиеся на глаза, в женские проблемы не лезли.
Они вообще ни в какие проблемы особенно не лезли.
В голову не брали.
Ничего.
Те же, чья голова была все-таки как-то повернута в сторону заработка, как правило, пили.
А Лидия панически боялась пьяных.
Примерно так, как другие боятся и ненавидят крыс или ядовитых змей.
Случайно встретившись с Игорем, освобожденным секретарем комсомольской организации института, в котором училась, она сразу, почти инстинктивно, поняла -- это именно то, что надо, и с изощренной, почти что шахматной расчетливостью сделала все необходимое, чтобы женить его на себе.
Полечка Сенчук, которая была младше на три года и с которой, единственной, Лидия, пусть и не очень искренне, обсуждала свои проблемы, сказала, правда: «Глаза у него какие-то, рыбьи, что ли».
Лидия не обратила внимания.
Мама, приехавшая на свадьбу, ей все-таки удалось выйти замуж за венгра и жила она в Будапеште, мама тоже была не очень довольна -- она надеялась, что дочка выйдет замуж за иностранца.
Лучше всего, за скандинава или немца.
Лидия не обратила внимания.
И оказалась права.
Игорь ее ожидания оправдал.
Он успешно делал карьеру в комсомоле, а после, очень вовремя почуяв, откуда дует ветер, организовал кооператив по продаже компьютеров.
-- Компьютеров? -- Переспросил Ложкин.
-- Компьютеров, да, но с тех пор много воды утекло.
Игорь зарабатывал.
Лидия вела дом.
Воспитывала детей.
Принимала гостей, встречала с обворожительной улыбкой, любезно поддерживала разговор, вкусно угощала, ни о чем не расспрашивала.
Никогда ни о чем.
Несколько дней назад, в очередной раз собравшись ехать за границу, Игорь предупредил ее, что надо собрать чемодан.
Вечером кому-то звонил, ему звонили, был обеспокоен, может быть, больше обычного, но Лидия не обратила внимания, бизнес есть бизнес.
Утром он уехал очень рано, она еще спала.
Но это тоже случалось...
-- Хоть и нечасто,-- добавила она, подумав.
Больше она мужа не видела.
Два дня он не ночевал дома и не звонил...
Лидия была обеспокоена.
Не очень сильно, такое случалось и раньше.
Особенно в марте.
Но вчера вечером ситуация резко изменилась, Игорь должен был вылететь в Тель-Авив.
Но не вылетел!
-- Откуда вы знаете? -- Спросил Ложкин.
Его загранпаспорт и билет на самолет лежали в ящике стола, на обычном месте.
Такого, чтобы Игорь пропустил загранпоездку... нет, раньше такого не было.
Лидия поняла, случилось что-то серьезное.
Очень серьезное.
Надо было что-то делать.
Но что?
Даже посоветоваться ей было не с кем.
Друзей у них с Игорем не было.
Как-то так получилось.
Поля, единственная родственница, с которой она поддерживала отношения, погибла в позапрошлом году.
Мама жила в Будапеште.
Обсуждать свои проблемы по междугороднему телефону Лидия категорически не хотела.
Утром она обзвонила все места, которые пришли на ум.
Морг, больницу «скорой помощи»...
Можно было, правда, обратиться в частное сыскное агентство.
Деньги у нее были.
Но...
-- А просто в милицию пойти? -- Спросил Ложкин.
-- А если он скрывается?!
-- Скрывается? -- удивился Ложкин.
-- Да, мало ли что могло случиться! Скрывается, а меня предупредить не сумел... А я...
В этот момент ситуация разонравилась Ложкину окончательно. Он допил кофе.
-- Ладно. А от меня вы чего хотите? -- спросил он спокойно, во всяком случае, так ему показалось, что спокойно.
Женщина уловила перемену в его настроении.
-- Я хотела посоветоваться с господином Яворским... И все. Он сказал мне когда-то, что будет помогать, и я... Я не знаю, что делать.
-- Я тоже не знаю. -- Ложкин немного помолчал, потом встал.
-- Если хотите, поедем к вам, посмотрим бумаги... Попробуем разобраться, чем занимался... занимается ваш муж. Тогда, может быть...
Он снова помолчал.
-- Если хотите, конечно.
Лидия тоже встала. Достала из сумочки ключи.
-- Я на машине.

* * *

Машина оказалась «Бьюиком-Ривьерой» золотистого цвета, на который даже здесь, в самом центре столицы, оглядывались прохожие, а дом -- новеньким двухэтажным минидворцом под красной черепичной крышей, в ухоженном (низенькие деревья были обложены соломой и укутаны в мешковину) плодовом саду.
В гостиной, на узорчатом паркете, стоял отлично отреставрированный старинный кабинетный рояль.
Старшая дочка Лидии занималась в училище имени Гнесиных.
-- Я их отправила к бабушке сегодня. На всякий случай. -- Пояснила Лидия.
-- Быстро вы.
Она пожала плечами.
-- Рейс удачно подвернулся.
Кабинет Игоря оказался небольшой комнатой на втором этаже, в которой не было ничего, кроме письменного стола, плоского, высокого шкафа и двух кресел.
По зимнему времени стало уже темновато и Лидия включила люстру.
Паркет заблестел.
Тщательно начищенные медные оконные рамы сверкали.
Отбрасывало блики стекло на письменном столе...
Под стеклом цветные фотографии.
Невысокий плотный мужчина с приятным лицом, которое портили холодные без всякого выражения глаза, улыбался, стоя на каком-то южном пляже.
Картинно целился из большого пистолета, который держал по-кoвбойски (двумя вытянутыми руками, чуть присев и отставив зад), на фоне пустынных гор, затянутых голубой дымкой.
Он же лежал на газоне в блаженном подпитии, придерживая на груди высокий стакан, из которого торчала соломинка.
Он же обнимался с высоким смуглым человеком в шортах и футболке.
Происходило это на фоне перистых пальм и высокого плоского здания, сверкавшего тонированным стеклом.
Видимо, господин Шахно любил отдыхать в теплых заморских странах.
Одна фотография выпадала из общего фона.
Была черно-белой и сравнительно старой.
Двое мужчин с охотничьими ружьями стояли среди заснеженных елок, картинно наступив, один левой ногой, другой правой, на здоровенного кабана, охотничий трофей, по всему судя.
-- Посмотрим, что там внутри.
Ложкин пододвинул два кресла к столу и кивнул Лидии на одно из них.
Женщина послушно села.
Но обыска не получилось.
Ящики письменного стола были пусты.
В верхнем лежал толстый красивый ежедневник немецкого производства, без единой записи, набор авторучек фирмы «Паркер» и междунароный паспорт господина Шахно, в который был вложен его же билет Москва -- Тель-Авив, аэропорт Бен Гурион, и обратно (Эль Аль, место в бизнес-классе).
В другом -- начатая пачка хорошей финской бумаги, конверты нескольких сортов и марки разного достоинства, в том числе американские, французские и израильские.
В еще одном нашлись несколько ежедневников за прошлые годы, заполненных многочисленными пометками, понятными и не очень, последняя была за девяносто третий год, и две или три очень старые непрезентабельные записные книжки, наполненные телефонами и адресами.
Больше ничего.
Даже пыли.
-- Кто здесь убирает? -- Спросил Ложкин. -- В столе, я имею в виду.
-- В столе убираю я, -- сразу же откликнулась Лидия.
-- И что же, тут все на месте? Я хочу сказать...
-- Я понимаю. Тут все, как всегда.
-- Может быть, есть другое место, где хранятся документы? Сейф, например.
Ложкин задвинул ящик и встал.
Лидия тоже встала.
-- Есть сейф, у меня. Но там семейные документы.
-- Семейные?
-- Ну, да. Паспорта, метрики... свидетельства разные. -- Она замялась. -- Бумаги на дом, машину.
-- Я не это имел в виду...
-- Я понимаю! -- Лидия прервала его. -- Вам нужны бумаги, связанные с бизнесом. Я не знаю, где они могут быть.

* * *

Если Лидия с первого взгляда производила впечатление красивой идиотки, возможно намеренно, то и сам Ложкин, так уж совпало, тоже не был тем огромным (195 сантиметров, 101 килограмм) и туповатым «ментом», которого всегда старался из себя разыгрывать.
Лицо у него было добродушное, круглое, глаза маленькие, карие, но, если присмотреться, очень хитрые. Только надо было очень внимательно присмотреться.
Он снова сел и указал на второе кресло.
-- Лида, вы ведь сами попросили меня, -- он выделил два последних слова. -- Попросили меня вам помочь. Что я могу сделать, если вы со мной не откровенны.
Ответ у нее уже был готов.
-- Я хотела, чтобы вы посмотрели сами.
-- На что?
-- На это все... Понимаете, я всегда убираю.
Она обвела комнату рукой.
-- Раньше, где-то до лета девяносто четвертого года я более или менее понимала, чем он занимается... Я не расспрашивала. -- Она сделала жест рукой, будто отталкивала что-то. -- Но я же видела бумаги.
Да в общем-то Игорь и не скрывал от меня ничего.
Особенно не скрывал.
Какие-то компьютеры.
Поставки горючего. Операции с валютой.
Приходили деловые партнеры. Обедали. Звонили.
Понимаете?
Потом все это как отрезало.
Зато появилась куча денег.
Лидия замолчала.
Потом заговорила снова.
Сегодня я заехала в офис.
У него был офис. Еще когда кооператив... НТТМ при райкоме ДОСААФ, ну, вы помните те времена.
Я там не бывала очень давно.
Решила посмотреть.
Может, что-нибудь... -- Женщина пожала плечами.
-- Там все пусто и пыль. Сырость.
Наверное, с полгода никто вообще не заходил.
Понимаете? --
Наступила длинная пауза. Потом Лидия заговорила о другом.
-- Кроме денег появилась вдруг масса свободного времени.
Он всегда вообще много работал.
Поздно приходил.
Домом не занимался вообще. Не пил. Вообще отдыхать не умел... Выходных дней ужасно не любил. Понимаете?
А тут вдруг -- презентации какие-то, ночные клубы.
Иногда даже сидел дома целыми днями. Скучал...
Просто не знал, чем заняться... --Она замолчала снова.
Ложкин тоже молчал, сидел и ждал продолжения.
Давно, очень давно, когда он был еще совсем зеленым лейтенантом, которому повезло попасть на выучку к знаменитому Яворскому, Ложкин усвоил: главное в милицейской работе -- умение слушать.
Если человек вообще говорит, он сам расскажет все, что надо.
Лидия, однако, продолжала молчать. То ли считала, что уже рассказала все, что надо, то ли ждала вопросов.
Ложкин решил ей помочь.
-- Хорошо. Вы хотите сказать, что муж ваш стал много зарабатывать и одновременно с этим скрывать от вас свои источники дохода?
-- Нет.
-- Нет?
-- Он не скрывал специально. Он просто ничего не рассказывал, а я не могла догадаться. Если бы я спросила.... Но я не спрашивала.
-- И вы за два года даже не попытались узнать, в чем там дело?
-- Нет.
-- А почему?
-- Я... Я не хотела знать.
Она помедлила.
-- Не хотела впутываться во все это.
-- Ваш муж часто ездил за границу?
-- Да. Примерно раз в полтора месяца. Иногда чаще... В прошлом году одиннадцать раз.
-- Надолго?
-- Надолго ни разу. Неделя, иногда десять дней, максимум две недели.
-- В какие страны?
-- В Израиль.
-- Только?
-- Один или два раза ездил в Англию.
-- И все?
Лидия снова повернулась к окну. Видимо у нее была такая привычка, не смотреть на человека, с которым разговаривает.
-- Все... В Венгрию заезжал на обратном пути. Забирал дочек. Я их отвозила к маме, а он забирал...
Она задумалась на несколько секунд.
-- Точно не знаю, но мне казалось, что его заработок связан с поездками в Израиль. Такое у меня сложилось впечатление.
Ложкин встал и прошелся по комнате. Снова сел.
-- Похоже, ваш муж занимался контрабандой.
Лидия кивнула.
-- Очень может быть.

* * *

Ратово -- это как раз то место, где Москва, несомненно имеющая статус мировой столицы, пусть и слегка обшарпанной, и траченной молью, плавно переходит в остальную Россию, нищую и забытую Б-гом страну, тупо плетущуюся куда-то под невысказанным, но ясно читаемым в глазах аборигенов лозунгом - День прошел и слава Б-гу!
Тут, в провинции, есть все в общем то же и такое же, что и в Москве, но все с изъяном, с мало заметным на первый взгляд недостатком, делающим жизнь, еще сносную в пределах кольцевой дороги, совершенно нестерпимой.
Тут многоэтажные дома, такие же, как в столице, но почему-то от самого момента постройки производящие впечатление нуждающихся в ремонте.
Сверкающие иномарки, но все до одной подержанные, супердорогие рестораны, но такие, в которых подают невкусную еду.
Эх...
Тут не только трудно представить себе в нижнем этаже дома один из роскошных магазинов и ресторанов с Тверской.
Трудно бывает даже поверить в их существование на планете.
Контора господина Шахно, занимавшегося неизвестно чем и находившегося неизвестно где, а скорее всего уже нигде в этом мире не находившегося, располагалась недалеко от станции электрички, на первом этаже обшарпанного четырехэтажного дома довоенной постройки.
Ложкин вылез из машины и огляделся привычно - внимательно.
Из снега, завалившего двор, торчали высокие тополя.
Две шавки яростно лаяли на кота, залезшего на крышу трансформаторной будки.
Возле железных коробок - гаражей, плотно прислонившихся к глухой торцевой стене дома, трое или четверо недоопохмеленных мужиков, покуривая, обсуждали какие-то свои проблемы.
При появлении роскошной машины они дружно, как по команде, повернули к ней головы, стали смотреть.
Даже не со злобой, а с легким недоуменным интересом.
Примерно так, как могли бы смотреть на приземлившуюся во дворе летающую тарелку.
Возле стола, окруженного врытыми в землю скамейками, двое мальчишек лет десяти выгуливали совершенно седую от старости немецкую овчарку.
-- Апорт, Рекс, апорт! -- кричал один, поменьше ростом, и бросал в сторону будки длинную палку.
Собака вяло поворачивала в сторону палки могучую, клиновидную, кое-где облысевшую голову. Косила на детей мудрым коричневым глазом.
-- Ну, Рексушка, -- жалобно сказал мальчик. -- Ну, апорт.
Собака глубоко, это было видно даже на расстоянии, вздохнула и шагом отправилась выполнять приказание.
Низкие, полметра от земли, окна нижнего этажа, дом простояв полвека порядочно врос в землю, к которому они подошли, были забраны квадратными, без затей, слегка поржавевшими решетками.
На дверях подъездов висели серые, еще с тех, «досаафовских» времен сохранившиеся таблички.
Двери подъездов были на уровне земли, от них вниз к площадке первого этажа вели несколько неопределенного цвета выщербленных ступенек.
Обитая железом дверь без всякой надписи была заперта.
Лидия достала из сумки длинный французский ключ, уверенно сунула его в замочную скважину и сразу же сказала.
-- Странно...
-- Что странно?
-- Я запирала, точно помню, все было нормально, а теперь...
-- Выньте ключ, пожалуйста.
Ложкин достал из кармана маленький фонарик и посветил в скважину.
Так и есть, там в глубине торчало, поблескивая, что-то металлическое, скорее всего, обломанный гвоздь.
Лидия переминалась с ноги на ногу. В шубе, шляпе из дорогого меха, ухоженная и накрашенная, она выглядела в пыльном и вонючем подъезде не менее чужеродно, чем «Бьюик» во дворе.
-- Когда вы были здесь? -- спросил Ложкин.
-- Сегодня. Перед тем, как ехать к вам. -- Она глянула на часы. -- Три с половиной часа назад. Замок открылся сразу!
-- Конечно, конечно...
Ложкин внимательно осмотрел дверь. Она была здоровенная, обитая кровельным железом, и прилегала к косяку очень плотно. Замочная скважина сквозная. Ложкин наклонился к ней и принюхался.
И из-за двери доносился запах.
Легкий, очень знакомый запах. Слишком знакомый.
Лидия сделала то же самое.
-- Порохом! --Уверенно сказала она.
-- Откуда вы знаете?
-- Муж увлекался охотой, увлекается... А ружья чищу я.
-- А вы не охотитесь?
-- Я вообще не ем мяса!
-- Вот как... Ну да, конечно... Вы не против, если мы попробуем найти слесаря и взломаем дверь?
-- Я не против, конечно... Я думаю, слесарь есть в домоуправлении. Рядом тут, в соседнем подъезде.
Лидия оказалась права.
В соседнем подъезде слесаря, правда, не оказалось, но он все равно был недалеко.
Стоял у гаражей со товарищи. Звали слесаря, как и героя детской книжки, дядя Степа.
При виде десятидолларовой бумажки дядя Степа не только согласился помочь, но и проявил завидный энтузиазм.
-- Откроем, не беспокойтесь! Гвоздь что, гвоздь пустяк, пфу и нету. Пфу... Мальчишки небось балуются. у нас так... балуются...
Он стоял перед дверью и рылся слегка дрожащей рукой в полуразвалившейся от старости кирзовой сумке.
-- Давайте, давайте, -- поторопил Ложкин, взглянув на часы. Давайте, ломайте, что ли.
-- Зачем ломать? -- Удивился слесарь. -- Из-за гвоздя?
Он достал из сумки замысловатый инструмент из блестящей стали, что-то вроде щипцов с длинным тонким клювом.
-- Вот, у меня и инструмент специальный есть!
Поковырялся в замочной скважине и сильно дернул.
-- Вот!
В «клюве» был зажат кусочек новенького гвоздя со шляпкой.
-- Вот и все. Ломать! Зачем ломать?
Он небрежно сунул зеленую денежку в карман.
-- Мальчишки балуются, вы если что, меня всегда приглашайте.
Ложкин уже не слушал.
Достал из кармана куртки тонкие кожаные перчатки и поспешно их натянул.
Забрал у Лидии ключ.
Открыл и распахнул дверь.
Из полутемного коридора потянуло пороховой вонью.
Ложкин достал из кобуры висевшей на поясе под курткой пистолет.
-- Здесь побудьте, пожалуйста.
Вы тоже. -- Он кивнул дяде Степе.
Слесарь враз протрезвел.
-- Я, да что я.
-- Побудьте тут!
Твердо сказал Ложкин и шагнул в коридор.

* * *

Вернулся он очень быстро.
Повернулся к слесарю, достал блокнот.
-- Фамилия, имя отчество. Ваши, ваши. Адрес домашний.
Слесарь отвечал испуганно и быстро.
Когда он сказал адрес, Ложкин слегка снизил тон.
-- Это где?
-- Это тут, в соседнем дворе...
-- Хорошо, можете пока быть свободным, но далеко не отлучайтесь сегодня.
-- Я тут пока буду, во дворе. Или дома.
-- Хорошо. А вы, -- он повернулся к Лидии. -- У вас в машине есть же телефон, сотовый?
-- Дда...
-- Принесите сюда.
-- Но... что там?
-- Потом!
Телефон она принесла очень быстро.
Ложкин набрал номер. Занято. Черт подери, всегда болтают... Он набрал еще один номер, потом еще. Третий, к счастью, оказался свободен.
Момент был неприятный.
Алла Семеновна, следователь городской прокуратуры, давняя их с Яворским приятельница, на которую он рассчитывал, по счастливому совпадению именно сегодня дежурила, но могла ведь оказаться и на выезде...
Повезло, Алла оказалась на месте и сразу взяла трубку. Судя по писку, который служил фоном разговора, она играла на компьютере, и даже когда взяла трубку, не перестала играть.
Отвечала она довольно вяло.
-- Ну вот, ну и что, что убийство...
Тем более Ратово, насколько я знаю, отдельный город, хотя и возле МКАД, там есть своя прокуратура... На самом деле... Ну вот, ну причем здесь ты...
Ложкин тяжело вздохнул.
-- Я тебе потом все объясню... Потом.
Договорись с дежурным по городу, бери экспертов и приезжай. Ладно? Я тебя очень прошу.
Последние слова подействовали безотказно. Алла оживилась.
Кроме того, что она в последнее время поглядывала на Ложкина, все более и более откровенно, Алла очень любила личные просьбы, личные знакомства, личные одолжения.
-- Ну вот, ну если ты меня лично просишь?
-- Лично очень прошу!
-- Тогда жди.
Ложкин привычно посчитал в уме.
Дежурный по городу, это минут десять болтовни, у Аллы Семеновны все и всюду были хорошие знакомые.
Потом группа, машина, то - се и ехать минимум сорок минут, даже с мигалкой - Час - час пятнадцать, время есть.
-- Пойдемте в машину.
Выйдя из подъезда, он с облегчением вдохнул холодный и чистый воздух.
-- Я тут пока буду, во дворе. -- Сообщил еще раз стоявший возле подъезда дядя Степа.
-- Ладно, ладно побудьте.
Заметно вечерело. Мороз усиливался. Низко в небе висели густые снежные облака. Но снега пока не было.
За время их отсутствия «Бьюик» немного остыл.
Лидия включила мотор и отопление. Расстегнула шубу. Молча ожидала вопросов.
-- Три с половиной часа... Когда вы в прошлый раз сюда приезжали, вы все помещения осмотрели?
-- Да... Подождите! Там была одна дверь, запертая на замок...
-- К которому у вас не было ключа. -- Продолжил Валентин.
-- Не было... -- Повторила женщина. -- Там была целая связка ключей, но ни один не подходил.
-- Там, это где?
-- Вот. -- Она достала ключи из сумки. -- У меня в сейфе.
Это запасные ключи, полный набор. Вот эти два от дома. Этот от его машины, этот от моей, этот от конторы, а этот от нашей городской квартиры... а этот не знаю от чего.
Ключ неизвестно от чего был необычный.
Маленький, изящный, очень сложной формы, с пластмассовой, круглой, как большая таблетка, рукояткой красного цвета, на которой выделялись черные цифры пятизначного номера:
-- Тридцать один двести сорок четыре.
Вслух прочел Ложкин.
-- А этот?
-- Это ключ от моего, нашего, домашнего сейфа. Их всего три. Один у меня, один у мужа и этот.
-- Ладно. Одна дверь была заперта. Вас это не удивило?
-- Я там была первый раз за три года, или два с половиной.
Раньше у них там работали пять человек... Или шесть. Я устраивала дни рождения для Игоря...
Пироги, горячие бутерброды...
Потом... -- Она развела руками.
Ложкин рассматривал ключ. Чего-чего, а ключей он в своей жизни повидал немало, но такой видел впервые.
-- Это все... дни рождения, это прекратилось в девяносто четвертом?
-- Собственно, еще раньше, так, постепенно стало сворачиваться.
Потом остались только бухгалтерша и секретарша.
Лидия пожала плечами.
-- Но и они ходили на работу не каждый день.
-- Вы их знаете, фамилии, адреса?
Ложкин достал блокнот.
Лидия тоже достала из сумочки красивую записную книжку.
-- Бухгалтерша работает по совместительству. Основное место работы фирма «Прадо».
Она продиктовала телефон и адрес.
-- И есть еще домашний телефон.
Валентин записал.
-- Секретарша... Марченко Зинаида Захаровна. Марченко, это по мужу.
Лидия сделала паузу.
-- У меня есть адрес, тут рядом, в Реутове... -- Она продиктовала. -- Но Зина там, по-моему, не живет уже давно.
Она снова пожала плечами.
-- Ваш муж с ней...
-- Наверное. -- Лидия смотрела в окно.-- Не в этом дело. --Она махнула рукой.
-- Просто... Странная...
Странная какая-то женщина.
Постоянно меняла адреса...
Вообще, я не понимаю, чем она занималась.
-- Не понимаете?
-- Нет, не понимаю. Наверное, она что-то делала важное. Но что?
-- Она появилась в девяносто четвертом?
-- Нет, она появилась намного раньше, намного... Но тогда... Просто сидела.
Лидия кивнула в сторону низких, зарешеченных окон.
-- Отвечала на звонки. Потом... У нее появилось много денег. Очень много.
-- Она летала в Израиль?
-- Один раз -- это точно, а может быть и еще, не знаю.
-- Может быть эта Марченко меняла адреса, потому что скрывалась от кого-то? -- Предположил Ложкин.
-- Годами? Не думаю.
Ложкин кивнул.
-- Еще один вопрос. Там, на столе у вашего мужа человек, который вместе с ним охотился на кабана, знаете?
-- Да, а что?
-- Расскажите мне о нем.
Лидия отвернулась от окна, смотрела на Ложкина сузившимися глазами.
-- Там. -- Она кивнула на окно. -- Это он?!
Ложкин молча кивнул.
-- Вы не против, если я закурю? -- спросила Лидия.
-- Нет, конечно. -- Ложкин порылся в карманах. -- А если и мне дадите сигарету, скажу спасибо.

* * *

Человек «там», его звали тоже Игорь, был давним другом мужа.
В этом месте Лидия замялась.
Скорее, приятелем.
Игорь был такой человек... Друзей у него, в общем-то, не было.
Они служили вместе в армии. В погранвойсках. Там их было двое, два солдата из Москвы. Земляки... и тезки.
Она упорно смотрела в окно.
Ложкин уже начал к этому привыкать.
Зато голос у нее был очень выразительный.
Чувствовалось, что Игорь, который был «там», вызывал у нее острую неприязнь. Даже сейчас.
Отслужив, Шахно вернулся в Москву, поступил в институт.
Будучи единственным на курсе коммунистом, (с дальним расчетом, смышленый был парень, сумел вступить в партию на заставе), стал делать карьеру.
Тот Игорь остался на заставе, прапорщиком.
Перевелся каким-то образом в Шереметьево...
Женился. Потом развелся... Женился опять и снова развелся...
Денег у него в те годы было много...
По тем временам много...
Он ими не сорил, конечно. Опасался. Но многое мог себе позволить...
Матери своей купил очень хорошую дачу под Москвой.
Это еще в восемьдесят четвертом, тысяч семьдесят на тогдашние деньги.
-- Контрабанда? -- спросил Ложкин.
-- Наверное, а может, что и похуже.
-- Что он вам сделал, этот Игорь?
-- Сделал.
И заплакала.
Но быстро взяла себя в руки.
-- Не имеет значения.
И замолчала надолго.
Потом заговорила снова, стараясь казаться спокойной.
Игорь процветал до восемьдесят седьмого года, а потом исчез в одночасье.
На таможне в Шереметьево случился какой-то очень крупный скандал...
Расследование там проводило КГБ.
Головы полетели...
Игорю удалось избежать ареста, но из погранвойск его уволили с треском, и он предпочел, от греха подальше, уехать из Москвы.
Шесть лет Лидия его не видела.
Потом, в девяносто четвертом, появился вновь, теперь он был гражданином совершенно независимой Латвии, более того, важным сотрудником латвийской таможенной службы.
С тех пор приезжал в Москву постоянно, три или четыре раза в год.
Женщина снова замолчала.
Ложкин ждал.
Потом не выдержал.
-- Когда вы видели этого человека последний раз?
-- На этой неделе.
Собственно, не видела, он звонил по телефону. Много раз...
Первый раз позвонил в субботу, утром, муж был еще дома, но я взяла трубку на кухне, мне должна была приятельница звонить... потом муж тоже взял, а я положила.
-- О чем они говорили?
-- Договаривались о встрече.
-- Где?
-- В обычном месте. -- Лидия вздохнула. -- Это шашлычная недалеко от ипподрома. Они туда ходили пиво пить еще в восьмидесятых.
-- Их там, наверное, хорошо знают.
-- Наверное.
Она снова закурила.
Медленно достала из сумочки сигареты, позолоченную зажигалку... Вспыхнул длинный огонек газа...
-- Это было в субботу, а дальше?
-- Муж приехал домой уже с билетом, часов в семь вечера. Был в обычном настроении, раздражен...
Но он почти всегда был раздражен... Обеспокоен?
Нет, не более, чем обычно...
Потом был разговор по телефону. Ему позвонили. Сам он почти ничего не говорил, только слушал.
И сразу как-то помрачнел.
-- О чем он говорил по телефону? -- Прервал ее Ложкин. -- Постарайтесь вспомнить! Хоть что-нибудь! Это важно!
-- Я понимаю.
Лидия глубоко затянулась.
-- В основном он слушал. Отвечал что-то вроде: «Ты уверена? Ты так думаешь?». Вот что-то такое.
-- То есть, он с женщиной говорил?
-- Да, наверное.
-- Что было потом?
-- Потом он звонил. Раза три набирал номер. Никто не брал трубку. Когда, наконец, дозвонился, я была на кухне. Не знаю, о чем был разговор.
А потом лег спать.
Почти сразу, еще даже программа «Время» не закончилась.
А в воскресенье утром уехал, очень рано. Я думаю, часов в семь.
Лидия развела руками и замолчала.
-- Ваш муж взял с собой что-нибудь? Сумку... чемодан, вещи какие-либо?
-- Нет, ничего, по-моему, ничего.
-- Потом, после отъезда мужа, вам кто-нибудь звонил?
-- Разве я не сказала? Звонил Игорь, ну, этот, прапорщик бывший... он звонил каждый день. Вчера вечером тоже...
Она попыталась затянуться, но сигарета уже погасла. Достала из сумки зажигалку, щелкнула еще раз. Каждый раз, когда вспыхивал огонек газа, зажигалка издавала мелодичные звуки. Две ноты одну за другой. Что-то очень знакомое.
-- О чем он с вами говорил?
-- Ни о чем. Он говорил «алле», а я сразу вешала трубку.
В первый день он еще раз позвонил... Может быть, и не раз... Я больше трубку не брала, телефон выключила... Понимаете?
Потом уж он звонил только раз в день.
Проверял, наверное, муж дома или нет.
Несколько минут Ложкин думал.
Посмотрел на часы. До приезда Аллы Семеновны оставалось еще минут сорок.
-- Все-таки, что там было, между вами и этим... бывшим прапорщиком.
Лидия вздрогнула.
-- Я понимаю, что вам неприятно, но все-таки, расскажите...
-- Это обязательно?
-- Нет, но лучше...
-- Ну, ладно.
Лидия глубоко вздохнула.
Рассказывала она кратко и очень по-деловому, будто пересказывала содержание книги или фильма.
Господин Шахно, точнее говоря, дело ведь было в те еще времена, товарищ Шахно, уделял жене немного внимания.
Как мужчина он мало что собой представлял, да и интереса к этой стороне жизни почти не испытывал, во всяком случае в молодости.
Вначале исполнял свои обязанности более или менее регулярно.
По субботам.
Потом стал все чаще пропускать и субботы.
Пока Лидия была молода, её такая ситуация устраивала. Потом, особенно после рождения второй дочки, стала раздражать, иногда.
Чего ей хотелось больше?
Мужского внимания, ухаживаний, цветов... или просто того самого, о чем пишут на заборах?
Этого она и сама не знала.
Чего-то хотелось.
Вот тут и подвернулся Игорь.
Он за Лидией и раньше приударял... вообще, не пропускал ни одной юбки.
А тут, муж как раз уехал...
По линии «Спутника» в ГДР...
Лидия боялась, честно говоря.
У нее ведь никогда и никого не было, кроме мужа.
Но Игорь был настойчив. Настойчив и умел...
А ее тоже изнутри будто что-то подталкивало.
Вот уж точно, бес попутал.
Потом были две недели, за которые Лидия узнала о себе, о своем теле, вообще о мужчинах и женщинах, во много раз больше, чем за семь предыдущих лет семейной жизни.
Лидия... испугалась.
Она чувствовала - еще немного и она будет готова... на все!
Еще немного и спокойной, размеренной, «просчитанной» жизни придет конец.
К счастью, приехал муж.
Лидия замолчала, загасила сигарету.
-- Потом он начал меня шантажировать.
Заснял меня на видеопленку... нас, то, что мы с ним делали... Какая-то видеокамера с таймером, я не очень в этом понимаю...
Если б не это, я бы, наверное, рассказала мужу.
Она снова замолчала. Ложкин ждал.
-- Ну, что, ну, не убил бы он меня... Но это...
Когда я представляла себе, как ЭТО ВСЕ кто-то увидит...
Понимаете?
Не дожидаясь ответа, она продолжила.
-- Игорь требовал, чтобы я приходила снова и снова.
Заставлял такое делать...
Она побледнела.
-- Понимаете, от него не случайно жена ушла, потом вторая, понимаете?
-- Понимаю.
Ложкин остановил ее движением руки. Ему было неловко.
-- Чем это кончилось все?
-- Кончилось?
Лидия снова заплакала.
-- Я сказала, что убью его, если увижу еще раз, то убью. Возьму ружье и... Его и себя...
И он отстал! Поверил, наверное.
Перед тем, как уйти опрашивать соседей, Ложкин выключил мотор и вынул из гнезда зажигания ключ. Пояснил.
-- На всякий случай. Чтобы вы не наделали никаких глупостей.
С сочувствием глянул на Лидию, съежившуюся на сидении.
-- Я вам помогу, постараюсь, чтобы вы как можно меньше были во все это запутаны...
Только скажите мне откровенно. Чего вы хотите?
Женщина подняла голову.
-- Я боюсь! За себя, за дочек...
Я хочу знать, что мне делать, ясности хочу.
Ложкин кивнул.
--Хорошо. Запритесь в машине и никому не открывайте. Если... Если я вам срочно понадоблюсь, нажмите на клаксон и не отпускайте. Я прибегу.
Он захлопнул за собой дверцу и посмотрел на часы.
Было еще только пять, но во дворе, со всех сторон окруженном домами и накрытом сверху плотным непроницаемым одеялом тяжелых облаков, уже стемнело.
Многие окна зажглись. Те, что были ему нужны, располагавшиеся прямо над конторой, в которой был труп, оставались темными.
Жаль.
Он поднялся на второй этаж.
Четыре двери, разноцветные, но одинаково обшарпанные.
Квартиру, темные окна которой выходили во двор, Ложкин оставил напоследок.
В еще одной, расположенной рядом, никто не откликнулся на звонок.
В третьей - тоже.
Наконец, в четвертой он услышал шаркающие шаги. Открыла, правда, только немного, не снимая цепочки, толстая пожилая женщина.
Ложкин молча просунул в щель удостоверение.
Его впустили.
Женщина была тяжело больна, «сердце, знаете ли», на улицу она не выходила с лета, «боюсь простудиться, да и по лестнице сходить тяжело».
Нет, спать днем она не ложится. «Никогда не ложилась и сейчас, тем более. Я и ночью очень плохо сплю».
Слышала ли она шум внизу?
Нет, не особенно...
-- Совсем ничего?
«Ну, было что-то такое, вроде мебель двигали.
Времени точно не знает, около двух часов, скорее всего.»
Обычно?
«Обычно там, внизу, тихо. Некому шуметь. Слева контора какая-то. Справа - какая-то другая контора. Только они, бизнесмены эти, на работу не очень ходят. Много, если три раза в неделю.
Последнее время, ну, буквально последние дни, стали, правда, иногда по вечерам музыку запускать, такую, знаете, современную: бум-бум-бум... И телевизор смотрят. Раньше такого не было».
-- Телевизор?
«Ну да, новости, то се... Но ничего, не очень громко, и выключают рано.»
Слева или справа?
«Пожалуй, что слева.»
Когда Ложкин задал вопрос о соседях, женщина оживилась. И говорила долго.
Соседей по лестничной клетке и все подробности их жизни она знала досконально.
Но ничего интересного не сказала.
Ложкин терпеливо слушал, на всякий случай он сел лицом к окну и всматривался в темноту, ожидая увидеть там разворачивающуюся милицейскую машину.
Люди, которые жили в тех двух квартирах, чьи окна выходили на улицу, все работали на огромном военном заводе, расположенном неподалеку.
Чуть позже, когда они вернутся с работы, можно будет поговорить, но, что тут в доме происходило днем, они, конечно, знать не могут.
Люди из третьей квартиры, муж и жена, инженеры, и их взрослая дочь, раньше работали там же.
Когда начались сокращения, они, все трое, занялись челночным промыслом.
Папа ездил на восток - в Корею, а дочка с мамой стояли на базаре.
Постепенно дела у них пошли, они сняли квартиру недалеко от рынка.
Под склад и для того, чтобы не тратить времени на дорогу.
В Ратово теперь появлялись редко.
Квартира стояла пустая...
Ложкин вздохнул с сожалением.
-- Так они ее сдали на днях.
-- Сдали?!
Женщина вздрогнула.
-- А что, ну сдали, ничего же плохого в этом нет.
-- Конечно, нет! Конечно. А кому сдали?
-- Ну, я точно не знаю... Двое парней каких-то здоровенных. Может, челноки какие, знакомые... Я их вчера заметила. Вчера утром. Крупные такие парни, похожие друг на друга, может, родственники. Смотрю, к подъезду нашему идут. Один с чемоданом. Я еще подумала, к кому бы. А они поднялись на наш этаж и дверь открыли...
-- Вы смотрели в глазок?
-- Нет, я слушала, возле двери стояла.
Там у них замок с таким клацаньем...
-- С замком парни долго возились?
-- Нет, почему же возились, у них же ключ был... Или, вы думаете, не было?
-- Да нет, не думаю.
Наверное, был, наверное...

* * *

Алла Семеновна уже стояла на снегу возле машины и, слегка наклонив голову, осматривала «Бьюик».
-- Чья это там красавица? -- Спросила она.
Женщина была умная и схватывала все на лету.
-- Это машина свидетельницы. -- Пояснил Ложкин.
-- Свидетельницы, а в какой-то мере и потерпевшей...
-- А она ничего, машина, я имею в виду, свидетельницы я еще не видела.
-- Свидетельница тоже ничего.
Пойдем, я тебе все расскажу. Но сначала покажу.
Присвечивая себе фонариком, он решительно двинулся к ступенькам.
Алла Семеновна за ним.
Эксперты, тоже вышедшие из машины, стояли неподвижно. Молодой лейтенант, как же была его фамилия, Ложкин, отчаявшись вспомнить, пожал плечами, совсем недавно перешедший в МУР, присоединился к ним.
Милиционер, сидевший за рулем, совсем молоденький и тоже незнакомый, сделал движение вылезти из машины.
Ложкин махнул ему рукой, «сиди».
Потом обернулся к экспертам, врачу и криминалисту, стоявшим с другой стороны машины.
-- Пошли, чего там. Хорошего там, правда, мало...

* * *

Хорошего там, в сырой и холодной конторе, было действительно мало.
Хорошего не было совсем.
Коридор, оклеенный кое-где отставшими обоями. На потолке убогая люстра, в которой горела единственная лампочка.
Приторный слабый запах сгоревшего пороха.
Они прошли внутрь.
Три или четыре двери. Одна из них была сорвана с петель и свисала неряшливо, еще одна дверь, в конце коридора, была приоткрыта... стена и плинтус забрызганы кровью.
Молоденький милиционер, он все-таки увязался за Аллой Семеновной, глубоко вздохнул.
Но промолчал.
Только позеленел немного.
Собственно, говорить тут было особенно не о чем.
Окно комнаты было плотно завешено шторами.
У стен стояла убогая канцелярская мебель.
С потолка, вниз головой, свисал обнаженный труп мужчины.
Остекленевшие глаза были выпучены.
Рот заклеен липкой лентой.
Судя по ожогам, которые покрывали грудь и живот, его долго пытали. Потом отрезали половые органы, валявшиеся тут же, на полу, в луже свернувшейся побуревшей крови.
И только потом уже задушили шнуром от настольной лампы.
Алла Семеновна остановилась на пороге.
-- Давно такого не было. -- Сказала осипшим голосом.
Ложкин повернулся к водителю.
-- Иди в машину.
-- Да я, это...
-- Иди, иди, и за «Бьюиком» проследи, мало ли чего. Оружие есть? Есть. Ну, иди! Или, постой, сходи по квартирам, найди понятых!
Только мужчин. И начинай с третьего этажа, на втором я был уже, там нет никого. Никого подходящего.

* * *

Понятые, отец с сыном, невысокие загорелые мужики с большими мускулистыми кистями рук неуверенно мялись в коридоре.
Водитель с явным облегчением слинял в машину.
Лейтенант, Ложкин вспомнил, наконец, как его фамилия, фамилия была знаменитая -- Симонов, пощелкал фотоаппаратом с разных сторон и приготовился лезть на стол, отвязывать ноги трупа, прикрученные проволокой к крюку из-под люстры.
Эксперты работали слаженно, не первый год вместе. Криминалист осмотрел столешницу и, подстелив старую газету, кивнул - лезь.
Потом принялся тщательно, метр за метром, осматривать пол.
Врач стоял в дверях, ждал, когда ему освободят место для работы.
-- Прочные потолки раньше делали. -- Нарушила молчание Алла Семеновна.
-- Там балка проходит. -- Объяснил старший из понятых. -- Крюк в нее ввинчен. Надежный. Центнер выдержит.
Тот, что помоложе, он был немного в подпитии, засунул руки в карманы и прислонился к стене...
-- В Афгане я такое видал.
Он длинно и забористо выругался.
-- Когда пленных брали. Они наших, мы ихних...
Алла Семеновна поморщилась и потянула Ложкина за руку.
-- Пошли, поговорим.
Ложкин провел ее в комнату, дверь которой была сорвана с пе- тель (та самая дверь, от которой у Лидии почему-то не оказалось ключа. Ключ... Что-то такое, связанное с ключом, беспокоило Ложки- на, но думать об этом сейчас было некогда), а оттуда еще в одну, вход в которую из коридора был заделан.
Эта комната, дверь, ведущая в нее, была оклеена пленкой под дуб, оказалась кабинетом директора, длинным в два окна, посреди которого стояли составленные буквой Т стандартные канцелярские столы.
Тут было холодно, форточка распахнута настежь, на полу валялись бумаги, выброшенные из ящиков письменного стола и книжного шкафа, стоявшего в углу.
Ложкин поднял с пола опрокинутый стул, а Алла Семеновна обнаружила в углу явно выбивавшийся из стиля широченный кожаный диван, села на него и покачалась на мягких подушках.
-- Недурно.
Потом огляделась.
-- Обыскивали?
-- Скорее, имитировали обыск, довольно небрежно. Шкаф даже не подвинули. А время было!
Алла Семеновна огляделась внимательнее.
-- Наверное, имитировали... Или нашли сразу то, что искали.
-- Тогда пытали зачем? -- Не согласился Ложкин.

* * *

Когда он вернулся в машину, в которой смирно сидела Лидия, было уже почти семь часов.
Лидия сидела неподвижно, завернувшись в шубу и подобрав под себя ноги. Кокетливые ботиночки, в которые была обута, она сняла и бросила за спину.
Пожаловалась.
-- Я ужасно замерзла, простужусь, наверное.
Ложкин включил мотор и отопление на полную мощность.
-- Зато я многое уладил.
Лидия вскинулась.
-- Уладили, что?
-- После расскажу, поедем и расскажу, по дороге. Пока что... --
Он протянул ей несколько листов хорошей бумаги и пластиковую жесткую папку, которые позаимствовал в конторе.
-- Пока что напишите заявление о розыске мужа.
Прокурору города Москвы.
И объяснительную.
-- Объяснительную о чем?
-- Объяснительную, как я, капитан Ложкин, сюда попал, в это дело.
Он пожал плечами.
-- Вы, госпожа Шахно, не знали, что делать, были взволнованы исчезновением мужа, проезжали по Петровке и увидели меня, с которым познакомились несколько лет назад у Полечки... Окликнули, рассказали, повезли домой, затем в контору...
-- В которую вы меня не впустили.
-- Ага, не впустил. -- Ложкин посмотрел на часы. -- Лучше вам этого не видеть...
Пишите, поздно уже, а дел еще - море.

* * *

Уладить хоть что-нибудь было не так просто.
Вначале, вникнув в обстоятельства , Алла Семеновна пришла в неописуемое возмущение. Даже выругалась длинно и похабно, «лагерно», что случалось с ней чрезвычайно редко.
-- Это. Это...
Она задохнулась даже и выругалась еще раз.
-- Этот покойник за стенкой - латвийский гражданин. Мало того, шишка ихней таможенной службы. И ты меня втянул в это дело!
Она вскочила и забегала по комнате.
-- Какой ты к херам друг после этого!
-- Аллочка, успокойся, мы раскроем это дело, и ты прославишься. Статья в «Огоньке»...
-- Раскроем? Заказное убийство?! -- Прервала его Алла Семеновна. -- Разборку между гангстерами! Статистики ты не знаешь, что ли, с луны свалился?
Ложкин успокаивающе поднял руку.
-- Раскроем, раскроем. У нас все козыри на руках! Только времени не терять!
Алла Семеновна села обратно на диван и достала сигарету.
-- Форточки ты пооткрывал? -- Спросила совершенно спокойно.
Ложкин не удивился.
За годы знакомства привык к ее своеобразному темпераменту.
Выходила из себя Алла Семеновна редко, но, даже и выйдя, очень быстро успокаивалась.
«Интересно, она и в кровати так, вспыхивает как порох и сразу же погасает?!»
-- Я. -- Подтвердил он.
-- Ну, так закрой. И без того холодно.
Он покорно закрыл.
-- Ну вот, давай рассказывай, какие такие козыри у нас на руках.
Ложкин облегченно вздохнул.
-- Первое, сама ситуация. Имеем шайку контрабандистов. Минимум четыре человека.
-- Четыре?
-- Ну да. Очевидно. Шахно возит товар, этот (Ложкин указал пальцем в сторону коридора) организует окно на границе, секретарша? Ну, она тоже как-то замешана, во всяком случае, в курсе дела, больших денег даром не платят.
Лидия Семеновна кивнула головой и загнула три пальца на руке.
-- Это, пока что, трое.
-- Конечно, это трое, -- Ложкин встал и прошелся по комнате, потом снова сел. -- Но товар должен же откуда-то приходить.
Четвертый - это поставщик товара.
-- Допустим. Хотя поставщиком мог быть и этот.
Она показала рукой в сторону стены.
-- Псевдолатыш.
Ложкин покачал головой.
-- Контрабанда из Латвии в Израиль через Москву? Это все равно, как если чесать левой ногой правое ухо.
Возможен, правда, обратный вариант.
Израиль, Москва и потом в Латвию через зеленую границу...
Но что там в Израиле может быть такого, чтобы контрабандно завозить в Латвию?
Не представляю!
Он помолчал минуты три.
-- Ну так, продолжим. Возникают какие-то проблемы. Серьезные проблемы. Причем, в субботу вечером.
Утром, когда приехал человек из Латвии, еще все в порядке. Встреча на обычном месте. Шахно берет билет... Все, как всегда.
Потом ему звонит женщина, скорее всего, секретарша, Зина.
Шахно обеспокоен.
Тоже звонит.
Скорее всего, Игорю, договаривается о каких-то совместных действиях...
Алла Семеновна поерзала, усаживаясь поудобнее.
-- Это уже домыслы. -- Сказала она. -- Могла быть другая женщина... И звонить он мог не Игорю.
-- Женщин могло быть сколько угодно, но Шахно звонил именно Игорю. Этому Игорю. Они о чем-то договорились. Тогда, или может быть позднее, при личной встрече.
О чем-то очень важном.
Поэтому он и погиб. Потому что вовремя в Латвию не слинял.
Сидел тут (как бы на нелегальном положении, вспомни телевизор и музыку по вечерам) и ежедневно звонил Лидии.
Проверял, не появился ли Шахно.
Тут его и нашли эти двое здоровенных парней.
Они не торопились.
Сутки просидели в квартире наверху, изучали обстановку.
Может быть, подслушивали телефонные звонки... неплохо, кстати, жучки поискать.
Шахно они, скорее всего, уже убили.
Пожалуй, еще в воскресенье.
Но было что-то, чего он им не отдал.
Что-то, за чем идет охота, из-за чего убивают.
Они помолчали.
-- Ну вот, хорошо, -- сказала Алла Семеновна наконец. -- Но какие же козыри у нас? А?
-- Очень большие.
Во-первых, внезапность.
Они ведь не знают, что мы уже у них на хвосте. Сюда, в контору, неделями никто не заходил.
Они не могут ожидать, что труп будет найден через два часа, еще не совсем остывшим.
Во-вторых, мы имеем свидетельницу, эту соседку, что наверху.
Женщина наблюдательная, с хорошей памятью, бывшая учительница.
Отвезем ее на Петровку и сделаем фоторобот. Самое позднее к утру их рожи будут у каждого патрульного...
В-третьих, я думаю, надеюсь, что один из них ранен.
Алла Семеновна даже привстала.
-- Это еще почему?
Ложкин потянул носом.
-- Запах пороха. Кто-то стрелял. Видимо, из пистолета малого калибра и с глушителем, а то бы соседка услышала, всполошилась...
Теперь вопрос:
В кого стреляли?
В покойника?
На нем бы осталась дырка, правда?
Стрелял, следовательно, он, покойник, и попал. В кого? Правильно, в одного из нападавших.
--То-то они ему и отрезали... Злились! -- протянула Алла Семеновна.
-- Подожди. А что, если он промахнулся?
Ложкин пожал плечами.
-- А если бы он промахнулся, осталась бы свежая дырка в стене.
Но и это, между прочим, еще не все.
-- Не все?
-- Конечно.
У этих парней был ключ от верхней квартиры. Значит, они как-то связаны с ее хозяевами. Хозяева эти сами живут на съемной, недалеко от рынка в Конькове.
Женщины торгуют на рынке.
Фамилии, имена есть.
Фотографии, я думаю, сохранились в отделе кадров завода. Да и в квартире, наверное, есть, сейчас можно обыск провести...
Я думаю, Симонов их разыщет завтра же утром, максимум к обеду.
Ну, и последнее.
Хотя это, конечно, зависит от одного обстоятельства -- нашли они то, что им было нужно, или нет.
Ложкин опять встал и прошелся по комнате.
-- Если нашли - тогда уже все, конечно. Если нет...
Тогда можно предположить, кто будет следующей жертвой.
Алла Семеновна кивнула утвердительно.
-- Лидия Шахно. Или эта секретарша Зина, если, конечно, до нее еще не добрались. Мы можем сделать засаду...
Ты знаешь? Это дело мне все больше нравится!
Ложкин почувствовал некоторое облегчение.
-- Ну так, с чего начнем?
-- Пойдем, послушаем экспертов.
Она направилась в коридор, навстречу уже шли Симонов и оба эксперта.
-- Ну вот, чем порадуете? -- спросила Алла Семеновна.
Медик, маленький, пожилой человек с бородкой, стоявший чуть позади, за широкими спинами, подал голос.
-- Как спрашивал в том анекдоте индейский вождь:
«С чего начинать, с хороших новостей или с говна?»
-- Начинайте с говна. -- Махнула рукой Алла Семеновна.
Криминалист кивнул головой.
-- Я тоже так думаю.
Работали настоящие профессионалы.
Никаких следов, никаких отпечатков. Никаких гильз... Ничего...
-- Единственное, -- вмешался медик, -- это способ удушения. Можно предполагать - что-то вроде гаротты, одним резким движением рук навстречу друг другу со смятием трахеи и полным, мгновенным прекращением доступа воздуха в дыхательные пути.
Жертва не успевает издать ни звука.
-- Да, -- сказал Ложкин, -- по описанию свидетельницы, парни очень здоровые, оба под два метра и широкие, как шкафы...
-- Одной силы тут мало, -- не согласился врач. -- Нужно умение, и немалое. Специальная тренировка...
-- Тем более, -- вмешался Симонов, --что у убитого рот был все равно заклеен.
-- И я о том же.
Врач достал из кармана зажигалку и подкидывал ее на ладони.
-- Не было необходимости так душить... Просто прием, отработанный до автоматизма.
Я помню, что-то вроде этого было три года назад...
Или два? Ты, Аллочка, не помнишь?
-- Очень хорошо помню. Какой-то псих, серийный убийца... Потом оказалось, что бывший офицер спецназа... Афганистан прошел. Мысль интересная.
Это все хорошее, что вы мне хотели сказать?
-- А вот и нет!
Криминалист гордо поднял на всеобщее обозрение маленький полиэтиленовый пакетик.
-- В луже крови, которая на полу, мне удалось найти довольно большое пятно более старой крови, но тоже свежей.
По какой-то причине, может быть, в силу предварительно нанесенных ему ожогов, кровь убитого свернулась очень быстро, и не успела как следует замаскировать эти пятна, на что убийцы, несомненно, рассчитывали...
Ложкин кивнул.
-- И я о том же. Судя по запаху - стреляли. Кто - покойник, конечно! В кого? Стрелял в людей, ворвавшихся в контору, и ранил одного из них. Правильно?
-- Правильно. -- Согласился судмедэксперт. -- Но ранил не тяжело. Скорее всего, в ногу. Задел слегка. Раненый в горячке боя внимания не обратил. Или торопился. А кровь текла по ботинку и на пол.
Потом хватились.
Кровь в наше время можно идентифицировать не хуже отпечатков пальцев...
Он помолчал.
Ну, так мы пойдем на свежий воздух, покурим.
-- Курите. -- Согласилась Алла Семеновна.
-- А мы? -- Спросил старший понятой.
-- Вы с Симоновым покурите, пожалуйста, но не расходитесь. Подпишете протокол.
А потом мы, может быть, еще в одну квартиру пойдем...
Она кивнула Ложкину, мол, пошли обратно, и повернулась к двери.
Снова уселась на диване и взяла блокнот.
-- Возьмешь у этой, Шахно, заявление на розыск мужа, и бумагу какую-нибудь, придумаешь, как она на тебя вышла...
Задницу прикрыть... На всякий случай.
Потом отвези ее домой.
По дороге заедешь в местный угрозыск, попросишь помочь, начальник здешний, Лев Захарович, меня хорошо знает, привет передашь.
Нужно тебе три оперативника, на несколько часов.
Я, как доберусь на Петровку, пришлю замену.
Засаду организуешь, и после этого...
Алла Семеновна посмотрела на часы.
После этого времени не теряй, ищи эту Зину - секретаршу.
Много ты сегодня уже не успеешь. но попробуй хоть что-нибудь сделать...
Если найдешь - наше дело в шляпе, уверена! Она много знает... Если еще жива, конечно...
Постой, Валик, ведь Шахно пропал в воскресенье, а никаких убийств и даже неопознанных трупов не было с пятницы. Может, они оба еще живы... сидят себе в каком-то подвале, как голубки, а?
-- Не думаю. -- Ложкин покачал головой. -- Спрятали тела в какой-нибудь овраг. Весной объявятся, как снег стает.
Про Шахно, так я и не сомневаюсь.
Как раз в воскресенье был снегопад вечером, ну и... где-нибудь в Подмосковье, до весны хрен найдешь.
-- Не очень-то они стремятся концы прятать.
Алла указала на стену, за которой раньше висел труп.
-- Тут был свой расчет.
Думали, после смерти Шахно и секретарши в конторе долго никто не появится.
Чем таскаться с трупом по городу...
-- Да, может ты и прав.
Алла Семеновна закончила писать и закрыла блокнот.
-- Ну вот, давай, ищи все-таки секретаршу. Начнешь с мужа...
-- Она ж с ним уже четыре года не живет.
-- Допустим. Допустим, что не живет, но какие еще зацепки у нас есть? Шахно допроси еще раз... Может что-то... Ну, не мне тебя учить...
И надо будет завтра поговорить с бухгалтершей, может она что-то знает, хотя вряд ли.
Ложкин встал.
-- Присядь перед дорожкой.
Он сел послушно.
Алла Семеновна потянулась и откинулась на спинку дивана, почти легла, закинув ногу за ногу, так что юбка задралась очень высоко.
Ногами своими Алла Семеновна гордилась, и не без оснований.
-- Классный станочек. Эта секретарша, она что, обслуживала тут доверенных сотрудников?
Ложкин ухмыльнулся.
-- Ага, премии натурой выдавала.
-- Оно и видно...
Она лениво потянулась но не выдержала, снова перешла на деловой тон.
-- Ты, главное, не рискуй, и в бутылку не лезь. И звонить не забывай, пожалуйста.
Я пробуду тут часов до одиннадцати, обыск, потом верхняя квартира, фотографии поищем. То да се.
-- Как тебя муж терпит?
-- Уже перестал терпеть.
-- А, вот оно что...
-- Наконец, дошло? Из нас с тобой получилась бы отличная пара!
-- Ага, дошло... А ты второй женой ко мне пойдешь?
-- Второй?
-- Ну да, первая-то у меня уже есть.
Наступила пауза.
-- Пока что подумаю. -- Сказала наконец Алла Семеновна. -- Тем более к такому вредному.
Ложкин двинулся к дверям, но неожиданно остановился.
-- Ты Симонова сразу же пошли со свидетельницей в МУР, пусть фоторобот организует... И приметы убийц сразу же в розыск передай, ладно?
Алла Семеновна разочарованно качала головой.
-- Ну, мужики теперь пошли, ты ему такие ножки демонстрируешь... колготки можно рекламировать...
А он все об одном, о работе да о жене.

* * *

На улице оказалось неожиданно холодно.
Казалось, за полчаса температура понизилась на несколько градусов.
Снег, собиравшийся пойти с утра, понемногу начинал падать.
Неожиданно даже для себя (история, которую выслушал от Лидии, что ли, повлияла?) Ложкин подумал, что то, что говорила Алла Семеновна, было...
Ну, не вполне серьезно, но не вполне и в шутку... что ли.
О том, что у нее что-то не ладится с мужем, он слышал еще от Яворского.
«А мог бы я...» С некоторым изумлением Ложкин понял, что да, мог бы, еще как мог... То, чем Валентин всегда гордился (оно и в самом деле было очень и очень приличных размеров), зашевелилось в брюках.
Валентин покраснел.
«Ох, черт меня побери на самом деле...»
Заспешил к машине.

* * *

Перед местным угрозыском, двухэтажным зданием из старинного красного кирпича, крыльцо с маленькими, пузатыми какими-то колоннами (тут и до революции могла быть вполне полицейская управа, куда по церковным праздникам таскали за мордобой или неподобающее на улице поведение фабричных с прядильной и ситценабивной), Ложкин роскошную машину ставить не стал.
Проехал мимо и остановился сразу же за углом.
-- Если вы и там задержитесь, -- Лидия поежилась. -- Я точно уже заболею.
-- Я оставлю вам ключ зажигания. Грейтесь.
Но сначала кое-что объясню.
Лидия подняла на него свои огромные глаза. Промолчала.
-- Люди, которые убили вашего мужа... Погодите!
Он вдруг замолк.
Все факты, которые были до сих пор перемешаны в голове, сложились в стройную картину. Ложкин махнул рукой.
-- Ладно.
Так вот, я думаю, что вашего мужа убили... Потом те же люди выследили и убили Игоря... Видимо, они охотятся за чем-то, понимаете?
Чем-то очень ценным, чего им не удалось получить ни у мужа вашего, ни у Игоря, понимаете?
-- Да.
-- Теперь, когда эти двое мертвы, охотиться будут на вас... понимаете?
Женщина медленно кивнула.
Внезапно в голове у Ложкина появилась еще одна мысль.
Он огляделся.
-- Будет лучше, если вы пойдете со мной.
Лидия наклонилась покорно и принялась зашнуровывать ботинки.
Внутри здание райотдела было вполне современным. Длинный коридор с дверьми, покрашенными в неопределенно бурый цвет.
На стене высокое, до самого потолка, расписание приема городского милицейского начальства. Рядом с ним, у входа на второй этаж, в прозрачной стеклянной будке, тоже очень высокой, потолок в старинном здании помещался на огромной высоте, дежурный по горотделу с неизбежным селектором и телефонной трубкой, прижатой к уху.
На Ложкина он внимания не обратил, но на Лидию воззрился, как кот на сало. Даже, кажется, облизнулся.
Ложкин подождал с минуту и, убедившись, что разговор, которым занят дежурный, относится к разряду бесконечных, предъявил удостоверение.
-- Мне нужен Лев Захарович.
-- Секунду...
Дежурный прикрыл рукой микрофон.
-- Он наверху. Комната 212.
Лестница была широкой и длинной...
Ложкин представил себе, как по ней спускались, позвякивая шпорами, красавцы пристава, все из себя затянутые в рюмочку, рукою в белой замшевой перчатке придерживая длинную полицейскую шашку.
У парадного входа в участок приставов ожидали, нетерпеливо перебирая ногами, запряженные в двуколку породистые рысаки.
У окна, на лестничной площадке, Ложкин остановился.
-- Я подумал, что в вашей машине может оказаться «Жучок»... Подслушивающее устройство.
Лидия кивнула.
-- Вы не можете себе представить, как я вам благодарна!
-- За что?
-- За то, что вы обо мне заботитесь.
Ложкин смешался.
Женщина смотрела на него в упор, огромными темными глазами... Лестница была освещена слабо, и фиалковый оттенок полностью исчез из них.
Просто огромные, бездонные глаза, обрамленные длинными темными ресницами...
-- Я...
Ну, ладно.
Он махнул рукой.
-- Хорошо.
Так вот. То, что я хотел сказать только вам.
-- Даа..., я слушаю вас.
Ложкин постарался говорить деловым тоном.
-- Они охотятся за ключом!
-- ???
Он показал на сумку.
-- Маленький ключ с номером.
Лидия сунула руку в сумку, словно собираясь достать этот самый ключ.
Валентин удержал ее руку.
Рука у нее была мягкая и теплая... Их руки соприкасались намного дольше, чем это было необходимо.
-- Даа, за ключом. Что же мне делать?
-- Сейчас я скажу, что мы будем делать, но сначала хочу у вас кое-что спросить.
Ложкин сделал паузу.
Лидия убрала, наконец, руку.
-- Спрашивайте.
-- Те, кто убил Игоря, и,.. наверное, вашего мужа, очень хорошо знали, что происходит у вас в доме. Очень хорошо. Они уверены были, что вы понятия не имеете о его делах...
-- Почему?..
Ложкин ее прервал.
-- Но это же очевидно. Если бы они рассчитывали у вас что-то узнать, вас бы давно убили.
Вместо этого они потратили кучу времени на розыски Игоря.
Лидия, казалось, сделала над собой усилие, чтобы сосредоточиться.
-- Наверное, вы правы.
Сказала она, наконец.
-- Скажите, ваш муж, он был человеком, склонным кому-то рассказывать о себе, о своих отношениях с женой...
-- Нет, конечно нет! Он вообще никогда ни с кем не откровенничал.
Она опустила глаза.
-- Со мною тоже.
-- А вы?
-- Что я?
Лицо Лидии мгновенно разгладилось, глаза широко раскрылись.
Она снова была той красивой и непроходимо глупой куколкой, которую Ложкин увидел перед собой в первый момент. Перемена была разительная.
Ложкин пожал плечами.
-- Можете не отвечать... Вас убьют, не меня...
Сейчас я пойду к начальнику местного угрозыска, попрошу людей, и мы устроим у вас дома засаду.
У вас найдется, чем их покормить?
-- Конечно. А сколько их будет?
-- Надеюсь, что трое. Потом их сменят наши люди, из МУРа...
Лидия задумалась, но ровно на секунду.
-- Я накормлю, конечно, нет проблем, а... а сколько они пробудут в доме?
-- Я думаю, дня два.
-- А, а потом?
-- А потом мы должны найти убийц. Или...
Он снова пожал плечами.
-- Пойдемте.
И двинулся вверх по лестнице.

* * *

Лев Захарович, высокий, толстый, с вьющимися седыми волосами, был очень похож на армянина, каковым и являлся на самом деле.
Фамилия его, внизу, на щите с расписанием приема, была Макарян, подполковник Макарян.
Аллу Семеновну он знал, называл Аллочкой и передавал ей огромный привет.
Но дал он только двух оперативников.
-- Нету, Валентин, понимаешь, нету совсем. Хоть я для Аллочки на все готов, но нету. Хочешь, сам поеду?
Ложкин замялся.
-- Правильно, что не хочешь, реакция у меня не та уже, и одышка... Эх, Валентин, мне бы твои годы, эх...
С этим и расстались.
Но парни, по крайней мере, оказались хорошие.
Оба лет тридцати, крепкие, спокойные и понимали все с полуслова.
-- Бронежилеты надо взять.
Сразу сказал старший, тоже капитан, которого звали Андрей. Младшего, будто специально, звали Игорь.
«Сплошные какие-то Игори, к чему бы это...»
-- Тебе, Валик, я тоже прихвачу. -- Добавил он.
-- И поесть бы не плохо заехать.
Подал голос младший.
-- Это так говорится, что из МУРа кого-то сегодня пришлют, на самом деле, еще неизвестно, пришлют ли завтра...
-- На месте поедим. Хозяйка хвасталась, что хорошо готовит.
Ответил Ложкин.
-- Поехали, а то я еще в одно место собирался попасть сегодня. Даже в два.
Да! -- Вспомнил он, когда, держа под мышкой сложенные бронежилеты, они вслед за Лидией спускались по лестнице. -- Чуть не забыл.
В машине - полное молчание.
Ни слова, ни звука!
Может быть, жучок.
-- А в доме как? -- Ничуть не удивившись, спросил Андрей.
-- Дома сначала тоже. Там комнат много, выберем такую, где подслушивание сомнительно.
По дороге он решил еще заехать к бывшему мужу секретарши, который жил тут же, в Ратове, недалеко от военного завода.
Андрею и Лидии показал растопыренную пятерню, мол, на пять минут только, и приложил палец к губам. Молчим!
Легко взбежал по ступенькам.
Дом был старый, пятиэтажный, кирпичный, потолки низкие.
Зато и лестничные пролеты короткие, пятый этаж оказался невысоко.
На маленькую площадку выходило три двери.
Открыла ему высокая полная женщина, крашеная блондинка лет тридцати пяти.
-- Да, Марченко тут живет. А в чем, собственно, дело?
-- Я из МУРа.
Но особенного впечатления это на нее не произвело, разве что войти позволила.
Малорослый мужчина в майке, смотревший телевизор в проходной комнате, он был младше лет на десять, минимум на пять, рядом с ней показался совсем миниатюрным.
При появлении Ложкина молча встал.
Он вообще предпочитал молчать.
Зато женщина, узнав о происшедшем, стала словоохотливой.
Неожиданно оказалось, что Игоря Шахно она хорошо знает.
Тут, после института, работал секретарем комитета ВЛКСМ в КБ, потом секретарем горкома.
Тут же начинал свой бизнес...
-- А что за бизнес? -- прервал ее Ложкин.
-- Да я, в общем-то, и не знаю... как все теперь, наверное, купи-продай.
Но глаза при этом отвела.
Ложкин решил пока не настаивать.
Знала она и Зину, «Зинку» -- так она говорила.
Эта «Зинка» попортила им с «Витьком», она указала на парня в майке, снова уткнувшегося в телевизор, немало крови.
Вышла замуж ради прописки «тогда, в 1988 году, другого способа поселиться в Москве не было» и выписываться отказывалась даже теперь. Отказывалась она и разводиться, угрожая в противном случае подать в суд на раздел жилплощади. «Как мы ее ни уговаривали...» -- со вздохом сказала толстуха.
-- «Даже деньги предлагали!».
В этом месте она остановилась и Ложкин смог, наконец, задать вопрос.
-- Так вы, значит, знаете, где она живет?
-- Пол-года назад знала, только она квартиры меняет очень часто.
Женщина продиктовала адрес и телефон. Ложкин записал.
-- Ну, хорошо. А все-таки, что за бизнес у Игоря был?
-- Да я, в общем-то, и не знаю ничего... Я ж говорила... Мне откуда знать...
Ложкин ждал молча, потом начал постукивать пальцами по столу.
-- В общем-то я и не знаю ничего...
Повторила женщина.
Наконец не выдержала...
-- Больше всего он бензином торговал. Пока не бросил.
-- Торговал где? В каком районе, я имею в виду!
Женщина помялась. Судя по всему, смысл вопроса ей был ясен.
-- Бензоколонка у них была, возле «Добрынинской» где-то. Потом две или даже три...
-- Шел, значит, бизнес?
-- Шел. -- Согласилась она.
-- А если шел, так бросил почему?
-- Я откуда знаю?
-- Ладно, -- Ложкин указал глазами на телефон. -- Позвоните, пожалуйста, Зине, скажите, что вам надо встретиться, завтра... Рассказать ей хотите кое-что. Но разговор не телефонный.
Блондинка мялась.
-- Это еще зачем?
-- Затем!
Веско сказал Валентин.
С минуту они мерились взглядами.
Женщина не выдержала первая.
Подошла к телефону, набрала номер.
Ложкин расположился рядом, слушал внимательно.
Трубку взяли почти сразу.
-- Марченко Зину позовите! -- Сказала женщина. -- ... Как не живет? Съехала четыре месяца назад?
-- Куда, не знаете ли?
Тихо подсказал Ложкин.
-- А куда съехала, адрес или телефон? -- Повторила женщина. -- Я ее по делу ищу!
В трубке коротко что-то сказали и женщина отодвинула ее от уха.
Слышались короткие гудки.
-- Не знают. Адреса не оставила. -- Сказала она.
Ложкин кивнул головой.
Спускаясь по лестнице, он насвистывал.
В районе «Добрынинской», это было уже кое-что.
Торговля бензином в Москве была давно и надежно поделена между мафиозными кланами. География этого дележа была известна всем, милиции, во всяком случае, хорошо известна.
Всем было известно и другое, вести дела с мафией может далеко не каждый.
Не каждый.
Но бросить без согласия местного авторитета.
Завязать и остаться в живых.
Этого не может никто.
Значит, Шахно оставался в поле зрения этих людей. Вполне определенных людей.
Правда, узнать у них что-нибудь будет непросто.
Но можно.
Это уже кое что!

* * *

Вернувшись в машину, Ложкин сел за руль.
Плавно тронулся с места.
Снег снова перестал.
На улицах было темно и тихо.
В полном молчании проехали мимо огромного и темного, сплошное стекло, отсвечивающее в огнях немногих фонарей, ракетного КБ.
Пару минут попетляв, пересекли кольцевую дорогу.
Свернули направо.
Машина шла удивительно плавно и мягко, мотора практически не было слышно, и самым громким звуком в машине было шуршание теплого воздуха, вырывавшегося из кондиционера.
Все это скрадывало скорость, прошло не менее минуты, прежде чем Ложкин осознал, что спидометр размечен не в километрах, а в милях.
Справа улетали назад, как стоячие, легковые машины, мчащиеся в одну с ними сторону по кольцу.
Ложкин притормозил.
Колеса держали хорошо и тяжелая машина не делала ни малейшей попытки клюнуть носом.
«Классная машина!» -- Хотел он сказать, но только улыбнулся.
Лидия улыбнулась и кивнула в ответ.
«Заметная только слишком» -- подумал.
Перед самым поворотом на Ярославское шоссе густо, будто мешок развязали, повалил снег.
Ложкин снизил скорость и осторожно свернул на путепровод.
На шоссе он снова прибавил.
Внезапно, так же, как начался, снег перестал.
Лидия прикоснулась к его рукаву и показала налево.
«Я знаю» - он кивнул головой и снова посмотрел вперед.
На шоссе машины, которые шли сплошным потоком, в одно мгновение превратили свежевыпавший мягкий снег в сероватую, неопределенного вида кашу, но на узкой, плавно изгибавшейся в виде очень растянутой буквы «s» дороге, которая вела к ограде поселка, свежий и чистый снег лежал на дороге ровным слоем будто новенькая белая простыня.
В свете фар по нему тянулись только две узкие параллельные колеи, следы машины, проехавшей на несколько минут раньше.
«Жигули», автоматически отметил про себя Ложкин. Судя по колее, скорее всего, «Жигули».
За воротами (ограда, окружавшая поселок, была монументальная, железобетонная, но сами ворота, по всему судя, оставили открытыми раз и навсегда) они свернули опять налево.
Автомобильный след тянулся впереди по прежнему.
Потом направо.
Неведомым «Жигулям» тоже было направо.
Ложкину это уже не понравилось.
Он был не мнителен, но осторожен, потому и жив до сих пор.
Остановил машину, осторожно, без малейшего шума, открыл дверцу и знаками показал всем выходить, соблюдая молчание.
Дома вокруг были новенькие, двухэтажные, окна горели почти во всех, но света давали мало, были плотно зашторены.
Зато фонари с яркими галогеновыми лампами стояли достаточно часто.
Они сблизили головы.
-- Машина. -- Лаконично пояснил Ложкин.
-- Туда же, куда и мы. И вообще. Я пойду гляну из-за угла. Вы тут... Поосторожнее!
Андрей молча сунул ему бронежилет.
-- Давай!
Валентин растопырил руки, чтобы было сподручнее одевать, затянул, где надо, липучку.
Из-за угла было видно очень хорошо.
Яркоосвещенная пустая улица.
Сверкающий в свете галогеновых ламп свежий, праздничный снег.
Возле дома Лидии стояли темные, темносиние или черные, точнее при таком свете не разберешь, «Жигули», девятка.
От дома к машине приближались два человека.
Один нес в правой руке большой черный и, судя по всему, тяжелый атташе-кейс.
Второй шел налегке, засунув, ничуть не скрываясь, правую руку за полу широкой меховой куртки.
Этот еле заметно прихрамывал.
Ложкин бросился назад.
-- Второй выезд из поселка где?!
-- Выезд только один, один только... а что случилось?
Лидия была испугана, но Ложкин ее больше не слушал.
-- Два парня на «Жигулях» девятке, черной или темносиней, попробуем перехватить у ворот... вооружены, я думаю.
Оперативники бросились к машине.
-- Вам, -- он повернулся к Лидии, -- лучше, наверное, остаться здесь.
-- Ни в коем случае!
-- Ну, что ж. -- Ложкин развел руками.
Не успела она еще захлопнуть заднюю дверь, как Валентин нажал на газ.
Игорь, оказавшийся возле него на переднем сидении, проверял уже «Калашников» с укороченным стволом. У Андрея оказался «Макаров», это было не очень хорошо, каким ты снайпером ни будь, а в перестрелке на дороге от «Макарова» толку мало.
Ладно.
Одного автомата должно хватить.
Он повернул налево, потом направо.
Совершенно неожиданно увидел едущие на них, прямо в лоб, «Жигули», появившиеся из-за поворота напротив.
Игорь схватился за автомат.
Ложкин пригнулся к рулю и врубил дальний свет, каждую секунду ожидая выстрела и стараясь ослепить, ослепить того, кто там в «Жигулях» целится в него.
Выстрелить никто не успел.
«Девятка» внезапно свернула и исчезла в воротах.
Зазевавшийся Ложкин вынужден был свернуть так резко, что «Бьюик» занесло.
Он до отказа нажал на газ.
Покрышки завизжали, с бешеной скоростью прокручиваясь на асфальте, створки ворот пролетели в сантиметре от правой дверцы и все, они уже были на дороге.
Подфарники «Жигулей» раскачивались метрах в сорока впереди.
Игорь передернул затвор автомата.
-- Где тут у вас стекло опускается?
Будничным тоном спросил он.
-- Кнопка на руко...
Лидия не успела закончить фразу, как «Жигули», снова резко свернув, исчезли с дороги.
Ложкин нажал на тормоз так, что всех в машине швырнуло вперед.
Женщина охнула, видимо прикусив язык.
-- Выходим, -- рявкнул Ложкин. Он твердо помнил, что никакого поворота там нет и, значит, это засада, люди в «Жигулях» остановились и ждут, приготовившись, ждут, чтобы они поехали прямо на них.
Убедившись через несколько секунд, не больше, что трюк их разгадан, пойдут в атаку.
Игорь с Андреем быстро и молча распахнули двери.
-- Хорошо!
И Лидии, чуть задержавшись, когда остальные уже выскакивали.
-- Лягте на пол.
Эта мгновенная задержка возможно спасла ему жизнь.
Игорь уже отпрыгнул от машины на метр или полтора и встал на одно колено, изготовившись к стрельбе.
Андрей тоже стоял в снегу, низко пригнувшись и вытянув вперед руку с пистолетом.
Черная машина выскочила из-за покрытых снегом кустов.
В обращенном к ним открытом окне прыгал и дергался огонек.
Свистнули пули, пронесшиеся в нескольких сантиметрах мимо машины, одна из них с хрустом прошила стекло полуоткрытой дверцы.
Ложкин нырнул головой вниз и перекатился по дороге, поднимая пистолет.
Еще падая, в прыжке, услышал, как звонко, длинной очередью застучал «Калашников» за машиной.
Потом стрельба прервалась.
Подняв пистолет, он увидел как «Жигули» виляют по дороге... Через секунду машина съехала в кювет, с грохотом и треском уткнулась в березу.
Одним рывком вскочив на ноги, Ложкин бросился вперед, держа перед собой пистолет.
Справа от него бежал Андрей.
Игорь шел неторопливо, приподняв перед собой автомат и приготовившись к стрельбе.
В несколько прыжков Валентин оказался возле капота.
Мотор уже заглох.
Остро пахло бензином и сгоревшим порохом.
Один из убийц, тот, который стрелял, сидел неподвижно, согнувшись, почти невидимый за дверцей.
Второй, тот, что был за рулем, уже открыл дальнюю дверцу и медленно, как-то пополам согнувшись, выползал из машины.
Ложкин метнулся на капот.
-- Бросай оружие!
Человек клюнул головой вперед и повернул к Валентину залитое кровью лицо. В руке, которую он поднимал, был пистолет.
Ложкин выстрелил ему в плечо, попал, пистолет отлетел в сторону.
С другой стороны машины уже набегал Андрей...
-- Второй готов! -- Сообщил Игорь, медленно открывая дверцу.
Ложкин слез с капота и сунул пистолет в кобуру.
Теперь, когда было время посмотреть, оказалось, что вся дверца «Жигулей» исковеркана автоматными пулями.
Игорь стрелял отлично.
Ложкин обошел машину, нащупывая в кармашке бронежилета индивидуальный перевязочный пакет.
Второй убийца сидел на снегу, прислонившись к колесу.
Глаза его были бессмысленно раскрыты, зрачки расширены. По уголку рта стекала слюна. То ли его сильно ушибло при ударе о дерево, то ли хорошо притворялся.
Андрей уже бинтовал ему голову.
Оторвался на мгновение и сообщил:
-- Контузия. Видно, пуля плашмя по темечку, займись-ка рукой! --
Валентин наклонился, достал из камана нож, прикидывая, где половчее разрезать куртку.
Куртка была вся залита кровью.
В основном, очевидно, чужой.
«Может, я и даром его продырявил» -- запоздало подумал он.

* * *

Лидия по-прежнему сидела, съежившись на заднем сидении.
-- Где у вас сотовый телефон?
Не в силах говорить, она молча указала на перчаточный ящик.
-- Я сейчас позвоню, и езжайте-ка вы домой, наверное...
Глаза у нее расширились.
-- Я боюсь!
Женщина почти кричала.
Потом она чуть снизила тон.
У вас руки в крови! И рукав!
-- Перевязку делал.
Ложкин рассеянно огляделся, присел и потер рукав снегом.
У колеса густо валялись автоматные гильзы.
-- А может, вы и правы.
Мы с Андреем вас отвезем. На всякий случай....
Только вот позвоню сейчас.
Он, перегнувшись, достал из ящика сотовый телефон и обернулся, услышав шум мотора.
Со стороны поселка медленно приближалась длинная черная машина.
«VOLVO».
Правая рука Ложкина метнулась к поясу с кобурой.
Машина остановилась, человек, сидевший в ней, толстый лысый здоровяк, похожий на Лужкова, опустил стекло электроподъемником.
-- Помочь не надо?
Потом увидел пистолет в руке у Валентина - и лицо его застыло.
-- Я из МУРа! Вы постойте, пожалуйста, пару минут, пока мы сфотографируем место происшествия.
Человек вздохнул с явным облегчением и, съехав на обочину, заглушил мотор.
Стекло он поднял и из машины выходить явно не собирался.
Андрей подошел шаркающей походкой, протирая руки снегом.
Ложкин достал из кармана фотоаппарат, который возил с собой всегда.
-- Пойди, щелкни следы, а то мы сейчас с тобой пробку создадим.
По другую сторону «места происшествия», за «Жигулями», Игорь, растопырив руки, в одной из них был автомат, уже осаживал дорогую иномарку.
В трубке долго раздавались короткие гудки, только через пару минут, как раз, когда Алла взяла трубку, Андрей повернулся и махнул рукой человеку, сидевшему в «VOLVO».
Тот уехал.
В свете фар «Бьюика», фары они так и не выключили, оказывается, номер на «VOLVO» был ясно виден и Ложкин его автоматически запомнил.
Алла Семеновна была лаконична.
-- Я приеду через час. Раненого охраняй как следует. Он как, ничего? Тогда я лучше в больницу сама его повезу.
Допрашивал?
-- Он в шоке. Документов нет, естественно... Я его тогда отвезу домой к Шахно...
-- Ну, тогда я постараюсь через сорок минут приехать... Давай!
Только повесив трубку, он вспомнил об атташе-кейсе... Большом черном...
Вернулся к «Жигулям»... Чемоданчика не было ни в салоне, ни в багажнике.
Как же так?
Выбросили по дороге?
Зачем? Быть не может.
Передали кому-то?!
Кому?!
Он повернулся к Игорю.
-- Останешься охранять место происшествия! Минут через сорок приедет следователь со всеми...
Мы - дома у Шахно.
-- Ага.
Тот кивнул и прислонился, вздохнув глубоко, к побитой дверце «Жигулей».
-- Пожевать привезите чего-нибудь, будьте людьми.
-- Будем.

* * *

Облака висели низко над дорогой.
Холодало.
Ветер постепенно усиливался.
Снега пока еще не было, но было зато такое ощущение, что он может пойти в любую минуту.
Валентин сел за руль и захлопнул дверцу.
С мороза показалось, что в машине тепло, даже жарко, теплый воздух из кондиционера смешивался с легкой струйкой холодного, пробивавшегося в дырочку от пули.
Раненого они с Андреем кое-как засунули на заднее сидение.
Сначала он сидел спокойно, но, как только машина тронулась разворачиваться, принялся громко стонать.
При каждом стоне Лидия вздрагивала.
Ложкин старался не обращать на это все внимания.
Переключив фары на ближний свет, он медленно поехал по следу «Жигулей». Рядом с отпечатками их протекторов, к которым он успел уже присмотреться, ясно видна был толстая (французская, наверное, резина), колея шведской машины.
Свернул направо и полминуты петлял по узкому присыпанному снегом асфальту.
Внезапно след от «Volvo» исчез.
Ложкин притормозил и вернулся на несколько метров назад.
Выскочил и осмотрел следы.
-- Ну, так и есть!
Вот тут стояла большая черная машина.
Приехала она еще до снега.
А тут вот, почти вплотную к ней останавливались «Жигули».
На снегу остался даже отпечаток одного ботинка, левого, по всему судя... Потом он заметил еще следы.
Человек открыл дверцу, высунул одну ногу на снег... интересно, интересно,,, а тут вот выскочил второй, тоже подошел...
Что это они делали.
Следов было много, следы были отчетливые, но общая картина не восстанавливалась...
Чего это они тут топтались.
Потом подумал о другом.
Ох, ну и идиот же я... В руках же держал ублюдка! Важного ублюдка! Чтобы расчистить ему дорогу, эти двое организовали погоню и стрельбу! Специально шум подняли!.... Давно такого не было! А я идиот. Всех делов было машину осмотреть. Такой чемоданище, куда его спрячешь!? Ах, идиот же я...
Он тут же выбросил эту мысль из головы...
Еще будет время себя поругать.
Кивнул Андрею.
-- Сфотографируй!
И снова схватился за телефон.
У помощника дежурного голос был усталый.
Видимо, доставалось ему сегодня... Услышав Ложкина, он спросил с беспокойством.
-- Что с тобой, Валя? Ты там не ранен? Мне Аллочка уже звонила...
-- Как можно скорее, всем постам! Машина «Volvo», цвет черный, номера...
Он продиктовал номера.
-- Но они фальшивые, конечно! Сейчас подъезжает по Ярославскому шоссе к кольцевой дороге. Если в сторону Москвы рванул.
В машине один человек, похожий на Лужкова.
-- А...
-- Нет, конечно, не Лужков, просто похож... При нем большой черный дипломат с цифровым замком. Что внутри, не знаю... Но из-за этого чемоданчика убили минимум двоих.
Человек, скорее всего, вооружен и наверняка очень опасен...
Давай, шевелись...
Я через десять минут кое-что выясню и опять позвоню!
Андрей уже залазил в машину.
-- Все снял, как?
-- Смотря как пленка, а так, снял все нормально. Ты считаешь, эти снимки в суд пойдут?
-- До суда еще...
-- Да ты не расстраивайся. Сейчас его перехватят. Вольво не жигуль, даже если номера сменить, особо не спрячешься...
-- Будем надеяться!

* * *

Дома Лидия как-то сразу пришла в себя.
Она вынула из шкафа простыню, «подложить, чтобы кровь не натекла» и, пока Андрей устраивал раненого на диване в гостиной с узорчатым полом, быстро, в сопровождении Ложкина, обошла дом.
Сейф был цел, в комнатах полный порядок.
-- Видимо, все на месте. Можно, конечно, в шкафах посмотреть, если вы хотите.
Валентин покачал головой.
Убийцы приехали после снегопада и пробыли в доме всего только несколько минут, искать что-либо, да еще потом ликвидировать последствия обыска - на это у них просто времени не было.
-- Откройте сейф!
-- Но?
-- Откройте, у них мог быть ключ.
Лидия повернулась к нему и несколько секунд внимательно смотрела.
Ничего не сказала, полезла в сумочку за ключами.
В сейфе, как и в комнатах, все было уложено в полном порядке.
Она немного порылась, перекладывая вещи с места на место, и снова повернулась к Валентину.
-- Все на месте! Деньги, документы, драгоценности ...
-- Тут есть что-нибудь ценное?
-- Долларов тысяч пять, колье из розового жемчуга... Пять восемьсот. Еще кое-какие побрякушки.
Лидия пожала плечами.
-- Ладно.
Скажите, у вашего мужа был атташе-кейс, черный, кожаный, большой такой?
-- Да, конечно, даже несколько, четыре, кажется... нет, пять.
-- Несколько?!
-- Ну да, он покупал каждый год, что-то вроде суеверия, чтобы дела шли хорошо... Старый отдавал мне, спрятать...
-- Где они?
-- Один, тот, которым он пользовался в этом году, в шкафу, в кабинете, с вещами. Я его собрала, как всегда...
Она направилась в кабинет. Ложкин за ней.
Тот же порядок, что и повсюду, каждая вещь на своем месте, блестят медные рамы.
Валентин был уверен, что чемоданчика на месте нет, но он оказался в шкафу...
Черный, новенький и блестящий.
Лидия вытащила его на ковер и открыла.
Рубашки и белье в аккуратных пакетах, какие-то мелочи...
Детектив в глянцевой обложке.
-- Внутри тоже все на месте!
Сообщила она и захлопнула крышку.
Ложкин пожал плечами.
-- А где остальные?
-- В кладовке, в подвале. Хотите проверить?
Она направилась к двери...
Ложкин медлил....
Что-то тут было не так.
Ага!
Он подошел к столу и внимательно присмотрелся.
Стекло лежало на месте, но фотографии были слегка подвинуты.
Фотографии были не все.
Одной, на которой Игорь Шахно был снят на фоне сверкающего сплошным стеклом небоскреба и пальм, не было на месте.
-- Идите сюда!
-- Да, а что?
-- Вот тут!
Валентин ткнул в стекло рукой.
-- Тут лежала фотография - ваш муж с каким-то высоким парнем. Помните?
Лидия наклонилась над стеклом.
-- Да, помню, конечно, это в Израиле с Натаном... в Рамат-гане, город такой...
-- Кто он, этот Натан.
-- Хороший знакомый. Из русских эмигрантов. Но он там уже давно живет, лет пять или шесть.
Ложкин ждал продолжения.
-- Чем он там занимается - не знаю. Но человек не бедный. Дом купил...
-- Понимаю. А этот снимок, он есть у вас еще где-нибудь?
-- Снимок? Снимка, наверное, нет... Пленка должна быть.
-- Вы можете мне ее найти? И вот еще что. Я возьму вот эту фотографию,
(Игорь Шахно улыбался на фоне пальм) мы ее скопируем и вернем.
И вот эту, на охоте, ладно.
Лидия кивнула утвердительно.
-- Пойдемте.
По длинной деревянной лестнице они спустились в подвал, в котором был оборудован целый зал для занятий боди-билдингом.
Поблескивали никелем дорогостоящие французские тренажеры.
Слева от лестницы несколько деревянных дверей.
Одна из них была раскрыта и возле нее валялись какие-то коробки, полураскрытые и совсем распахнутые пустые чемоданы разных размеров.
-- Когда мы с вами уезжали, тут был порядок. -- Утвердительно сказал Ложкин.
Лидия остановилась и кивнула.
Потом прошла вдоль ряда дверей к самой дальней, открыла, с верхней полки вынула одну из стоявших там плоских пластмассовых коробок.
На боку была наклейка с надписью «Израиль 1994».
Порылась в коробке, там лежали конверты с пленкой, посмотрела один, второй, потом еще один.
Отдала Ложкину. Коробку поставила на место.
-- Негатив тут. Пойдемте на кухню, я вас покормлю. И этому мальчику, Игорю, надо что-то приготовить, и Андрею.
-- Еще минуту,
Ложкин просматривал негативы.
-- Тут есть наверное снимки этой секретарши, Зины?
-- Должны быть.
Она порылась в коробках, достала еще несколько конвертов.
Просмотрела пленки которые были в одной из них.
-- Вот, и вот, и вот...
-- Я вам потом это все верну, конечно.
Пообещал Ложкин складывая негативы в конверт.
-- Надеюсь.
* * *
На кухне он уселся в углу, вытянув ноги.
В одном ботинке было ощутимо мокро.
Все-таки снег в дыру попал...
Лидия двигалась быстро и изящно, ни одного лишнего движения.
Сама собой на столе появилась скатерть, керамические желтые тарелки, загудела микроволновая печь... горячие бутерброды с креветками, рыбой, лимоном, чем-то еще вкусным, обильно посыпанные зеленью и политые майонезом.
Кофе с молоком в огромной чашке...
Поднос, на котором оказалась вторая такая же чашка и тарелки...
-- Я сам отнесу.
Ложкин подхватил поднос.
-- Все равно мне надо еще пару слов сказать.
-- Хорошо.
Лидия присела, безвольно опустив руки, будто сразу устала, вздохнула глубоко и потерла лоб рукой.
-- Что же там могло быть, в этом чемоданчике?!
Ложкин повернулся в дверях.
-- Вы предполагаете что-то?
-- Нет. Я была уверена, что он пустой, там все чемоданы пустые.... * * *
Больница, в которую Алла Семеновна отвезла раненого бандита, была небольшая и очень удобная, удобная именно с точки зрения Аллы.
Четырехэтажное здание белого силикатного кирпича в густом, хотя и маленьком парке, на окраине Москвы.
Стационар медсанчасти небольшого, но бывшего раньше, при советской власти, очень богатым, военного завода.
Тут Алла Семеновна знала всех, а все ее.
Заведующего хирургическим отделением этой больницы, попавшего под Андроповскую знаменитую кампанию, она, в те времена начинающая сотрудница горпрокуратуры, просто-таки вытащила из тюрьмы.
Иначе - быть бы ему приведенным на всех совещаниях и собраниях как отдельное отрицательное явление, а потом - сидеть, сидеть и сидеть.
В больнице дело пошло быстро.
Раненого без промедления положили на операционный стол, где ему, буквально за двадцать минут, обработали обе раны, на голове «пустяковая» и в плече «к счастью, навылет без повреждения кости».
Дежурного невропатолога срочно вызвали из дома, а трех больных переселили из маленькой палаты в торце четвертого этажа, которую удобно было охранять.
Двух милиционеров, присланных для этой цели, Алла Семеновна инструктировала лично.
-- Дверь запрете изнутри.
Никого. Понимаете, никого! -- Она строго оглядела милиционеров. -- Никого, кроме дежурного врача и медсестры к раненому не пускать!
Вполне возможно, что этой ночью его попробуют убить!
При необходимости выйти куда-то, выходить только по одному. Его, -- Алла Семеновна кивнула на раненого, -- на это время пристегивать наручниками к кровати.
Парень отчаянный, двоих уже убил, на вышку крутится!
Усваиваете?
Она посмотрела на часы.
Время приближалось к девяти.
Невропатолога дождаться, или не стоит?
-- Завтра утром я сюда заеду, проверю, чтобы все было в порядке.
Будет получше, в изолятор отправим.
А вы тут, главное, поосторожнее!
Поосторожнее!
Вопросы есть?
Старший милиционер, толстый хмурый дядька предпенсионного возраста, молча кивнул.
Младший тихо спросил.
-- А что, эти, которые попробуют убить, они знают, что вы его сюда привезли?
-- Надеюсь, что нет, но...
Она подняла палец вверх.
-- Береженого бог бережет.
Алла Семеновна повернулась к раненому.
-- Вы меня слышите? Понимаете, что вам светит расстрельная статья?
Хотите облегчить свою участь чистосердечным признанием?
Раненый молча глядел в потолок.
Здоровый парень!
Она бросила взгляд на милиционеров и опять повторила.
-- Поосторожнее!
Оружие из рук не выпускать.
Поглядела на раненого еще раз.
Взгляд оставался бессмысленным.
Придуряется?
Или нет?
Все-таки придется дожидаться невропатолога.
Она вышла в коридор и столкнулась, прямо нос к носу, с тем самым заведующим, которому уже позвонил дежурный врач.
-- Алла Семеновна! -- Радостно сказал он. -- Чаю хотите?
-- Очень хочу.

* * *

Чай с бутербродами, конфетами и армянским коньяком затянулся почти до одиннадцати.
Невропатолог, полная пожилая женщина, она появилась через несколько минут, жила рядом, была настроена пессимистически.
-- Тяжелое сотрясение мозга... И как бы гематомы не оказалось.
А что он натворил, этот парень?
-- Убийца, профессиональный убийца.
Пояснила Алла Семеновна небрежно.
«Ну, и на фига вы его сюда притащили?»
Чтобы прочесть на лице невропатолога эту фразу, не требовалось быть особенным физиономистом.
Алла и сама уже не была уверена, что поступила правильно.
Она рассчитывала, что раненому окажут помощь, до утра его поохраняют двое сотрудников МУРа (и никакая информация за это время просочиться не сможет, естественно), а утром она договорится, чтобы убийцу приняли в Лефортово, в тюрьму ФСБ.
В нормальном следственном изоляторе некоторые заключенные случайно умирали.
В том, что этого парня постараются «случайно умереть», она почти что не сомневалась.
Теперь, когда оказалось, что он нуждается в длительном и сложном лечении, она просто не знала, что делать.
Наконец, решила - завтра посмотрим, утро вечера мудренее.
-- Поехали, -- сказала невропатологу, -- я вас домой отвезу.
-- Спасибо, только давайте я его еще раз посмотрю. И, -- женщина помедлила, -- вашим людям вовсе не обязательно при нем торчать. После всего, что я ему наколола, он до утра не проснется, что бы ни случилось. Даже если землетрясение.
-- Спасибо! -- С чувством сказала Алла Семеновна. -- Но охрана все равно тут останется.
На всякий случай!
Уехала она в половине двенадцатого.
И дома долго еще не могла заснуть.
Ворочалась рядом с мужем. Так и этак прикидывала - что делать?

* * *

Снег пошел всерьез, медленно занося Москву, но теплее не стало и ветер не прекратился.
Прохожих на улицах города было по прежнему мало.
Машины с зажженными фарами, в свете которых густо порхали снежинки, проносились по улицам, широким и узким, по магистралям с трамвайными рельсами, по мостам через широкую, но мелкую реку.
Мимо занесенных снегом ступенек парадных.
Ложкин, разомлевший после ванной, в халате на голое тело, стоял босиком на пышном темно-бордовом ковре в маленькой теплой «спальне для гостей», так назвала Лидия эту комнату, когда привела его сюда.
-- А что, у вас часто ночуют гости?
-- Честно говоря, я такого не припоминаю.
А что?
-- Да нет, ничего.
Лидия оглянулась по сторонам, все ли в порядке, открыла малозаметную дверь.
-- Ванная вот тут.
-- Полотенце, халат. Вот тут регулятор, можете прибавить отопление...
Если что-то потребуется, я буду внизу, зовите, не стесняйтесь, я поздно ложусь...
И ушла.
Как ей удалось добиться, чтобы он остался ночевать, Ложкин не понимал и сам.
Она смотрела так жалобно.
-- Если даже меня не убьют, то я до утра умру от страха, одна в пустом доме...
Дом большой, вам будет удобно...
Они как раз отвезли Андрея с Игорем в Ратово и там развезли по домам.
Раненого увезла Алла Семеновна лично, как и обещала.
Игорь съел в машине все четыре бутерброда, горячих, огромного размера, которые принесла ему Лидия в специальной сумке с теплоизолирующей прокладкой, и выпил целый термос кофе с молоком.
После чего его настроение резко улучшилось.
-- Это у меня нервное. -- Оправдывался он. -- Как по мне постреляют, так ужасно есть хочется.
-- Я просто не подумала, оправдывалась Лидия, я бы еще приготовила.
-- Ну что вы, что вы.
Андрей заснул, привалившись в угол сидения.
Потом, пока они стояли в пробке у развязки, снег падал опять, как из мешка, и дорогу в этом месте уже порядочно занесло, Игорь заснул тоже.
Во сне он сопел и чмокал губами.
Дворники шаркали по стеклу, пощелкивая, как метроном.
Как-так, как-так.
В звездочку-дырочку в стекле попрежнему врывалась узенькая струйка холодного воздуха.
Но кондиционер справлялся.
Настроение у Ложкина было мрачным.
Он уже три раза звонил, интересовался «Volvo».
Без толку.
Большая, дорогая, достаточно редкая машина как сквозь землю провалилась. Номера на ней, вопреки тому, что он предполагал, оказались настоящие. Машина принадлежала одному из обитателей дачного поселка и угнана была наглым образом прямо от дома, возле которого он ее поставил, приехав пообедать перед театром.
Когда Ложкин об этом узнал, вся картина происшедшего сложилась в его голове так ясно, как будто он сам во всем этом участвовал.
На «жигулях» приехали трое.
Двое из них - исполнители, умеющие стрелять, пытать, убивать. (Перед тем, как труп бандита, стрелявшего по ним из автомата, увезли, он его осмотрел. Штанина, левая, была пробита двумя аккуратными дырочками. Нога забинтована. Ложкин нисколько не сомневался - именно в этого человека стрелял латвийский таможенник. Попал. Но не туда попал. Выше надо было брать.)
Третий... Третий во всей этой истории играл главную роль. Сам не стрелял и не убивал, посылал других.
И в дом к Лидии за чемоданчиком, о существовании которого таможенник рассказал под пытками, он тоже не пошел.
Сидел в машине.
Заметил, как Ложкин выглядывает из-за угла, и сориентировался молниеносно.
Послал подручных для прикрытия устроить стрельбу.
Сам угнал «Volvo».
Эх... мысль о том, что он своими руками отпустил бандита, вооруженного, скорее всего, бандита, и еще с добычей, была неприятна, как зубная боль.
Ложкин поморщился и постарался думать о другом.
Все-таки, что там могло быть в этом чемоданчике?
Конечно, это контрабанда.
Какой-то трюк на таможне, с соучастниками и подменой одинаковых дипломатов...
Но что внутри?!
Что такого может лежать в маленьком чемодане, за что серьезные люди, солидные, расчетливые, не сопляки какие-либо психованые, будут пытать и убивать.
Убивать!?
Он вспомнил лицо крепенького толстяка в «Volvo».
Больше всего этот человек походил на преуспевающего бизнесмена и в то же время...
Ложкин вспомнил эти остановившиеся на краткое мгновение глаза на толстом добродушном лице.
По спине пробежал холодок.
Может и к лучшему, что я не попытался его задерживать...
Может, у него уже автомат заряженный был приготовлен на сидении под рукой.
Перестрелял бы нас всех к той самой матери.
На шоссе, наконец, появился здоровенный джип со множеством фар и прочими прибамбасами. Непрерывно гудя, требовал дорогу. Добрался, наконец, до сугроба и пробил колею. Скопившиеся на дороге машины гуськом потянулись за ним.
Жили Андрей с Игорем в одном и том же доме недалеко от центра Ратово.
Когда они разобрали бронежилеты и стали вылазить из машины, Ложкин сказал:
-- Большое вам спасибо ребята.
Завтра скажу прокурорше, чтоб рапорт на вас написала, за умелые и мужественные действия...
Андрей промолчал а Игорь ответил:
-- Пустое, удачи тебе капитан.
-- И вам удачи.
Когда они ушли повернулся к Лидии.
-- Садитесь за руль. Если вы довезете меня до метро, я буду вам очень благодарен.
И услышал в ответ вот это самое:
«Я умру со страха.» И - «вы не можете меня бросить».
Смотрела на него своими огромными глазами, в которых быстро накапливались слезы.
-- Но я же не могу переселиться к вам жить.
-- Конечно, нет. Завтра я что-то придумаю, решу.
Спрячусь куда-то!
Сегодня я просто не в состоянии.

* * *

Снежные вихри крутились у фонарей.
Машины проезжали все реже и реже, а прохожих тут, на окраине, не стало совсем.
Тогда в хирургическом отделении наступила ночь.
Погасли матовые электрические шары в палатах, а в коридорах, теплых и совершенно пустых, со сквозняками в больнице боролись, остались только кое-где тусклые двухламповые бра.
Тишина.
Сестра с санитаркой тихо обсуждали что-то свое, сидя возле письменного стола с настольной лампой, «в больнице это называется «сестринский пост»», да шумел неисправный бачок в туалете.
Тишина.
Пришел дежурный врач, поговорил с медсестрой, зашел для порядка в две или три палаты, к дружно храпящим больным, но будить никого не стал.
Вернулся в реанимацию, где лежала под капельницей тяжелая больная после резекции поджелудочной железы.
Сестра, усталая и бледная, доложила, что и здесь тоже, пока что, все в порядке.
Давление только что мерили, пока держится на ста тридцати.
Врач кивнул одобрительно, сделал запись в истории болезни и зашел в ординаторскую, прилег на кушетку, рассчитывая если не поспать, то, по крайней мере, отдохнуть немного.
Двое милиционеров в маленькой торцевой палате тоже решили готовиться ко сну.
Раненый тихо и ровно сопел.
На всякий случай они надели на одну его руку наручники, второе кольцо которых замкнули на короткой и толстой металлической цепочке, перекинутой через металлический прут в спинке кровати.
Цепочку эту старший из милиционеров постоянно носил с собой, драться удобно, да и приковать задержанного к чему бы то ни было.
Он лег на вторую кровать, вытянулся блаженно и спросил.
-- Ты как, сейчас спать будешь или попозже?
-- Я лучше попозже.
-- Тогда посматривай.
Отвернулся к стенке и захрапел, почти что в ту же секунду.
Второй уселся на третьей кровати напротив окна.
Прислонился спиной к наружной стене.
Стена оказалась холодной.
Встал, опасаясь радикулита, накинул на плечи теплый черного цвета полушубок, в котором приехал, и снова сел.
Ноги для удобства положил на стул.
Он бы посматривал.
Но смотреть в палате было решительно не на что.
Стены, потолок, тусклая лампа в матовом плафоне под потолком.
Дверь заперта изнутри, окно закрыто на все шпингалеты.
Раненый сопел, напарник похрапывал равномерно.
Тепло и заняться нечем...

* * *

В большом ярко освещенном кабинете в центре Москвы кипела работа.
Люди, которые там собрались, не знали даже, какая теперь погода в Москве, они собрались тут еще засветло, телевизионных новостей не смотрели и в окно не выглядывали.
Находились в большой запарке.
Столов в кабинете было три.
За третьим, совсем маленьким, работал эксперт - компьютерщик, специалист по взлому баз данных, принадлежавших различным министерствам и ведомствам.
Возле него кучкой столпились аналитики.
Читали на экране.
Хватали и быстро просматривали выползающие из принтера распечатки.
Некоторые откладывали в сторону, немногие подшивали в папку, а большинство, предварительно скомкав, швыряли в большой полиэтиленовый мешок с надписью «уничтожить, особый контроль».
На втором столе, самом большом, стоявшем буквой Г вдоль стены, громоздились остатки обеда и кипел, почти непрерывно, электрочайник.
Пили за работой, не отрываясь, кофе, чай и даже бульон из кубиков с изображением симпатичного петушка в профиль.
Тут же лежали просмотренные уже папки, свезенные за вечер из всех доступных мест.
За третьим столом тихо, не обращая видимого внимания ни на что, сидел маленький рыжий человечек, исключительно уродливый, медлительный в движениях и разговоре.
Просматривал бумаги, делал пометки.
Примерно каждые полчаса на столе у него звонил единственный телефон.
Выслушав в трубке сообщение секретарши, человечек говорил спокойно.
-- Соединяй.
Слушал с каменным лицом пару минут.
Потом спокойно отвечал.
-- Делаем все, что можем. О результатах доложу.
Вешал трубку.
В десять с небольшим дверь из приемной открылась и в ней появилась испуганная секретарша.
Из-за чего разгорелся сыр-бор, она не знала, вообще старалась не вникать в подробности операций, проводимых фирмой, в которой работала.
Фирма, кстати, называлась «Иванов и сыновья. Детективное агентство.», просто, лаконично и в полном противоречии с тем очевидным фактом, что ни одного Иванова в ней никогда не было, ни среди служащих, ни, тем более, среди хозяев.
Итак, секретарша была испугана.
Испуг ее объяснялся просто.
За два с половиной года работы она не могла припомнить такого, или даже похожего, ужасного вечера.
Директор агентства, которого она изучила очень хорошо, был, хоть и ничем этого не проявлял, доведен до последней степени бешенства.
И, наконец, если б этого было еще недостаточно, в приемной, на роскошных кожаных диванах, возле высоких ваз с живыми цветами, там, где обычно дожидались приема респектабельные и денежные клиенты, уже с обеда сидели четверо непонятных молчаливых людей, коротко остриженных, очень сильных физически, это сразу бросалось в глаза и... каких-то жутких!
Играли в карты, при этом тихо, но отчетливо матерясь.
-- Ты здесь еще? -- Удивился директор агентства.
Секретарша сделала обиженное лицо.
-- Я думала понадоблюсь, вдруг...
-- Ладно, ладно.
Ну, что случилось?
-- Эти.
Женщина кивнула головой на приемную. Как назвать посетителей она не знала, на языке вертелось слово «бандиты», но употребить его секретарша как-то не решилась.
-- Эти, хотят ужинать ехать.
-- Никаких. -- Быстро ответил директор.-- Тут пусть сидят!
Подумал несколько секунд.
-- Там ресторан напротив еще открыт?
-- Я думаю...
-- Так позвони им, пусть принесут поужинать.
Нам, кстати, тоже не помешает.
Он достал из ящика стола и сунул секретарше пачку купюр по пятьдесят тысяч и сделал жест рукой, «выматывайся».
Секретарша исчезла.
Директор встал.
Несмотря на очень маленький рост, он был хорошо сложен, двигался легко и плавно.
Вообще, если не видеть лица, производил приятное впечатление.
Обошел стол и оперся на него спиной.
-- Ну!
Аналитики, все четверо молодцы, как на подбор, высокие, широкоплечие, поспешно обернулись.
-- Есть что-нибудь?!
-- Мало.
Старший развел руками и повторил.
-- Маловато.
-- Давай!
Старший аналитик подхватил со стола тоненькую папку.
-- Долинина А.С., работает в прокуратуре с тысяча девятьсот восьмидесятого года. Характеризуется со всех сторон положительно. Имеет кучу благодарностей...
-- Так!
Сказано это было тихо, но таким голосом, что аналитики вздрогнули.
-- Забавно. Очень забавно!
-- Есть одна мысль. -- Поспешно сказал старший аналитик.
-- Только одна? Маловато! Ну...
-- Когда-то, в восемьдесят третьем, оказала огромную услугу заведующему хирургическим отделением 114 больницы и... Вообще склонна к оказанию услуг и завязыванию дружеских неформальных связей, и...
Часто использует свои неформальные связи в интересах работы и...
-- Ладно, ладно -- директор поднял руку.
-- Все понял.
Вреда не будет. Пусть съездят понюхают.
Он выглянул в приемную.
-- Еще не ели? Ну ладно, после больше влезет!
Идите-ка все сюда!
-- А ты, -- поглядел на секретаршу, -- в ресторан звонила?
-- Звонила.
-- Отправляйся домой. Хватит!
Секретарша хотела что-то сказать, но, заглянув в глаза шефу, поспешно вскочила и принялась натягивать пальто.
-- Так вот, парни. Есть одна работа.
Он подождал, пока за секретаршей закрылась дверь.
-- Непыльная работенка, денежная и очень срочная, да вы садитесь, садитесь!

* * *

Дежурный милиционер проснулся от прохлады.
Струя воздуха, свежего и морозного, приятно холодила вспотевшее в духоте лицо.
Он проснулся, повернул слегка голову и увидел странную, ни на что не похожую картину.
Большое окно было по-прежнему закрыто на все шпингалеты, и даже форточка заперта, но стекло в одной его половине исчезло неизвестно куда.
На месте, где недавно еще, воздух в комнате не успел остыть, было стекло, оказалась теперь пустота, и там, в пустоте за окном, среди крутящихся вихрей снега висели без всякой опоры два человека.
Это зрелище было таким неожиданным и странным, что милиционер, несколько секунд смотрел молча, не шевелясь, моргая бессмысленными глазами.
Думал - снится это ему или нет.
Пришел, наконец, к выводу, что нет, не снится, и потянулся к расстегнутой кобуре.
Люди, висевшие за окном и внимательно вглядывавшиеся в комнату, заметили этот жест и быстро подняли оружие.
Один из них выстрелил из большого пистолета с глушителем прямо в лоб милиционеру.
Второй качнулся к окну и выстрелил во второго, уже приподнявшегося на кровати.
Раз, другой, потом контрольный выстрел в голову, и тут же повернул пистолет к раненому, тихо посапывающему на кровати.
Выстрелил дважды, второй раз в голову.
Кивнул - «порядок», и скользнул по веревке вниз к земле.
Специальная катушка с тормозом на поясе вращалась быстро и плавно.
Второй уже летел за ним.
Двое других, на крыше, с нетерпением смотрели, перегнувшись через край.
Убедившись, что все закончилось, сбросили вниз веревки и специальные подпорки, с помощью которых удерживали убийц на весу, переглянувшись метнулись к пожарной лестнице.
Было тихо, пока все тихо.
Шум в больнице поднимется позже.
Скоро или нет, этого предсказать нельзя.
Четыре тени без видимого усилия перемахнули высокий забор, поверху щетинившийся чугунными остриями.
Из трех фонарей, пытавшихся осветить узкую пустынную улицу, горел только один.
Четверо быстрым уверенным шагом пересекли завьюженное пространство, свернули мимо беспорядочно стоящих девятиэтажек в путаницу пустынных, совершенно темных дворов.
Тут, неподалеку, их ожидала машина.

* * *

Ложкин подошел к окну.
Пусто.
Темнота и бесконечные снежные вихри, кружащиеся у фонаря.
Штора снабжена висящим на веревочке пластмассовым колечком, дернешь - она и опустится.
Ложкин дернул колечко.
Тут, недалеко от Москвы, среди леса, сейчас занесенного вьюгой, весной и летом ласково шелестящего, осенью невыразимо красивого березовой прозрачного золота листвой, проживали в комфортабельных многоэтажных особняках люди с деньгами.
Которые льются рекой из каких-то кладовых, гигантских и тайных.
Которые берутся неизвестно откуда и превращаются в такие вот дома.
В ничего-себе-интерьерчики тысяч на триста (зеленых, само собой).
Которые (люди не интерьерчики) потом оказываются контрабандистами и забывают кому-нибудь вовремя отстегнуть, и умирают, подвешенные к потолку и лишенные некоторых полезных частей тела...
Все-таки, что там могло быть в чемоданчике?
Что вообще имеет смысл вывозить контрабандой именно в Израиль?
Он оглянулся в поисках телефона.

* * *

Потом передумал звонить.
Телефон мог прослушиваться.
Открыл дверь.
На лестнице было значительно прохладнее и пол мраморный, босиком идти не хотелось, поискал взглядом тапочки. Новенькие, обшитые мехом, стояли у кровати. Лидия все предусмотрела.
Дом был обширный и какой-то очень пустой. В коридоре горела маленькая зеленая лампочка, будто в вагоне поезда.
Наверное, оставаться одной в таком доме страшно, даже если за тобой не охотятся.
Вообще жутковато.
Лидия сидела в кресле у телевизора.
-- Что-то случилось?
Она выжидательно посмотрела на Ложкина.
-- Мне надо уехать, на час или два.
-- Это так срочно?
-- Да, срочно.
Женщина вздохнула.
-- Я буду готова через десять минут.
-- Вы уверены, что вам необходимо ехать со мной?
-- Да, уверена!
Несколько секунд она помолчала и сменила тон на деловой.
-- У вас ботинки совершенно мокрые.
-- Ничего.
-- Я ваш костюм привела в порядок, все постирала.
-- ???
-- Конечно. Я же не знала, что вы соберетесь ехать. Сейчас я вам что-то найду. Носки и ботинки как раз не проблема... У Игоря размер такой же.
Был такой же.
Лидия заплакала. Слезы равномерно катились из глаз, но голос оставался спокойным.
Ложкин попробовал ее успокоить.
-- Ничего еще не известно.
Женщина махнула рукой.
-- Я же вижу, что творится!
Снова заговорила деловым тоном.
-- Ладно.
Свитер у меня как раз есть. Размер вполне подходящий. Белье, рубашку? С рубашкой хуже всего. Ну, может быть, какую-то футболку...
Когда они выехали, было уже почти пол одиннадцатого.
Лидия одела толстое вязаное платье и высокие сапоги на меху.
В последний момент она нашла в детских вещах толстую картинку-самоклейку и заклеила ею дырку от пули.
В машине было тепло.
Шубу она расстегнула, толстый двойной платок сдвинула на плечи.
Сидела спокойно, сложив руки на коленях. Смотрела прямо перед собой.
На шоссе ветер превратился в штормовой. Снег несло поперек полотна дороги сплошным потоком.
Машин из города было мало.
-- Куда мы едем?
-- Хочу позвонить одному человеку. Если удастся, я с ним встречусь.
-- А из дома нельзя было позвонить?
-- Нет.
Пару минут они помолчали.
-- Кто он такой, этот человек? -- Спросила Лидия, немного погодя.
-- Контрабандист.
Она даже повернулась на сидении.
-- Ну да, контрабандист, не убийца, не грабитель. Я не обязан его ловить.
А он, кстати сказать, не обязан мне помогать.
-- Но помогает.
-- Помогает.
-- Потому что иначе вы его арестуете. -- Утвердительно сказала Лидия.
Валентин от неожиданности даже притормозил.
-- С чего вы взяли?!
-- Ну...
-- Дело в том, что... «Его хотели убить, похитили, а я его спас...».
Ложкин хотел это сказать, но вовремя остановился, вспомнил, что в машине может быть «жучок». Сделал паузу.
-- Короче говоря, он не меньше меня или вас заинтересован, чтобы убийц в городе было поменьше. Понимаете?
Поэтому он мне и помогает. Чем может.
Совершенно бескорыстно.
Пару минут Лидия сосредоточенно молчала, переваривала услышанное. Потом снова повернулась к нему.
-- Тут должен быть поворот, а там - телефон-автомат, на магазине, метров сто. Если только он работает.
Мороз крепчал и ветер усиливался. Черт знает что, арктическая какая-то погода.
Срочную службу Ложкин проходил на норвежской границе, в полку морской пехоты, это между Печенгой и Киркенесом, далеко за полярным кругом, на территории, отнятой после войны у Финляндии.
Полярной ночью ветер с океана нес мимо земли плотные потоки снега, среди голых скалистых сопок он разгонялся до такой степени, что ходить в уборную (по русскому обычаю, уборная была во дворе) приходилось, пристегнувшись к специальному лееру.
Славные были денечки.
Валентин вздохнул.
Телефон, к счастью, работал.
Набрал номер.
-- Это я!
-- Ты.
Согласился человек на том конце провода. Потом спросил.
-- Срочное что-то?
-- Очень!
-- Через полчаса.
И трубку повесили.
Валентин позвонил жене.
-- Что там у тебя?
-- Ничего, телевизор смотрю, тебя жду, мог бы и раньше позвонить!
-- Я не приду.
Одна женщина попросила меня у нее переночевать.
-- Женщина? Ага..
-- Совсем не то, что ты думаешь. Просто она боится.
-- Все они так говорят.
Ложкин смешался.
-- Ну, я...
-- Ладно, после поговорим, ты хоть ужинал?
-- Ужинал, все в порядке.
-- Оттуда прямо на работу пойдешь?
-- Придется, потом, среди дня, домой заскочу.
Он представил себе, как заявится завтра домой в новых роскошных ботинках, и вздохнул тяжело.
««Я вам дарю!» -- Лидия сказала это очень твердо.
Потом добавила. -- «А старые я все равно уже выбросила!»»
Добравшись до кольцевой дороги, свернул налево в сторону Измайлова.
Машина удивительно хорошо слушалась руля.
Валентин прибавил скорость.
Лидия молчала, по-прежнему глядя прямо перед собой.
Недалеко от метро Измайловская Ложкин остановил машину.
-- Сейчас я выйду, а вы садитесь за руль. Езжайте и не останавливайтесь нигде. Через сорок минут подъедете к...
Он достал из кармана блокнот, написал: «Метро Смоленская.»
Подчеркнул двумя линиями.
-- Я буду там.
Не дожидаясь ответа, выскочил в метель. Тут в городе было холодно, но хотя бы ветер не такой сильный.
Проверился раз, другой. Спустился в метро. Проверился еще раз...
Слежка была маловероятна, но Ложкин осторожничал.
Осведомитель, которого он собирался использовать, был ценным, очень ценным.

* * *

На самом деле он не был контрабандистом. Он был сотрудником крупной полууголовной фирмы, арендовавшей магазины в международном аэропорту.
Собственно, все фирмы, кормившиеся при аэропорту, были так или иначе связаны с преступным миром, ничего необычного в этом не было, но фирма, в которой работал Сема, Семен, слыла среди них самой крутой.
Сам он тоже нарушал закон, конечно, но не очень сильно, зато знал много и то, что рассказывал, при проверке обычно оказывалось правдой.
На этот раз разговор был поспешный, поневоле немного сумбурный.
Выслушав Ложкина, даже не дослушав его до конца, Семен заговорил, не раздумывая.
-- Деньги, -- сказал он, -- в Тель-Авив везут деньги.
-- Деньги?
-- Ну да. Израильское законодательство. Человек, приехавший туда жить, может иметь с собой столько денег...
Ну, сколько угодно, короче говоря.
Никто не спрашивает, откуда ты их взял.
Можно открыть специальный счет в банке и получать любые суммы из-за границы, вносить инвалюту наличкой, опять-таки никто не интересуется происхождением...
Для отмывания денег - райское место.
Проблема только одна - вывезти наличку отсюда, а дальше...
Ложкин сосредоточенно молчал.
«Чемоданчик зеленых, а что? Из Латвии в Россию, в обход таможни, там сигареты тоннами везут, так уж чемоданчик можно... а отсюда самолетом. Сколько может влезть зеленых в такой чемоданчик? Миллионов пятнадцать, если аккуратно укладывать. Одиннадцать раз за прошлый год, неплохо, чьи же это деньги? И кто на них охотился?»
Семен замолчал тоже.
Они были в вагоне метро практически одни. Поезд подошел к станции. Двери открылись, потом закрылись.
Никто не вошел и не вышел.
Механический невнятный голос объявил следующую станцию.
Семен оглянулся и заговорил снова, слегка понизив голос.
-- Но это себя исчерпало, вроде.
Есть более надежные способы валюту вывозить.
В последние годы валюту везут редко...
Камушки. (По фене «камушками» называются бриллианты).
Задумавшийся Ложкин помотал головой.
-- Ты о чем?
-- Алмазы. В Израиль везут необработанные алмазы, в Израиль и в Бельгию, там самые лучшие ювелиры. Но в Израиле, кажется, легче продать...
Недавно девушку замели, не знаю как, по наводке, наверное.
Или не поделилась, с кем надо.
Они же не звенят!
И обыскивать каждого не станешь.
В лифчике нашли, двадцать пять камешков, смотреть не на что...
Семен поднял к глазам два пальца, большой и указательный, почти соединенные подушечками.
-- Огрызки леденцов.
На семнадцать тысяч зеленых!
Говорят, это в Якутии, на обогатительных фабриках, то ли воруют, то ли...
Не знаю.
Говорят, якутские алмазы, ювелирные, самые лучшие в мире.

* * *

В ту ночь Ложкин долго не мог заснуть.
Прикидывал так и этак, ворочался на тонких простынях.
Чемодан алмазов?!
Одиннадцать раз за прошлый год!
В лифчике двадцать пять маленьких камешков на семнадцать тысяч, а тут чемоданы, пусть и не полные чемоданы.
Звучит фантастично.
Ведь эти алмазы надо еще украсть предварительно. Один, два алмаза, конечно, можно, чего там, ладно, можно и сто двадцать два... Но чемодан?!
Теперь зеленые.
Тут тоже концы не сходятся с концами.
Зеленые через границу в наши дни возят редко.
А регулярно, чемоданами...
Нет!
Значит алмазы!
Алмазы, чемоданами!
Дело серьезное.
Очень серьезное дело, очень серьезных людей.
Трудно даже представить себе того, кто решится стать этим людям поперек дороги.
И этот тоже, псевдолатыш, чего он ждал, тем более зная, где чемоданчик? Забрал бы в первый день и слинял обратно в Ригу.
Идиотизм какой-то.
С другой стороны, если предположить, что сам Шахно решил вдруг кинуть своих работодателей...
Тут уж получается полный бред.
Человек каждый месяц приезжает в Израиль с полным чемоданом алмазов и честно их отдает по назначению.
Но вдруг, в Москве, где достать его ничего не стоит...
Он вспомнил все, что рассказывала Лидия о муже... Умный, расчетливый, хладнокровный карьерист...
Не может быть.
И, кстати, звонок телефонный, эта женщина, которая предупредила его об опасности...
Нескладуха полная!
Все это он вспоминал, чистя зубы перед зеркалом в маленькой ванной комнате для гостей. Зубную щетку в фабричной упаковке, особую, изгибающуюся на пружине, которую по телевизору показывают вместе с помидором, он нашел возле зеркала.
Стрелки часов упорно стояли на четырех утра, видимо, вчера с вечера Валентин забыл их завести,
Но, судя по тому, каким выспавшимся он себя чувствовал, было не меньше восьми.
Ладно.
В дверь постучали.
Ложкин запахнул халат.
Лидия вошла решительно и закрыла за собой дверь. Приложила палец к губам.
Открыла душ.
Потом сказала тихо.
-- Я правильно делаю, против подслушивания?
-- Ну, да, вообще-то...
-- У меня к вам еще одна просьба....
Остановилась, поморщилась.
-- Нет, не так, я страшно вам благодарна. Очень обязана.
Она взяла Валентина за руку.
-- Я не забываю добра, Валя. Если я смогу вам чем-то помочь... Когда-нибудь! Знайте, я...
Она помолчала пару секунд.
-- И еще одна просьба, надеюсь, последняя. Отвезите меня в Шереметьево!
Лидия бросила короткий взгляд на часы.
-- Если выедем через час, я успею на рейс «Малева» в Будапешт. Билеты там есть обычно.
-- Я вас отвезу, но... Мне кажется, в Венгрии вас найти будет проще, чем в Москве.
А русских там много... И бандитов тоже.
-- Не беспокойтесь, я все продумала. У меня есть венгерское гражданство. И я говорю по-венгерски практически без акцента.
Там, где я спрячусь, я буду своей, а чужак там будет заметен за версту... Понимаете? И там полиция, ну...
-- Взяток не берет.
Закончил фразу Валентин.
-- По крайней мере, у русских! -- Сказала Лидия.
Ложкин пожал плечами.
-- Мне что, если только вы сумеете спрятаться...
Дай вам Бог...
Она сделала движение идти, но снова остановилась.
-- Вы спрашивали, кто мог знать подробности о жизни нашей семьи?
-- Спрашивал.
-- Это моя парикмахерша, Лиза.
Лидия вздохнула и провела пальцами по волосам.
-- Больше никто. Она меня десять лет уже причесывает, или больше...
-- Лиза. А как фамилия?
-- Лазарева, Лазарева Елизавета Ивановна, сорок четыре года.
Высокая полная женщина.
Крашеная брюнетка.
Живет где-то недалеко от Рогожского кладбища. Она недавно переехала. Купила квартиру, так я там еще не была. В прошлом месяце хотела девишник устроить на новоселье, но, почему-то...
У нее салон небольшой, частный, на Щукина, там в переулке, почти на самом углу, но в салоне она сама практически не работает.
Там девушки работают, одна высокая очень, баскетболистка бывшая, Леной зовут, вторую совсем не знаю.
Лиза там раз в день появляется.
А так на дом ездит, к постоянным клиентам.
-- Какая машина?
-- Москвич 2141 с дизелем «Ford».
Лидия поймала его удивленный взгляд.
-- Она со мной эту покупку пять раз обсуждала.
-- Ну да, конечно. Огромное вам спасибо.
Уже выйдя за дверь, Лидия остановилась еще раз.
-- Я принесла вашу одежду. Завтрак будет готов через десять минут. Хорошо?
-- Конечно, конечно, большое спасибо...

* * *

Возвращаясь из аэропорта по Рублевскому шоссе, Ложкин пытался насвистывать «Рио-Риту», любимый фокстрот своей мамы.
Что означало для людей, которые его знали, настроение у Валентина на редкость хорошее.
Все складывалось прекрасно.
Может быть, могло бы быть и еще лучше, но это бы было уже слишком...
Ложкин прекрасно выспался, желудок его согревал вкусный и обильный завтрак, поданный Лидией, и хорошо заваренный цейлонский чай, которым угощали в аэропорту.
В машине было тепло.
Новые ботинки на толстой подошве сидели, как влитые.
И, самое главное, дело постепенно раскручивалось!
Проводив Лидию до линии паспортного контроля, он зашел к таможенникам.
Встретили хорошо.
Усадили пить чай.
Подвоха от второго отдела МУРа тут не ждали.
Когда, после чая, стали спрашивать «с чем пожаловал», Валентин показал фотографию двух Игорей, заваливших дикого кабана.
-- Парня убили, -- пояснил он.
-- Одного из этих, какого, еще не знаю, вскрытие покажет. Лицо... Ну, нет там лица.
Он махнул рукой.
-- Документов тоже.
По некоторым данным, убитый раньше, еще при Союзе, тут служил, в аэропорту на таможне или у погранцов.
Фотографию рассматривали по очереди, недолго, но глаз у таможенников профессиональный.
Игоря никто не опознал.
Парни были все молодые, за последние годы, так или иначе, после всех реорганизаций, люди здесь сменились почти полностью.
У погранцов, кстати, тоже, при новом директоре.
Вспоминали какого-то Сашу, который «еще с восемьдесят девятого года», но Саша заступал на службу вечером.
Ложкин записал его телефон.
На всякий случай.
При этом исподтишка, но по возможности внимательно, следил за происходящим.
Повезло.
Успел заметить, как при взгляде на фото дрогнули глаза молодого белобрысого парня.
Потом осторожненько узнал его имя и фамилию.
Теперь дело было за Аллой Семеновной.
На таможне обязательно должен был быть график дежурств.
Даты и номера рейсов, которыми Игорь Шахно вылетал из Шереметьева, по крайней мере, последние пять раз, ему с помощью Лидии удалось установить точно.
Если эти дни окажутся также и теми, когда белобрысый дежурил...
Конечно, для суда это не доказательство, но...
Посмотрим, посмотрим.
Про убийство с обезображенными трупами он придумал на ходу, как оказалось, придумал очень удачно.
Теперь таможенник напуган.
Звонить с дежурства он не решится. Уйти тоже.
Так и будет нервничать до самой смены, а к этому времени, к вечеру, Алла должна уже получить все нужные бумаги для того, чтобы задержать его и допросить.
Или лучше послать сначала хвост...
Из автомата в аэропорту он уже звонил в прокуратуру к Алле Семеновне.
Ее не оказалось на месте.
«Кажется, в больницу поехала».
Кажется?
Ну и порядочки там.
Ложкин позвонил еще к себе, в отдел, предупредил, что задержится, потом все доложит, а сейчас едет в городскую прокуратуру, откуда и позвонит в следующий раз...
Начальства на месте не было, «в больницу все поехали» - пояснил дежурный.
Это Ложкину уже не понравилось, что за больница?!
Случайное совпадение или...
Но расспрашивать не стал. Приеду к Алле - все расскажет.
Настроение у него оставалось приподнятым.
«Бьюик» тихо, даже вкрадчиво как-то гудел мощным мотором и обгонял попутные автомобили так, будто они уступали дорогу специально.
Руля он слушался идеально.
Водить такую машину было приятно.
« -- Я поезжу еще немного? -- Спросил он у Лиды.
-- Сколько хотите. Потом оставьте машину в гараже. Она отдала Валентину связку ключей, себе забрала только тот, что от сейфа. Еще дала адрес и телефон матери. Если вам что-то понадобится... Я ей вас опишу.
Но только вы! Никто другой пусть и не пробует приезжать.»
Ложкин посмотрел на маленький, необычной формы ключ, болтавшийся возле приборной доски.
Все-таки, от чего он может быть?
Ладно. Посмотрим.
Сейчас надо заехать к Алле, составить план мероприятий, обо всем договорится и начать, наконец, искать секретаршу Зину.
Может быть, она еще жива.
Может быть.

* * *

Машину он поставил в квартале от входа.
Не хотел лишних вопросов.
В прокуратуре Ложкина многие знали.
Запирая машину, огляделся. Ничего подозрительного не заметил. Пока ехал, тоже проверялся несколько раз.
Слежки не было.
И, если трезво подумать, откуда ей взяться?
Так он рассуждал, но инстинкт, или опыт, или нюх, что-то, сидевшее глубоко внутри, как это ни называй, подсказывало.
Опасность!
У входа аккуратно бросил сигарету в урну и проверился еще раз.
Возле кабинетов, в которых сидели следователи, было необычно пусто.
Валентин посмотрел на часы, разгар рабочего дня, что бы это значило? Тот, в котором работала Алла Семеновна, оказался заперт.
В больнице.
Что за больница?
Он обернулся, поискал глазами, где бы присесть, и увидел Аллу, быстро идущую по коридору.
На ней буквально не было лица.
Увидев Ложкина, она остановилась даже, а потом бросилась к нему.
-- У тебя все в порядке?!
-- Ну...
Схватив за руку, потащила в кабинет.
-- Я тебе пять раз звонила, повсюду, волноваться начала, ты даже не представляешь, что у нас творится!!!
-- А что?
-- Сейчас, подожди...
Алла тыкала ключом в замочную скважину.
-- Сейчас!

* * *

Начнем с простых вещей, сказал себе Ложкин, с самых простых.
Прошло два часа и он опять сидел за рулем, в роскошной золотистой машине, легко мчавшейся по Садовому кольцу.
Сосредоточенно размышлял.
Было, над чем подумать. Когда Алла Семеновна рассказала ему о нападении на больницу, Ложкин даже со стула привстал.
Сначала присел на стул, но позже привстал в возбуждении.
Хотелось что-то делать, немедленно бежать куда-то.
-- Сядь, -- сказала Алла -- Не дергайся! Это еще не все.
-- Не все?
-- Не все, конечно.
Сегодня я получила письмо. На Смоленской площади он свернул налево, от центра.
Вообще-то надо было направо, но туда поворот был запрещен.
Объясняться с работниками ГАИ Ложкину не хотелось, не хотелось привлекать
внимание к «Бьюику» золотистого цвета.
Он решил объехать.
Потом, заметив свободное место, припарковал машину у тротуара и заглушил
мотор. Откинулся на сидении, вытянул ноги.
Закурил.
Дела! Письмо.
Листок бумаги, самый обычный с виду, небрежно свернутый вдвое.
Крупными печатными буквами, красным фломастером - «Долининой А.С.».
Больше ничего.
Ложкин рассматривал листок очень внимательно, понюхал даже. Бумага хорошая, финского производства... И что? Такая есть во всех писчебумажных магазинах...
Развернул.
Текст письма был так же краток.
Тот, кто его писал, хотел предоставить в их распоряжение минимум улик.
«Тот, кто много знает, долго не живет.»
И адрес.
Ложкин стряхнул с края листа несколько крупинок черного мелкого порошка, поднял голову на Аллу.
-- Адрес той самой больницы?
-- Да.
-- Отпечатки пальцев.
Валентин постучал по листу указательным пальцем.
Алла пожала плечами.
-- Конечно, не нашли.
Наступило долгое молчание.
Алла Семеновна села за стол и принялась доставать из ящиков какие-то бумажки, некоторые она, просмотрев, клала на угол стола, другие, скомкав, бросала в корзину.
Нашла, наконец, видимо тот, который искала, и принялась делать на нем отметки красной авторучкой.
Ложкин смотрел в окно.
Потом повернулся к Алле.
Та подняла голову.
-- Ну?
Ложкин вздохнул.
-- Что ты собираешься делать?
-- Не знаю. А что ты мне посоветуешь?
-- Что я могу посоветовать?
Встал, пересек комнату и подошел к столу, подвинул к себе чистый лист бумаги, стал он при этом так, чтобы заслонять лист от окна.
На всякий случай.
Вынул у Аллы из пальцев авторучку, написал поперек какого-то машинописного текста крупными буквами, коряво, но понятно:
«МОЛЧИ»!!
Восклицательные знаки нарисовал совсем жирно.
Подчеркнул слово двумя чертами.
Потом громко сказал.
-- Я бы заболел на пару дней!
-- Что? -- Не поняла Алла.
-- Заболей! Тем временем все это рассосется.
-- Вот как?
-- Ну да. Жалко, конечно, но что поделаешь. Как говорит мой любимый начальник:
«Ловить бандитов нужно, но всех не переловишь все равно, как ни старайся».
-- Ну ты, ну вот...
Видно было, что Алла просто не знает, что сказать.
Ложкин продолжал писать.
«Молчи! Жучки! Дело передай в ФСБ, потихоньку, своим знакомым. Как подарок. Оторвут с руками. В чемоданчиках Шахно возил алмазы необработанные. Это не только огромные деньги, но и огромная, невероятных масштабов кража в Якутии. Чемодан алмазов! Представляешь себе? Одиннадцать за год.
Я сейчас напишу тебе рапорт о проделанной работе и двину к себе в отдел. Если что-то выясню, найду способ передать твоему другу. Напиши мне, как с ним связаться.
Сама заболей и иди домой. За тобой будут следить. Сто процентов.
Справишься?»
Алла успела прочесть, пока он писал, пару минут думала, молча кивнула.

* * *

Добравшись, наконец, на Петровку, зашел к Озолсу, доложил коротко. Про алмазы, ФСБ и письмо, полученное Аллой, упоминать не стал. Начальнику отдела он в общем-то доверял, но и у стен угрозыска бывают порой уши... Увы.
Озолс был в подавленном состоянии.
Пожилого «год до пенсии» оперативника, убитого вчера ночью, он хорошо знал.
На Аллу был сердит.
-- Все это выпендреж, какие-то больницы, конспирация е...ая, отвезла бы в изолятор и дело с концом!
-- Боялась, что там его...
Пытался возразить Ложкин.
-- Его и так пришили! А парней не вернешь.
Озолс длинно и изобретательно выругался, после чего пару минут молчал, остывая.
-- Ладно. Ты у нее?
-- Пока да. -- Ложкин вздохнул. -- Я думаю, ее отстранят. Пока что поручила секретаршу искать, Зину.
Озолс махнул рукой.
-- Пустышка. Эту Зину давно уже в сугроб закопали.
-- Так может, мне...
Начал Ложкин.
-- Да нет, поищи... вдруг на самом деле жива!

* * *

У себя в кабинете Валентин воткнул в розетку кипятильник и положил перед собой чистый лист бумаги.
Что мы имеем?
Писать он не собирался.
Все факты держал в голове.
Но думать привык с бумагой и авторучкой.
Итак:
ФСБ. Допустим. За это дело они должны ухватиться, но работать по-настоящему начнут только завтра. Доклады, согласования, комплектование оперативной группы....
Что я могу сделать сегодня такого, что им завтра пригодится?
Владельцев квартиры, которую снимали убийцы, ищет Симонов.
Между прочим, долго ищет. Какие-то сложности?
Ну ладно, об этом потом.
Вода закипела.
Ложкин заварил кофе и полез в карман за бутербродами, приготовленными Лидией. Передумал. Есть не хотелось совершенно.
Хлебнул из чашки.
Зину?
Парикмахершу?
Этих попробую отыскать сегодня же.
Сначала парикмахершу, тут проблем быть не должно.
Поморщился.
Дело оказалось такое, в котором проблемы возникают на каждом шагу.
Еще что?
Фоторобот того, крепенького, который на «VOLVO» чемоданчик увез.
Хорошая мысль.
Словесный портрет был передан дежурному по городу еще вчера, с Аллой, но фоторобот - это надежнее.
Он как раз допил кофе и собрался уже идти к криминалистам, когда в дверь постучали.

* * *

У поликлиники узкая улица была заставлена разнообразными машинами. Некоторые с номерами, явно указывающими на принадлежность к начальству, стояли под самым знаком «стоянка запрещена», другие попроще жались к тротуару в нескольких метрах от него.
Ложкин заехал во двор, тщательно (неровен час, снимут что-то с чужой) запер машину.
Жена работала на десятом этаже.
В очереди у лифта две женщины уважительно с ним поздоровались. Ложкин вежливо ответил.
Кто такие?
Он даже не пытался вспомнить.
Не до того было.
У кабинета с надписью «Кабинет функциональной диагностики номер четыре» народа было довольно много.
Ложкин прошел к двери решительным шагом и постучал.
В очереди пошевелились, но промолчали.
-- Случилось что-то? -- Спросила жена.
Ложкин оттеснил ее внутрь кабинета и прикрыл дверь, ведущую в соседнюю комнату, где трудилась над каким-то стариком медсестра, присасывала электроды к толстой груди.
-- Не дышите!
Щелк, щелк...
-- Пора заболеть. -- Тихо сообщил Ложкин.
-- Как?
-- Как-то сильно. Чтобы заволновались. В кабинет постучали и Ложкин автоматически крикнул.
-- Войдите!
Лицо вошедшего было ему знакомо, но имени он не помнил.
Пенсионер, а раньше, давно, служил тут же на Петровке.
-- Добрый день. -- Вежливо сказал Ложкин и встал, собираясь уходить.
-- Здравствуй, Валик! -- Ответил вошедший. Медленно, немного прихрамывая, подошел к столу.
Фамилии Ложкин не вспомнил, но историю этого человека знал.
Хромал он с молодости, ранен был тяжело в перестрелке с бандой АКовцев. Тогда и перевели в московскую милицию.
Служил хорошо, старательно и с умом, дослужился до полковника.
Вошедший выложил на стол листок бумаги.
-- На вот, распишись, в горком тебя вызывают, срочно.
Ложкин расписался.
Прочел бумагу с изумлением, но вида не подал, проворчал только.
-- Моложе никого не нашли прислать.
-- Делаю, что могу, -- возразил бывший полковник. -- Кто помоложе, тот больше может сделать!
Вызов в горком!
Московский городской комитет Коммунистической партии.
Что должен был испытывать рядовой работник МУРа, если бы получил такой вызов еще в девяностом году или начале девяносто первого, не говоря уже о восемьдесят пятом или семьдесят четвертом, Ложкин не знал и даже представить себе не пытался.
Не вызывали такую мелкоту в горком в те недалекие годы.
Вызвать «на ковер» могли начальника розыска, могли, при каком-то ЧП или на совещание, начальника отдела...
Вызванный изменялся в лице.
И, кстати, приглашений специальных не посылали, с курьером, по телефону звонили.
Могли и сегодня позвонить.
Интересно?
Об этом Ложкин думал, уже выйдя из неприметного особнячка, сменившего роскошное, всем в Москве известное, здание.
Об этом и о другом.
Разговор в горкоме получился скользкий.
Непонятный разговор. Не очень понятный.
Вели его двое.
Высокий и толстый, откормленный, с крупным малоподвижным лицом, один из руководителей Московской организации и второй, маленький, почти что карлик, рыжий, очень некрасивый, но симпатичный.
Второй, впрочем, молчал.
Говорил первый и говорил долго.
И непонятно о чем.
Второй молчал, ободряюще улыбался, но смотрел внимательно.
Первый разливался соловьем.
Хвалил.
Расспрашивал о жизни.
О том, как идет неравная борьба с бандитизмом, размножившимся при антинародном режиме.
Второй продолжал молчать.
Выйдя уже на свежий воздух и вспоминая его поведение, Ложкин пришел к выводу: гном этот рыжий был оперативником, причем оперативником высокого класса и опытным.
В кабинете сидел с одной только целью - проверить реакцию Ложкина на указания старших товарищей.
Указания были простые, хотя и сделали их осторожно очень, полунамеком, с оговорками всякими и умолчаниями.
Простые были указания - дело, которое он вел, в расследовании которого был главной фигурой, спустить по возможности на тормозах.
Ложкин был ошеломлен несколько.
Хоть и привык уже ничему не удивляться.
Пару секунд молчал.
Потом сказал хриплым голосом.
-- Я, я, я честно... -- Сделал длинную паузу. -- Но если для партии!
-- Конечно, конечно, для партии! -- Радостно подхватил толстый. -- Потом сокрушенно покачал головой и продолжил. -- Так уж совпало все.
Удалось ему изобразить на лице подходящую к случаю исполнительность?
Этого Ложкин не знал.
Надеялся, что да, удалось. Минут через тридцать он звонил подполковнику Озолсу из кабинета жениной подруги Веры, работавшей терапевтом.
Озолс обеспокоился, разволновался даже. Если бы речь шла о служебных делах, он бы, скорее всего, и бровью не повел, но здоровье - это было святое.
Он был неплохой в сущности мужик, подполковник Озолс.
Только на службу упорно клал с прибором.
Всех убийц не переловишь, как ты ни старайся...
-- Что, так плохо? -- Спросил подполковник.
-- Не знаю, врачи говорят, что ЭКГ хреновое.
-- Ну, ты там поосторожнее, лежи. Может, машину прислать, чтоб до дому довезли?
-- Меня хотят в госпиталь отправить. -- Сообщил Ложкин слабым голосом. -- На скорой помощи. А если передумают, то тут есть... Короче, до дому подвезут.
-- Ну, ладно, Ну, ты это... Поправляйся. Что-то надо будет, звони! Может, какое лекарство редкое или что...
Рапорт на освобождение передай с кем-нибудь.

* * *

Непрерывный партстаж Ложкина исчислялся с семьдесят девятого года, со службы в армии.
Со службой ему повезло.
Служил в морской пехоте, в роте спецназа. В роте этой, где офицеров и прапорщиков было почти столько же, сколько и солдат, служба была тяжелой и опасной, но интересной, а уровень обычного для Советской Армии идиотизма и зверства сводился к самому минимуму.
Там же Валентин вступил в партию.
Вступил для карьеры, без всяких иллюзий или идей, и в то же время ни к партии, ни к Советской власти никаких личных претензий не имея.
Считал, вполне искренне, что все на свете лгут, лгут с трибун, по радио, по телевизору, и, в то же время, что так и положено, лгать, что ничего особенного, тем более плохого, в этом нет.
И сам, если приходилось на трибуне и в стенгазете, врал точно так же.
Хотя в быту был человеком чрезвычайно честным.
Жене, например, или детям не соврал ни разу в жизни.
Работал он добросовестно, по-крестьянски, тем более, что работа нравилась и ощущалась им как важная, необходимая людям.
Многочисленных несообразностей в окружающей жизни, да и в самом МУРе, старался не замечать.
Жизнь есть жизнь.
Протестовать, тем более вслух - ему это в голову не приходило.
«Доборолись уже» - повторял часто слова деда, в свое время раскулаченного и чудом оставшегося в живых, повторял, хотя смысла этих слов тогда еще не понимал.
Родители его и жены, многочисленные родственники, которые все жили в Курской области, тоже считали жизнь сносной, а местами даже хорошей.
На большее не рассчитывали.
С крестьянским практицизмом довольствовались тем, что уже есть.
Вкалывали на приусадебных участках, воровали в колхозе...
Пили, правда, все больше и больше, но о причинах этого пьянства предпочитали не задумываться.
В политику он влез совершенно случайно.
Переворот девяносто первого встретил со сдержанными сомнениями, лучше еще будет или нет - неизвестно, а вот не стало бы хуже.
Но... надо было работать.
Сомнения высказал только наедине, майору Яворскому, единственному, самому близкому другу, с которым они вместе работали и были, даже в глазах начальства, неразделимы.
«Кого послать? Ну, пошлите Яворского с Ложкиным.»
Яворский, как оказалось позже, относившийся к Советской власти и коммунистам перпендикулярно до крайности, его не поддержал, но и спорить не стал.
Помалкивал.
Еще никто не знал, как дело повернется.
Партбилет Валентин не сдал и не выбросил, спрятал.
Тем более, что никто этим самым принадлежавшим ему партбилетом в то время не поинтересовался.
Тот факт, что в угрозыске прекратились партсобрания, воспринял, скорее, с удовлетворением.
Работать надо, а не на собраниях рассиживаться.
Так бы оно и обошлось, но летом девяносто третьего его нашли анпиловцы.
Сколачивали боевую организацию на всякий случай.
Тогда, летом, он был уже окончательно убежден, что «доборолись на свою голову».
Народ нищал на глазах.
Поднималась, как на дрожжах, и наглела организованная преступность.
Тогда-то, в октябре 93, Ложкин в первый и последний раз в жизни ввязался в драку, выходившую за пределы его прямых обязанностей.
В первых рядах штурмовал Останкино и уцелел чудом. Заслышав первые выстрелы с той стороны, успел залечь, сказалась профессиональная подготовка.
Потом защищал Белый Дом, но, опять повезло, по подземным каким-то ходам выскользнул из окружения и через день явился на работу. Попрощаться с Яворским перед тем, как бежать из города.
Скрыться для начала планировал на Украину.
«Доборолись!»
В тот день впервые и выяснилось, что у Яворского Алексея оба деда были в УПА. «Украинская повстанческая армия - «бендеровцы»»
Одного немцы повесили, другой в НКВД пропал.
Но ссоры из-за политики у них и тогда не вышло.
Помолчали.
Потом Ложкин спросил, кому сдавать дела.
-- Ты охренел? -- Спросил Алексей вначале. -- Какие дела?
Потом согласился, что дело пахнет керосином и стал думать.
Придумал, как ни странно.
Приготовил кучу бумажек, фальшивых заведомо, но выглядевших вполне пристойно, и пошел по начальству.
Ходить ему пришлось несколько раз, и каждый раз со скандалом...
Но обошлось.
Озолс помог. Начальства боялся, правда, но и лишиться двух лучших оперативников не хотел.
Да и руководство УВД, во время событий попрятавшееся по щелям, как оно ни вопило и ни стучало кулаком по столу, лишний раз выносить сор из избы не хотело.
Ложкин пожал плечами.
С тех самых пор он к политике охладел.
Но никому об этом не говорил.
Зачем?
Да и не спрашивал никто.

* * *

Валентин спустился в холл поликлиники.
Обширное, неуютное помещение из бетона и стекла.
Тут было холодно и пусто.
Осторожно проверился.
Нашел телефон-автомат за колонной и позвонил.
Жена тем временем отпросилась с работы.
Ложкин повел ее к машине и, не давая времени на восхищенные возгласы, скомандовал.
-- Садись за руль! Я же больной. Мне нельзя.
-- А если не справлюсь? -- Ужаснулась жена.
-- Справишься! Там коробка автоматическая.
Ехали, как и рассчитывал Валентин, медленно.
Хвост он заметил еще по дороге в поликлинику.
Шестые «Жигули» темно-зеленого цвета. Вели довольно умело. Все-таки, забравшись в самую гущу машин на Садовом кольце и тем вынудив «Жигули» приблизиться, Ложкин сумел прочесть номер.
Можно было, конечно, попробовать остановить «Жигули» и побеседовать с водителем. Но делать это в одиночку было затруднительно, да и опасно.
Смоются, скорее всего. И на пулю можно нарваться.
«Ладно, сволочи, посмотрим, сыграем по-другому.»
Теперь, по дороге домой, зеленая машина мелькнула еще пару раз.
Ложкин кивнул удовлетворенно и откинулся на сидении.
-- Не надо так на газ нажимать. -- Посоветовал жене. -- Это ж не «Запорожец», у него лошадиных сил не меряно.
Жена бросила на него быстрый взгляд. Не выдержала.
-- Ты можешь, наконец, мне сказать, что там у вас случилось?
-- Потом расскажу... Наверное, мне тоже пора... -- он громко вздохнул -- вслед за Лешей в коммерческие структуры перебираться.
Жена глянула испуганно.
Замолчала.
Когда добрались до дома, Виталик Семенюк, это ему Ложкин звонил из автомата, уже торчал в подъезде.
-- Привет! А вот и я.
-- Привет, привет! Пошли к нам, пообедаем.
Виталик в восьмидесятых годах служил в КГБ, занимался подслушиванием и прочими научно-техническими штучками. Парень он был хороший, добродушный, настроен, кстати говоря, круто антисоветски, что в КГБ не было редкостью.
Редким было то, что службой своей Виталик тяготился, при первой же возможности уволился и перешел в одно из частных детективных агентств, в те времена, в начале девяностых, полулегальных еще.
В позапрошлом году у них в агентстве произошла крайне неприятная история, закончившаяся разборкой с убийством, и двое сотрудников загремели в тюрьму, в том числе приятель Виталика, который был совершенно не причем, но доказать этого никак не удавалось.
В конце концов Ложкин с Яворским раскрутили это запутанное дело и парня оправдали.
Так они познакомились с Виталиком и с тех пор он им иногда помогал.
Помогал, как мог, и иметь с ним дело было приятно.
Пока жена грела обед, Ложкин с Виталиком, доставшим из чемоданчика штук пять разных приборов, облазили квартиру в поисках «жучков».
Один из приборов, плоский продолговатый ящичек, подмигивал красным.
Виталик указал глазами в сторону ванной.
-- Лазерная система. -- Сообщил он, прикрыв за собой дверь. -- Улавливает колебания оконных стекол.
-- А тут?
-- Тут же окон нет...
-- Слава богу.
Ложкин устало присел на край ванной.
-- Как-то я круто влип. -- Пожаловался он.
-- Во что?
-- Сам толком не пойму.
Ложкин махнул рукой.
Посмотрел искоса на Виталика.
-- Поможешь?
-- Сделаю, что смогу.
-- Машину отгонишь в пригород и... и мне другая нужна.
Не такая заметная.
Он достал из кармана связку ключей. Отделил тот, что от «Бьюика», и отдал Виталику. Повертел остальные в руках.
-- Вот этот, красненький с номером. Как ты думаешь, от чего он может быть?
Виталик положил ключ от машины в карман. Разглядывал маленький красивый ключик.
-- Где-то я видел что-то похожее... Где-то... Нет, не помню.
Проронил небрежно.
-- Тебе старушка моя подойдет?
Свою старушку, ВАЗ ноль первой модели, подаренную отцом, подполковником ВВС, погибшим в Афганистане (фугас взорвался у стены кинотеатра и обвалилась крыша), Виталик очень любил.
По всем стандартам она давно уже должна была развалиться, но вот же, бегала еще вполне прилично.
Ложкин оценил жертву. Но промолчал, спросил только.
-- А застрахована она?
-- Вполне.
-- Мне не хотелось бы тебя впутывать в это дело. Сумеешь номера сменить?
-- Нет проблем. Мы ж детективы, сам знаешь.
Виталик усмехнулся, но потом посерьезнел.
-- А что, дело такое серьезное?
Ложкин вздохнул.
-- Такое.

* * *

Непрерывно посматривая на часы, он просидел дома почти два часа. Время, уходило драгоценное время. Но делать нечего. Раньше приготовить машину Виталик не обещал. Да и люди, следившие за Ложкиным, должны были попривыкнуть к его примерному поведению.
Жена, убедившись, что объяснять ей Валентин ничего не намерен, ушла в другую комнату, уселась там с какой-то медицинской книжкой.
Ложкин помыл посуду.
Потом вспомнил о негативах.
Разыскал фотоувеличитель и другие принадлежности, сын в прошлом году увлекался фотографией, проявил снимки, на которых были изображенаы тот самый Натан из Рамат-Гана и секретарша Зина.
Баба красивая. Даже очень!
Из дома выходил осторожно.
Жену завел в ванную и предупредил, чтобы молчала.
Потом достаточно громко, в расчете на подслушивающее устройство, сказал ей, что устал и приляжет отдохнуть.
Без звука открыл дверь в подъезд, осторожно поднялся на два этажа вверх.
Потом только вызвал лифт и доехал до двенадцатого.
Над ним был тринадцатый, технический.
По этому, техническому, этажу он прошел в самый конец дома, а дом был длиннющий.
Из крайнего подъезда вышел не на улицу, а в противоположную дверь, которую дополнительно заслоняла трансформаторная будка, в пространство между домами и сразу же оказался в машине у Виталика.
Перед уходом Ложкин второй раз затащил его в ванную.
-- Фотоаппарат есть?
-- А как же.
-- Сфотографируй мне парней, которые сидят в зеленой машине. -- Ложкин сказал номер. -- Только поосторожнее...
Он на мгновение заколебался.
-- Убийцы!
-- Допустим. А почему ты так думаешь, что они там до сих пор торчат, перед домом?
-- Лазер же работает.
Виталик с сомнением покачал головой.
Теперь, когда Валентин уселся на заднее сидение, Виталик начал без предисловий.
-- Зеленой машины на улице не оказалось. Я, собственно, так и думал. Подслушивающее устройство, скорее всего, автоматическое, установлено где-то на чердаке дома напротив, информацию передает по сети сотовых телефонов. Теперь все так делают. -- Он сделал паузу. -- Машину я поставил на место.
Жучки там оказались, как ты и предполагал, и в доме и в машине, трогать я их на стал, но осмотрел. Очень современные... -- Он сделал еще одну паузу. -- Если хочешь, я с тобой пока поезжу.
-- Давай. -- Согласился Ложкин, после короткого размышления.
-- Куда сначала?
Ложкин бросил короткий взгляд на часы.

* * *

-- Сначала в парикмахерскую.
В салоне «на Щукина, в переулке, почти на самом углу» было довольно уныло. Помещение было полуподвальное, тротуар находился почти вровень с нижним краем окон.
Сквозь снег, которым они были завалены, пробивался тусклый солнечный свет, предварительно профильтрованный низкими плотными облаками.
Молоденькая девушка, довольно уродливая крашеная блондинка в белом халате, мыла голову пожилой женщине.
Вторая парикмахерша, рыженькая, баскетбольного роста, видимо, Лена, пила чай.
Увидев Ложкина, она даже рот приоткрыла от удивления.
-- Вы Лена очевидно?
-- Да, а...
-- А где Лиза?
-- Ее сегодня не было.
-- Есть тут у вас какое-то место, где мы с вами могли бы поговорить?
Девушка указала на узкий дверной проем, прикрытый ярко-желтыми шторами.
Подсобка «еще пять ступенек вниз» была совсем лишена окон.
На маленькой газовой плите варились в эмалированном ведре какие-то тряпки белого цвета.
Увидев удостоверение, Лена прониклась к Ложкину уважением, но ничего интересного, кроме адреса и телефона хозяйки, сообщить не могла, видимо, просто не знала.
Елизавета Ивановна появлялась в салоне минут на двадцать, даже не каждый день.
Сегодня, например, еще не приходила.
Вчера, кстати, тоже.
В этом месте Ложкин ее прервал.
-- Вы пробовали позвонить?
-- Да. Сегодня часов в девять, перед тем, как на работу идти. Но никто не ответил. Видно, ушла уже.
Зарплату Лиза платила щедро, но не аккуратно.
Иногда, ссылаясь на финансовые трудности, задерживала на две недели.
Даже на месяц.
Зато не придиралась, не скандалила, на дни рождения дарила подарки...
Все дела с многочисленными контролирующими организациями, вроде санэпидстанции и пожарного надзора, которые кормятся при мелком бизнесе, вела сама. Также самостоятельно вела переговоры с рэкетирами, обложившими данью, вполне посильной, впрочем, всех бизнесменов в районе.
Лично о ней, о привычках и связях, Лена, проработавшая в салоне больше года, ничего сказать не могла.
Марина, та самая крашеная блондинка, работала с октября, знала, соответственно, еще меньше.
-- Хорошо.
Ложкин встал и потянулся.
Потом внимательно посмотрел на Лену.
-- Вам нравится тут работать?
-- Да, в общем, тут неплохо...
-- А раньше, до Марины, кто работал с вами?
-- Девушка тут одна была, Соня.
-- А почему она уволилась?
-- Кто?
-- Соня почему уволилась?!
-- Нне...знаю...
-- А все-таки!
Лена замолчала, скорее всего надолго.
Врать она не умела, видно сразу, а правду говорить не хотела почему-то.
-- Ладно! Вы подумайте над моим вопросом. А мы еще встретимся. И имейте в виду - все, о чем мы с вами говорили, должно остаться между нами.
Если расскажете кому-либо, я об этом узнаю. -- Он сделал паузу. -- И устрою вам неприятности. Большие неприятности!
Поняли?
-- Дда...
-- Ну смотрите! Где у вас тут телефон?
Он набрал номер Лазаревой. С минуту слушал длинные гудки.
Дома нет. По клиенткам ездит?
Или трубку не берет?
Два дня в собственную фирму не приходила.
С чего бы это?
-- Еще увидимся, я не прощаюсь. -- Грозно сказал Лене на прощание и направился к машине.
Что-то тут было не так с этим салоном.
После выплаты щедрой зарплаты, аренды, всех многочисленных налогов и взяток, оставалось ли хозяйке хоть немного прибыли?
И, если даже оставалось, оправдывала ли эта заведомо скромная сумма всю нервотрепку, связанную с содержанием бизнеса?!
Не проще ли было салон сдать кому-либо, место хорошее, хоть и полуподвал, и работать у клиенток. Деньги брать налом, из рук в руки, налогов никаких...
Ну посмотрим, посмотрим.
Виталик скучал за рулем.
-- Узнал что-нибудь?
-- Дальше в лес - больше дров. Ладно.
Съездим к Лазаревой домой, посмотрим, я думаю, ее там нет.
Квартиру поглядим. Жучок поставим... Ты как?
-- Запросто.
-- Тогда заводи. Тут рядом.

* * *

Дом был каменный, пятиэтажный, на фасаде надпись, выложенная красным кирпичом по белому, силикатному, «1952», квартиры тут должны были быть хорошие, с высокими потолками, толстыми стенами.
И дорогие, между прочим.
А денежки откуда?
-- Ты посиди в машине.
Ложкин положил руку Виталику на плечо.
-- Я схожу сначала, погляжу, что и как. Если не приду в течение получаса...
Ну, тогда сам решать будешь. Шпалер с тобой?
-- Даром я что ли разрешение получал.
-- Тогда жди.
Третий этаж.
Лифта Валентин не стал вызывать.
Хотя лестницы были высокие.
Поднимался осторожно, совершенно бесшумно, внимательно прислушивался при этом.
Дверь двенадцатой квартиры была оббита новенькой зеленой искожей.
Под обивкой и поролоном - шестимиллиметровый стальной лист.
Ложкин такие двери хорошо знал, видел уже много раз, их устанавливала маленькая, недешевая фирма, надежная, с хорошей репутацией.
Замки сейфового типа, финского производства.
Отмычкой такой замок не откроешь.
С улицы, что ли, попробовать жучок?
Тогда надо с чердака на той стороне улицы. В раму попасть стрелкой с микрофоном.
Есть у Виталика с собой оптический прицел?
Он поглядел на дверь внимательно.
С дверью что-то было не так... Черт возьми, она же не заперта!
Ложкин бесшумным движением вытащил пистолет.
Осторожно, через рукав куртки потрогал ручку левой рукой.
Дверь стала бесшумно отворяться.

* * *

Елизаветы Ивановны Лазаревой дома уже не было.
Не было и не будет никогда больше.
О том, где она теперь находилась, о том великом «нигде» или «где-то», или даже, как сказал остроумный француз - мэтр Гассенди, великом «может быть», уже тысячи лет спорят философы и религиозные авторитеты, спорят, но ни к какому определенному выводу прийти не могут.
Простые люди предпочитают не задумываться об этом месте.
Доподлинно о нем известно только одно.
Никто еще не вернулся «оттуда», а попавший туда становится недоступен для земных страстей и законов.
Никому, не только милиции, но даже и ФСБ, да что ФСБ, сверхмощному и всепроникаюшему ВЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ, во времена его мощи и силы, такого человека уже не допросить...
Увы!
Ложкин оглядел прихожую-коридор, в котором тесно, наискосок, лежало дородное женское тело в распахнувшемся халате с неестественно повернутой набок головой.
Потрогал осторожно кожу под смятой, отвисшей грудью, мышцы на руках и животе.
Кожа была уже совсем холодная.
Окоченение еще не наступило.
Покойница лежала тут с утра. Часов с восьми или, учитывая, что в коридоре было прохладно, понизу дуло из парадного, с девяти.
Не меньше.
Внимательно оглядел прихожую.
Все на месте.
Осторожно переступив через труп, прошел в квартиру.
В больших и светлых комнатах царил тот характерный беспорядок, который возникает в ходе поспешного, но систематического обыска.
Ложкин остановился на пороге.
Делать тут было больше нечего.
Кто бы тут ни побывал и что бы они ни искали, эти люди имели достаточно времени, чтобы найти.
Или же убедиться в том, что нужного им предмета в квартире нет.
Он повернулся, осторожно выскользнул из квартиры и принялся тихо спускаться по лестнице.
Утром между восемью и девятью в дверь позвонили.
Покойница, судя по описанию - Елизавета Лазарева, она была еще в халате на голое тело, завтракала, скорее всего, посмотрела в глазок (если пускать каждого, кто позвонит в восемь часов утра, то зачем же менять деревянную дверь на стальную, шестимиллиметровую?), узнала посетителя и впустила его в прихожую.
Тут же в прихожей посетитель свернул ей шею.
Буквально свернул.
Одним могучим ударом тренированного кулака переломил шейный отдел позвоночника.
И приступил к обыску.
Другой, или даже другие, подробный обыск дело кропотливое, ждали на лестнице и вошли в квартиру через несколько секунд после убийства.
Плюхнувшись на переднее сидение машины, он сказал.
-- Трогай, скорее!
Потом отмахнулся от вопросов и продолжал думать.
Картина была ясной, но совершенно непонятной.
Чем устраивать подробный обыск, намного разумнее было все нужное отобрать у хозяйки.
Раз уж она впустила в квартиру, отдала бы все сама, так или иначе, но отдала...
Убить, если была такая необходимость, можно было и после.
Это было странно, но все-таки могло объясняться какой-либо накладкой, непредвиденной и досадной случайностью.
Второе обстоятельство было еще более странным.
Почему не заперли дверь?
Почему?!
В прошлый раз эти люди не поленились запереть.
Более того, гвоздь запихали в замок, чтоб подольше оставался закрытым.
Что изменилось?

* * *

Виталик молча гнал машину. Немного не доезжая Таганки, спросил.
-- Дальше куда?
-- Останови где-то, посоветоваться надо.
Коротко, без лишних подробностей, как на докладе у начальства, описал Виталику ситуацию.
Закончил так.
Вопросов три:
Почему убили сразу?
Почему не заперли дверь?
И самый главный, как искать Зину, если она еще жива, конечно?
-- А как ты думал раньше?
-- Раньше я думал, за мной будет весь МУР.
Девушка красивая очень, заметная и...
Ложкин махнул рукой.
-- И вообще, может быть, не имеет смысла ее искать.
Может быть, чем-то другим заняться?
Виталик задумался.
-- Закурим?
Спросил он.
Минуты две еще помолчал.
Потом заговорил, вначале осторожно, но постепенно входя в раж.
-- Могу предложить два варианта.
Первый - все это случайности. Роковые совпадения какие-то.
Убили женщину случайно, хотя собирались допросить сначала.
Что-то помешало.
И так же точно не заперли по стечению обстоятельств...
-- А более интересного...
Начал было Ложкин.
Виталик остановил его движением руки.
-- Погоди. Это первая версия, маловероятная, но в нашем деле чего не бывает. Сам знаешь!
Есть и вторая.
Никто ее допрашивать не собирался. Убили, чтобы заткнуть ей рот. А обыск имитировали и дверь оставили открытой потому, что это ловушка.
-- Ловушка?
Удивленно сказал Ложкин.
-- Ловушка для тебя!
Женщину убили утром. Тогда же еще неизвестно было, удастся тебя утихомирить твоим партийным друзьям или нет.
Если нет, то ты скорее всего эту Лазареву найдешь.
Дверь открыта, для чего открыта, это ты потом стал думать, когда уже из квартиры вышел, правильно?
Дверь открыта, за дверью покойница, дальше бардак, следы обыска, а дверь во вторую комнату прикрыта, а ты ее открываешь, решительным своим пинком, потому что ты, конечно, первый в квартиру ломанешься, характер у тебя такой.
Я правильно говорю?
Или, может быть, на полу лежит какой-то документ интересный, а ты за ним наклоняешься, конечно, при этом пересекаешь луч света, инфракрасного, само собой, незаметного, направленного на фотоэлемент под шкафом, маленький такой, но надежный, а там под шкафом взрывчатка пластическая, полкило...
Ну, вот...
В лучшем случае ты в госпитале месяца два. В худшем безвременно погиб, при исполнении.
-- Фантазия у тебя.
Ложкин пожал плечами.
-- Фантазии у меня как раз кот наплакал.
Просто я в спецшколе КГБ занимался.
Что ты на меня так смотришь?
Меня ведь сначала в ПГУ планировали, во внешнюю разведку, забраковали из-за недостаточной моральной устойчивости.
Шлюшка там одна...
Он замолк.
Ложкин молчал тоже.
Сказал, наконец, неуверенно.
-- Парней наших надо предупредить. Кто-то же эту покойницу найдет. Позвонить дежурному по городу, из автомата. Совершено убийство, квартира заминирована...
Тебе придется, мой голос там знают. -- Ложкин остановился.
Звонить надо было в ФСБ. Телефон он знал, Алла Семеновна дала но...
-- Нет, пожалуй... Наверное, мне придется звонить, одного человека предупредить надо, только вот с голосом?
Виталик, увлеченный своими мыслями, не обратил внимания на заминку.
-- Это придется ко мне на работу заехать, у меня там прибор есть такой, симпатичный, голос искажает до неузнаваемости. А то запишут еще на магнитофон, искать начнут...
-- Ладно.
Ложкин оглянулся по сторонам.
-- Теперь скажи мне, что мне теперь делать. Что ты посоветуешь?
Виталик помолчал, вздохнул.
-- А чего ты, собственно, хочешь? -- Спросил он наконец. -- Чего добиваешься?
Ложкин посмотрел на него удивленно.
-- Хочу заказчика найти, заказчика всех этих убийств.
Виталик вздохнул еще раз.
-- Заказчики, дорогой мой, в Госдуме заседают, к выборам президента готовятся, денежки ищут.
Их имена вся страна знает, в лицо и по отчеству...
По телевизору видела.
У тебя на них руки коротки.
На выборы, дорогой мой милиционер, много денег надо.
А тут такая малина. Алмазы. Вещь дорогая и удобная.
Каким-то боком они на этих контрабандистов вышли и бизнес решили к рукам прибрать.
Выборы на носу, сентиментальничать некогда.
Он замолк.
Потом заговорил снова.
-- Мой тебе совет, плюнь на это дело.
Не будь ты коммунистом...
-- Ну и что, -- прервал его Ложкин, -- ну и что, что я коммунист? Думаешь, я поэтому убийц в покое оставлю?! Да?
-- Нет.
-- Нет?
-- Думаю, не будь ты коммунистом, пошел бы к начальнику президентской охраны. Ему на избирательную кампанию деньги нужны тоже.
Он бы тебе помог.
Деньги ему - убийцы тебе.
Не самые главные, конечно, до самых главных и ему добраться не позволят.
Но исполнителей сдадут.
Подумай!
-- Подумаю. -- Ответил Ложкин.
Про Аллу Семеновну и ФСБ он Виталику не рассказал.
Теперь Валентин начинал сомневаться в том, что подал ей правильный совет. Шеф ФСБ начальнику охраны президента близкий друг, даже, кажется, родственник, это знают все. Если они захотят наложить на алмазы свою лапу...
Черт его знает, что им придет на ум, и будут ли церемониться со свидетелями.
Сделав усилие над собой, он выбросил эти мысли из головы.
Сделанного не вернешь.
И были ли еще на самом деле алмазы?

* * *

На кухне у Оли Зыряновой, в прошлом сотрудницы уголовного розыска одного из близких к Москве городов, а ныне частного детектива, специалистки по интиму, было жарко.
Сама Оля в ванной купала свою семилетнюю дочку.
Оттуда, из ванной комнаты, почти непрерывно доносились вопли и пронзительный визг.
Дочка Ирочка купаться любила, особенно за то, что при купании можно повизжать вволю.
«Как их соседи терпят?»
Ложкин заварил чай, подождал, пока в чайнике настоится, налил в высокую чашку и отрезал себе большой кусок булки. В холодильнике нашел початую банку вишневого варенья.
«Не стесняйся!» -- сказала Ольга. -- «Я скоро.»
Ложкину было тоскливо.
Найти секретаршу ему не удалось.
Видимо, и не удастся уже.
Но причина тоски была не в этом.
Ложкин чувствовал себя...
Ну, голым, что ли. Голым и беззащитным.
Много лет работая в угрозыске, он привык, и не замечал этого привычного состояния, привык, что на него, розыскника, работает огромная, практически необозримая по размерам машина милицейского сыска.
Она была неповоротлива, громоздка, давала сбои - да, все так, но работала и давала ему, капитану Ложкину, сотни невидимых и незаметных порой, но неоценимых преимуществ.
Сегодня, впервые за много лет оставшись с проблемой один на один, он барахтался, как щенок в водовороте.
Это было болезненно для самолюбия и даже страшновато отчасти.
Но, что же делать?
Бросить работу и идти спать?
Успеется.
Вот и к Зыряновой он зашел не только погреться и чаю попить, хотя чаю попить очень хотелось, но и с некоторой, пусть маленькой, но надеждой.
Зырянова, четыре года выслеживая кобелирующих мужей и блудливых жен, собрала гигантскую картотеку красавиц и красавцев, в разное время и в разной степени создававших богатеньким гражданам проблемы в семейной жизни.
(Граждане со скромными доходами, не способные платить $30 в час, детектившу не нанимали, обходились подручными средствами.)
В том, что Зырянова захочет ему помочь, Ложкин не сомневался. Главное в профессии частного детектива - ладить с милицией.
Да и вообще, баба она была неплохая.
С лица страшноватая, но добродушная и отзывчивая.
Не теряя бодрости и оптимизма, воспитывала без всякой мужской помощи дочку.
Она и в частные детективы пошла в надежде на более приличные заработки.
Ложкин подложил себе еще варенья.
Его варила мать Ольги, которую он тоже знал.
Наконец, уложив дочку в постель, распаренная Ольга в халате появилась на кухне.
-- Ну, -- спросила она недовольно. -- Опять по делам пришел? Просто в гости не мог сообразить?
Сижу тут, волчицей вою, месяцами человеческого лица не вижу.
-- А клиенты!?
-- А что клиенты, клиенты - это разве ж люди?
Показывай твою фотографию.
Ужинать будешь?
-- Не хочется пока.
На фотографию бросила один короткий взгляд.
-- Лицо знакомое, но фамилии не помню, пошли на компьютере проверим.
Она решительно (Ольга все делала решительно) двинулась из кухни.
-- Погоди, -- Ложкин поймал ее за рукав. -- Фамилию я и сам знаю, мне адрес нужен.
-- Тем более адрес. У меня и так голова пухнет, еще адреса шлюшек в голове держать.
С компьютером Ольга обращалась уверенно.
Кнопки, клавиши какие-то, жужжание, когда загорается маленькое зеленое окошко...
Ложкин ждал, не веря еще в удачу.
-- Вот, пожалуйста. -- Ольга показала на экран. -- Тебе распечатать?
-- И так запомню. А, это... -- он медленно двинулся к дверям. -- Зина давно там жила?
-- В ноябре еще жила, путалась с неким Юрьевым З.С. он и заказ сделал, козел старый. Завел бабу, которая во внучки годится, ну и сомневался, конечно. Тем более баба - огонь!
-- Юрьева этого адрес дашь?
-- Клиент, неположено.
-- Я никому не скажу. -- Валентин достал записную книжку. -- Честное пионерское.
-- Ну, что с вами, мужиками, нам, бабам, делать? Этот записал?
-- Ага.
Ольга еще раз пощелкала клавишами и прикрыла часть экрана рукой.
-- На, но про меня...
-- Могила! -- Прервал ее Ложкин. -- На куски будут резать, не скажу! Ну, я побежал. Позже уже к людям являться неудобно будет.
-- Может, все-таки поешь, или я тебе с собой бутерброд...
-- Есть у меня, с утра таскаю, спасибо.
От двери уже вернулся.
-- Еще вопрос можно?
Ольга пожала плечами и кивнула утвердительно.
Этот Юрьев, он тебе адрес и телефон охотно дал.
-- О чем ты! Адрес дал вымышленный, но я его выследила на всякий случай...
В нашей профессии сам знаешь!
Осторожность не помешает!
-- А то, что он с ней трахался, это точно?
Ольга хмыкнула.
-- Как у него получалось - не знаю, но ночевать оставался два раза в неделю!
Пока спускался в лифте, Ложкин думал, с кого начать.
Решил с Зины.
Хорошо бы ее застать.
Ну, а если ее не окажется на месте, тогда уж попробуем повидать господина Юрьева.

* * *

Это был новый микрорайон. Прямые широкие улицы, продуваемые холодным ветром, и торчащие рядами высокие и плоские дома, между которыми ветер усиливался.
Тут была настоящая вьюга.
Снежные хлопья не просто падали, а летели кружась у фонарей сплошным потоком, образуя сугробы у деревьев, столбов, автомашин.
Номер на торце дома 48А был огромный, едва ли не в человеческий рост, нарисован черной краской. Ложкин нашел его сравнительно легко и поставил машину возле соседнего.
Улицы и широкие щели между домами были пусты, только на остановке троллейбуса, метрах в ста пятидесяти от нужного ему подъезда, неясно чернели люди.
По номеру квартиры он прикинул нужные окна на седьмом этаже.
В одном из них горел свет!
Забавно!
Двадцать минут назад, когда он звонил от Зыряновой по телефону, тубку никто не взял.
Перед тем, как вызвать лифт, проверил пистолет, наощупь, потому что в подъезде было абсолютно темно. Темно, холодно и воняло мочой.
Обойма полная. Ладно.
Большим пальцем опустил вниз флажок предохранителя.
На всякий случай, доехал до девятого этажа. Подождал, пока лифт закроется, и осторожно спустился на этаж ниже, прислушался, спустился еще на этаж.
За дверью одной из квартир надрывался телевизор. За той, которая была ему нужна, тишина.
Ложкин постоял минут пять, расслабившись и обдумывая ситуацию, потом осторожно попробовал дверь, она неожиданно легко поддалась, тогда он распахнул ее резким ударом ноги и прыгнул в квартиру, держа пистолет перед собой.
Стул, которым дверь была подперта, отлетел в сторону и с грохотом покатился по полу.
Единственная комната квартиры с белыми голыми стенами была пуста.
Из мебели тут были только широкая кровать да старинный, совершенно гигантских размеров (непонятно было даже, как его затащили в стандартную дверь) шкаф с зеркалом. За шкафом в углу стоял обшарпанный письменный стол, спрятаться негде.
Были еще два стула с разноцветной обивкой (один до сих пор валялся на полу) и глубокое кожаное кресло, очень старое и, наверное, очень удобное.
Пуста была и кухня, но на включенной газовой плите исходил паром чайник.
На столе лежала на салфетках еда.
Из-за двери ванной раздавался тихий плеск падающей воды.
Ложкин, не опуская пистолета, сунулся туда и едва ли не нос к носу (ванная комната была крохотная) столкнулся с пухленькой рыжей девушкой, которая, закрыв глаза, плескалась под душем.
Девушка открыла глаза и, обнаружив перед собой огромного усатого мужика с пистолетом, заверещала с невыносимой пронзительностью.
-- Тише, тише, ТИШЕ!!! -- рявкнул Ложкин, -- Ни убивать, ни насиловать я не собираюсь. -- И опустил пистолет.
Девушка была совсем молоденькая, невысокая, рыженькая, с розовой кожей, по которой стекали белые пенные хлопья.
Маленькие упругие груди с темными острыми сосками торчали чуть в стороны.
Закончив кричать, она опустила руки вдоль гладкого овального животика, треугольничек вьющихся волос в паху тоже был огненно рыжим.
Ложкин почувствовал, как штаны становятся ему тесны, и слегка покраснел.
Девушка уловила его смущение.
-- Так, может, вы бы вышли, пока я моюсь, раз насиловать все равно не собираетесь! Вы кто такой?
-- Я из МУРа. Вас как зовут?
-- Нина.
-- Что вы тут делаете, Нина? В квартире.
-- Я тут живу.
-- Тут живет Зинаида Марченко, Зинаида Захаровна!
-- Она уехала, надолго, и разрешила мне пожить пока у нее. Может, вы все-таки выйдете? Я быстро.
-- Ладно, я подожду.
В квартире было холодно, от приоткрытой двери, ведущей на лестничную клетку, невыносимо дуло.
Замок из этой двери был вывернут с мясом.
Видимо, дверь недавно ломали.
Ложкин подпер ее тем же самым стулом и огляделся.
На стене над кроватью висел огромный календарь -- репродукция картины Тициана, на ней роскошная золотоволосая женщина раскинулась на тяжелом темно-коричневом бархате, прикрыв другим бархатом, темно-вишневым, только одно место, именно то, которое выставляют напоказ в «Плейбое».
На противоположной стене, над письменным столом, Ложкин разглядел на штукатурке квадрат чуть светлее, чем окружающий фон.
В шкафу на тремпелях висело несколько дорогих с виду платьев и костюмов, куртки, плащи и даже норковая шуба.
Он прикинул по размеру.
Нине эта шуба была, наверное, велика.
В ящиках письменного стола валялось множество листов бумаги, чистых и исписанных, какие-то книги, брошюры, пустые картонные коробочки из-под анальгина и противозачаточных таблеток.
Все это было так перемешано, что было понятно -- впихивали наспех.
Не снимая куртки, Ложкин уселся в кресло и приготовился ждать.
С розовым после мытья лицом, в толстом халате, надетом на шерстяной тренировочный костюм, с головой, замотанной махровым полотенцем, Нина выглядела удивительно непривлекательной.
Она залезла на кровать, накрылась до пояса толстым ватным одеялом и сказала мечтательно.
-- Если бы нашелся настоящий мужчина, который принес бы мне чаю.
Ложкин молча встал.
На протяжении пяти лет он, сознательно или бессознательно, смотря по обстоятельствам, старался подражать Алексею Яворскому. Постепенно поступать так вошло в привычку, стало второй натурой. Особенно заметно это стало теперь, когда Яворский уже не сидел в их общем кабинете.
И было тем более удивительно, что по сути своей они были совершенно разными людьми.
-- Чайник на плите, заварка в термосе, и, если вы захватите две чашки, я вас тоже угощу! -- Сказала девушка ему вслед.
Ложкин нашел на кухне поднос с надписью «Marlboro» и принес не только чайник с термосом, но и чашки, и блюдца, и ложечки, и сахар, и даже сделал четыре бутерброда.
-- Вот это да. -- Только и сказала Нина. -- Вас как зовут?
-- Валентин.
-- Валентин, вы мне нравитесь.
Некоторое время они молча жевали.
-- Вы давно знаете Зину?
-- Спросил он.
-- А что она натворила?
-- Не знаю еще. Может быть, ничего.
-- Поэтому вы среди ночи вламываетесь к ней в квартиру.
-- Я думаю, -- сказал Ложкин, -- ее в ближайшее время попытаются убить.
-- За что?
Ложкин молча ел бутерброд.
-- А может быть, вы и правы. -- Нина поставила чашку на поднос и уставилась в одну точку. -- Когда я сюда пришла сегодня, тут был жуткий бардак, ящики стола вывернуты, бумаги на полу... Замок, кстати, был сломан. Похоже на грабеж, но ничего не пропало.
Хотя, с другой стороны, тут и взять особенно нечего...
-- А шуба норковая?
-- Шуба моя. Вообще-то Зины, но она дала ее мне поносить на зиму... У меня ничего приличного нет, зимнего...
-- Тут что висело? -- Ложкин указал на стену над письменным столом.
-- Большая фотография -- Зина с Киркоровым на каком-то приеме.
Я думаю, фото она взяла с собой.
-- Но точно вы не знаете?
-- Точно не знаю.
-- А другая фотография Зины тут есть, или у вас?
-- С собой нет. Разве что... вот! -- Она пальцем указала на репродукцию.
Ложкин воззрился на итальянскую красавицу.
-- Не слабо... -- На губах красавицы блуждала призывная полуулыбка. На полной белой руке переливались тяжелые разноцветные камни в золотом браслете.
-- Что, правда, так хороша?
(На фотографиях, которые лежали у него в кармане, Зина выглядела обыкновенной женщиной. Ну да, хорошенькой, даже красивой. Но чтобы такой!
Вот что значит искусство!)
-- Как будто с нее рисовали. Только волосы покороче, да, может, худее килограмм на десять. Тогда, знаете, в Венеции любили пышных женщин.
-- Все-таки, вы давно знакомы с Зиной?
-- Девять лет. Я с ней училась в МГУ с первого курса, в одной группе. Мы обе приехали из Ташкента. Но познакомились только здесь.
Бывают в жизни совпадения.
-- А сейчас вы где-то работаете?
-- Я учусь в аспирантуре. Живу у маминой двоюродной сестры. Но там такая тощища... -- Нина развела руками, показывая каких размеров «тощища». -- И вдруг Зина звонит и говорит, что заплатила за квартиру по первое сентября, уезжает, когда приедет, не знает... Можешь поселиться, хозяев я предупредила. Только подожди недели две...
-- Почему уезжает, она не сказала?
-- Нет. Она вообще только это сказала и повесила трубку.
-- Откуда она звонила?
Нина пожала плечами.
-- А вы не подождали?
-- Чего?
-- Две недели, вы же сами сказали.
-- А, да, я хотела. Но вчера... Впрочем, неважно...
-- Все-таки?
-- Ну, тетя устроила скандал...
Ну, это Зины никак не касается...
-- Допустим. Когда она вам позвонила?
-- Позавчера. Точно позавчера, около шести, может быть, в полседьмого.
-- Что она за человек, Зинаида Захаровна?
Нина задумалась.
-- Человек... Неплохой человек, добрая, не жадная. Странноватая, правда.
-- Странноватая? В чем это выражалось?
-- Во всем. Денег у нее было море, но жила вот в такой конуре. -- Нина приподняла руку. -- Но не из жадности, а..., в общем, не знаю.
Очень любила мужчин.
Я и сама не монашка, но ей ЭТО было нужно каждый день, чуть на стенки не лезла.
Нина пожала плечами.
-- Причем, надоедали они ей с космической скоростью. Сегодня вся светится: «Филя то, да Филя это», а через две недели спросишь ее: «Ну, как там Филя?» -- Дерьмо собачье! Как дерьмо? Почему дерьмо? Дерьмо и все! И ни слова больше. Представляете?
-- Слабо.
Нина пожала плечами. Ложкин налил себе еще чаю и почувствовал, что согрелся. Снял куртку. При этом он нащупал в кармане бутерброды, которые с утра положила туда Лидия, и выложил их на поднос. Бутерброды были с паштетом, зеленью, красной рыбой, маслом, вкусные, только сильно помятые.
-- Куда она могла поехать? Может, к родителям? В Ташкент?
-- Точно не к родителям! Во-первых, она сирота. Отца совсем не было, а мать умерла, когда ей было десять лет, так что воспитывал ее дед, он там шишкой был какой-то в республиканском КГБ. Но он тоже умер в позапрошлом году.
-- А муж?
-- Ну, какой он муж, просто расписалась для прописки, когда ее из универа выгоняли.
Ложкин задумался.
-- Нина, вы понимаете, что Зина скрывается? Что ее хотят убить? По-настоящему! Настоящие убийцы, которые вчера задушили человека. Пытали и задушили. А сегодня утром женщину... Если они ее найдут раньше меня....
Подумайте, куда она могла поехать!?
Вы же ее близкая подруга, даже в такую минуту она о вас позаботилась!
Подумайте, прошу вас.
-- Ума не приложу...
Нина тоже налила себе вторую чашку, даже сахар положила, но пить не стала. Смотрела упорно в одну точку. Наконец, подняла глаза.
-- А вы что делали?
-- В каком смысле?
-- Когда этого человека пытали, что вы делали?
-- В машине ехал. Я когда нашел труп, он уже остыть успел.
-- И дальше?
-- Стал искать убийц, узнал про эту женщину, она с ними, скорее всего, знакома была, поехал к ней... не успел...
Ложкин замолчал, отхлебнул чаю.
Черт ее знает, что у нее на уме?
Нина, казалось, приняла какое-то решение.
-- Вы извините, но можете вы мне предъявить какое-то удостоверение?
Ложкин молча достал из кармана куртки книжечку с двуглавым орлом и протянул девушке.
От двери по-прежнему дуло, и он снова накинул куртку.
Внезапно ему стало страшно.
Тут, в освещенной комнате, было тепло и уютно. Относительно тепло и относительно уютно. Но там, за порогом, начиналась тьма, холодная тьма, наполненная ненавистью и насилием.
Нина сосредоточенно изучала документ, близоруко поднеся его к самому лицу.
Эта девица собирается остаться ночевать тут одна? Даже без замка?!
Она что, храбрая такая или просто сумасшедшая!
Он даже головой потряс.
Что за дурацкие мысли. Тысячи девиц ночуют в одиночестве, а с замками или без замков, учитывая качество дверей в наших многоэтажках, это уже не важно!
Но, с другой стороны, тысячи девиц не имеют подруг, за которыми охотятся гангстеры!
И к ним не приходят милиционеры и...
А кому и откуда известно, что я тут?
Он вспомнил тело с неестественно вывернутой шеей.
Стоп.
Над этим следовало подумать!
Откуда они так точно знали, когда и куда он отправится?
Следят?! Следят, несмотря на все принятые меры?
Или я фантазирую?
Прослушивался дом Лидии или нет? Да прослушивался!
И дом и машина? И лазерная установка...
И, береженого Бог бережет!
-- Валентин, что с вами? Вы меня не слышите?!
-- Простите, голова разболелась.
-- Может, таблетку анальгина?
-- Да ладно уж, потерплю.
Нина отдала ему удостоверение.
-- Ну, так вот...
Ложкин приложил палец к губам. Потом достал из ящика какой-то листок, исписанный с одной стороны, и, перевернув его на чистую сторону, написал:
«1. Ничего не говорите, только пишите, квартира может прослушиваться!
2. Вам нельзя тут оставаться. Одевайтесь, я вас провожу.»
С минуту Нина молча внимательно смотрела на него. Потом показала на свою голову, замотанную полотенцем.
Боится простудиться, понял Ложкин, и снова взялся за карандаш:
«Оденьтесь потеплее. Я вас отвезу, у меня машина тут рядом.»

* * *

Пока она собиралась, Ложкин говорил без умолку, расспрашивал о Зине, ее привычках, любовниках. Когда она уже оделась, сделал знак подождать и, выйдя на лестничную клетку, проверил, все ли спокойно.
После этого молча взял у нее большую, туго набитую сумку и так же молча пресек ее попытки выключить свет и вызвать лифт.
Уже выйдя из подъезда, среди метели, когда свернули за угол и шли к машине, спросил, не останавливаясь.
-- Что вам пришло в голову?
-- Что?
-- Ну, вы сказали, «так вот», что так вот?
-- Есть одна женщина в Градске, это Смоленская область, не очень далеко...
-- Ладно, после.
В машине, тронувшись с места, он снова спросил.
-- Вы говорили - женщина в Градске?
-- Да, правда, Анна Васильевна.
Нина говорила, не поднимая головы, рылась в сумке, сделала длинную паузу.
-- Вот... Ее дочка с нами училась, единственная дочка, потом ее убили... Зарезали прямо возле универа, неизвестно кто.
Зина очень сочувствовала ей, матери, я имею в виду, помогала, чем могла...
По-моему, и до сих пор помогает.
-- Вы думаете, об этом никто не знает, кроме вас?
-- Думаю, нет. Зина вообще очень скрытная. Я знаю кое-что, потому что ездила с ней раза два в Градск. Последний раз в позапрошлом году.
-- Вы знаете адрес, телефон?
-- Да, у меня записано! Вот. Телефона нет.
Протянула Валентину записную книжку.
-- Очень хорошо.
Ложкин забрал книжку.
-- Сейчас я отвезу вас в наше общежитие, милицейское, там есть комната, пока пустая. А завтра вам бы хорошо куда-то уехать, на неделю или две.
Сумеете?
Нина посмотрела испуганно.
Кивнула.
Ложкин медленно ехал вдоль улицы, отыскивая место для разворота.
За время его отсутствия тут прошла снегоуборочная машина. Вдоль тротуаров возвышались внушительные сугробы, сужая и без того не очень широкую проезжую часть. Снег валил еще гуще и дорога тоже представляла собой сугроб, только пока еще невысокий.
Доехав до поворота, Ложкин свернул налево, потом еще раз налево.
В зеркале заднего вида, то появляясь, то исчезая за метелью, ползли чьи-то подфарники.
Так. Забавно!
Он прибавил скорость, стараясь не терять «хвост» из виду, и сказал Нине.
-- Быстро перебирайтесь на заднее сидение. Сумку сначала поставьте! У вас что в сумке?
-- Книги, в основном, а что?
-- Если я скомандую «ложись», то сразу пригнитесь, голову спрячьте за сумкой. В случае чего, выскакивайте на дорогу и постарайтесь убежать.
Вот вам телефон, держите, это пейджер. Знаете, что это такое?
-- Да.
Ложкин полез в карман, нашел там скомканный листок бумаги.
Написал кое-как номер.
Телефон - Алексея Яворского. Передадите ему, где вас можно найти.
Он поможет.
-- Ясно?
-- Да, ясно.
Ложкин еще раз прибавил скорость, достал из кобуры пистолет, взвел затвор и положил его рядом с собой.
Улица, на которую он выехал, была прямая и широкая, несмотря даже на сугробы. Автомобилей на ней было мало.
Хвост иногда исчезал, но потом снова появлялся в зеркале заднего вида.
На широком проспекте, куда Ложкин выбрался в конце концов, автомобилей было уже много. По логике вещей, те, кто за ним следил, должны были тут сократить расстояние между машинами.
Проверить, так ли это на самом деле, было трудно. Свет фонарей терялся в метели, и разглядеть что-либо на дороге было невозможно.
Ложкин поехал медленнее.
-- Вы считаете, что за нами следят. -- Утвердительно сказала Нина.
-- Что тут считать? Ясно вижу.
-- Теперь вы должны оторваться от преследования, да?
Девушка повернулась к заднему стеклу, напряженно вглядывалась в дорогу.
Ложкин хмуро усмехнулся.
-- С какой же стати? Я честный человек, милиционер. А они преступники. Это не я должен от них отрываться, а они от меня.
-- Но только они об этом не знают.
-- Узнают!
Общежитие, в которое он ехал, девятиэтажный дом с полосатым фасадом, возвышавшийся среди обшарпанных панельных пятиэтажек, светилось сквозь метель множеством огней.
Возле него район был сравнительно обжитой.
Окна в домах были освещены, горели фонари.
Дальше ситуация резко менялась.
Там, возле линии железной дороги, а также между дорогой и ЛЭП, была широкая полоса неровной земли, гаражи, маленькие овраги, в которых паслись неведомо откуда взявшиеся в Москве козы, узкие рощицы, в которых окрестные жители выгуливали собак.
Чуть ближе, в переулках с редкими фонарями, добротные кирпичные четырехэтажки соседствовали с панельными пятиэтажками, построенными в числе первых хрущевских новостроек.
В наши дни некоторые из них разбирали, собираясь строить на их месте престижные высотные дома.
Из некоторых других, еще целых, относительно целых, людей уже выселили.
Ложкин проехал мимо нужного подъезда и, завернув за следующий дом, проехал по узкому переулку, где несколько фонарей безуспешно пытались разогнать темноту, и потом резко повернул налево.
Пару секунд крутился по неосвещенным улицам.
Остановил машину.
Подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и взял пистолет.
-- Сидите тихо.
-- Я лучше с вами пойду.
-- Не лучше!
-- Я боюсь одна оставаться.
-- Я буду рядом.
Он вышел из машины и осторожно, тихонько прикрыл дверцу. Прислушался.
В узкой щели между домами, в которую он заехал, было совершенно темно. Так темно, что кусок улицы, узкого переулка между темными домами, казался светлым.
Еще светлее было небо, отражавшее городские огни.
Тихо было так, что слышался шорох, с которым на землю и деревья ложится снег.
Ложкин стоял совершенно неподвижно, прижавшись плечом к стене дома, и осторожно выглядывая из-за угла.
Минуты через две он уловил какое-то движение.
Впереди, среди домов, стоящих ближе к освещенной улице, двигался человек.
Вот он остановился, пару секунд постоял, будто осматриваясь, хотя увидеть в такой темноте что-либо было совершенно невозможно, снова решительно двинулся вперед.
Расстояние быстро сокращалось.
Ложкин аккуратно массировал кисти, ожидая, пока расстояние сократится до минимума.
Внезапно, метрах в двадцати от него, человек резко, будто наткнувшись на препятствие, остановился и застыл неподвижно.
Ложкин растерянно огляделся.
-- Мог он меня увидеть? Кажется, нет. Тогда в чем дело?
Человек, постояв неподвижно несколько секунд, повернул направо и исчез.
Ложкин вернулся к машине.
-- Что новенького? -- Нина старалась говорить небрежно, но голос ее слегка дрожал.
-- Тише. Ничего хорошего.
-- Имейте в виду, я ужасная трусиха.
-- Буду иметь. Вы управлять автомобилем умеете?
-- Да, неплохо.
-- Садитесь за руль. Если испугаетесь, уезжайте и поищите ближайшего милиционера. Имейте в виду, что на службе меня зовут не Валентин, а капитан Ложкин.
-- Я читала удостоверение.
-- Тогда порядок.
-- А чего я должна буду испугаться?
Ложкин пожал плечами и аккуратно закрыл дверцу.
Допустим, у этого бандита есть очки ночного видения. Допустим. И что из этого? Он еще раз внимательно огляделся. Теперь, когда глаза окончательно привыкли к темноте, видно было довольно много. Темные дома с черными провалами окон. Какое-то строение кубической формы. Мусорник, скорее всего.
Деревья, засыпанные снегом.
Человек, который охотился на них, мог стоять за каждым из них.
Ложкин поежился.
По крайней мере, винтовки у него нет. Уже хорошо. В крайнем случае, пистолет, а из пистолета стреляют на близком расстоянии.
Есть шанс заметить его раньше.
Так он себя успокаивал, но понимал в глубине души, что ситуация очень опасная.
Будь у него в машине радиостанция, он наверняка вызвал бы подмогу.
Но радиостанции не было, а сотовый телефон, который он прихватил из «Бьюика» (Лидии сотовый телефон в Москве понадобится нескоро), почему-то перестал работать сразу после обеда.
Можно было бы, конечно, на все плюнуть и уехать, но что делать потом? Как их потом искать в десятимиллионном городе, всех этих убийц?
Как предотвратить все новые и новые преступления?
Аллочку, наконец, обезопасить!
Приходилось рискнуть.
В том, что он снова имеет дело именно с убийцей, Ложкин не сомневался.
Собственно, он это чуял каким-то внутренним чутьем, что бы там ни говорили сомневающиеся, чувствовал на расстоянии.
Так же, как старая опытная овчарка-волкодав чувствует на расстоянии волка. Плавно и бесшумно он лег на снег и медленно, часто останавливаясь, пополз к толстому старому дереву, стоявшему почти у самой распахнутой двери подъезда.
Тут, между деревом и стеной, образовался продолговатый сугроб, может быть, на остатках скамейки, удобное место.
Скрывшись за сугробом, Ложкин застыл неподвижно.
Пистолет он сунул за пазуху, поближе к телу. Туда же спрятал правую руку.
Лежать в снегу было холодно, но Ложкин был терпелив и вынослив.
Уже через несколько минут снежинки, ложившиеся на него тонким слоем, превратили его тело в округлый сугроб.
Сколько ему пришлось так пролежать, он не знал.
Должно быть, не очень долго, но показалось, что долго.
Потом он услышал шаги.
Относилось ли это к правильному выбору места для засады или к чистому везению, но человек, приближавшийся к машине, крался вдоль стены того самого дома, возле которого лежал Ложкин. Когда он подошел поближе, стало видно, что он высок ростом, широкоплеч и, судя по плавным легким движениям, отлично тренирован.
В опущенной вдоль тела правой руке он держал какой-то небольшой темный предмет, видимо, пистолет.
Ложкин подпустил его очень близко.
Потом выстрелил в воздух, стараясь, чтобы пуля прошла рядом с головой убийцы, вскочил и крикнул «руки!»
Того, что случилось дальше, он не предвидел.
Темный силуэт шарахнулся назад и влево и оказался в подъезде. Ожидая выстрелов, Ложкин метнулся направо под защиту стены. Но выстрелов не последовало. Вместо этого из подъезда донесся короткий топот, человек бежал по лестнице, и грохот вышибаемой двери.
Через пару секунд Ложкин услышал звон осыпающегося стекла.
Мгновенно сориентировавшись в ситуации, он метнулся вокруг дома. К счастью, он стоял возле крайнего подъезда, но все же потребовалось несколько секунд, чтобы оббежать дом.
Убийца, убегавший вдоль улицы, был еще виден, но быстро удалялся.
Спотыкаясь в глубоком снегу, Ложкин бросился за ним.
В этот момент убийца совершил ошибку. Вместо того, чтобы, свернув за угол, остановиться, подпустить Ложкина поближе, а затем постараться его убить, он продолжал бежать по прямой.
Ложкин бежал за ним, даже не пытаясь догнать, а только стараясь немного сократить дистанцию.
Так они миновали еще один дом, потом какую-то невысокую ограду и выскочили на узкий неровный склон, круто понижавшийся к ЛЭП.
За линией электропередач и перед железной дорогой был еще один небольшой подъем, покрытый свежим, совершенно белым снегом.
Именно там, на этом голом склоне, Ложкин собирался его подстрелить.
Видимо, убийца это понял, внезапно он попытался резко свернуть, поскользнулся, сделал несколько отчаянных огромных шагов, пытаясь сохранить равновесие, рухнул в снег и покатился вниз.
Когда он остановился, Ложкин уже стоял метрах в десяти от него, выше по склону, направив пистолет ему в голову.
-- Пошевелишься - пристрелю! -- Предупредил он. -- Бросай оружие! --
Снова, уже второй раз за несколько минут, Ложкин ошибся.
Просто никак не мог привыкнуть к тому, что имеет дело с профессионалом, не только ни в чем ему не уступающим, но, может быть, даже в чем-то и превосходящим.
Человек, лежавший на снегу, сделал резкое движение, убирая голову с того места, на которое был направлен ствол, и в то же мгновение выбросил вперед и вверх руку с пистолетом.
Два выстрела прозвучали практически одновременно.

* * *

Без четверти десять, когда дочка и жена уже улеглись спать, Алексей Яворский, бывший майор милиции, бывший сотрудник второго отдела МУРа, бывший весьма известный в узком кругу специалист по раскрытию убийств, сидел, как обычно, на кухне своей двухкомнатной квартиры и, быстро передвигая «мышку» по специальному коврику из шероховатой резины, просматривал документы, один за другим возникающие на экране компьютера.
С некоторых пор проводить вечера за компьютером вошло у него в привычку.
Вот уже почти год он работал в закрытом акционерном обществе «Русь», огромной, чрезвычайно богатой и влиятельной компании, возглавляемой Олегом Сазоновым, одним из богатейших в Москве людей и, в то же время, крупнейшим авторитетом преступного мира.
Тогда, в марте девяносто пятого, Алексей, отводя смертельную угрозу от своей семьи, вынужден был обратиться за помощью к Сазонову.
Раньше, еще в восьмидесятых, Яворский спас Сазонову жизнь.
Нашел убийцу и насильника, жертвы которого вешали на Олега Юрьевича следователи, лезшие из кожи вон, чтобы угодить начальству, и неспособные доказать преступления, которые он совершил на самом деле.
Скандал был большой.
Алексея едва не поперли из органов.
Но не поперли, и все забылось.
На этот раз Яворский был вынужден обратиться к Сазонову.
Иллюзий у него не было.
Сазонов, конечно, благодарен ему за спасение жизни, но...
Благодарность в преступном мире, чувство такое же эфемерное, как и в мире бизнеса или в мире политиков.
Услугу окажет, почему нет, но потребует и ответной, потом еще и еще...
Честной службе приходил конец.
Честностью своей Алексей гордился...
Кроме того, только честность придавала службе какой-то смысл.
Не зарплата же, которой хватало только потому, что жена, известный врач-гинеколог, была совладелицей процветающей частной клиники.
Но - делать тогда было нечего, кроме Сазонова помочь не мог никто.
Неожиданно, совершенно неожиданно, Алексей такого себе и представить не мог, Сазонов предложил, в виде ответной услуги, Алексею перейти к нему на работу.
Пришлось согласиться.
С тех пор он и сидел в небольшом кабинете, обставленном роскошной конторской мебелью, получая непомерно высокую зарплату.
Работы было немного.
Собственно, почти совсем не было.
Но и бездельем его состояние назвать было нельзя.
Подобно тому, как пчела, поставленная в самые странные и непривычные условия, продолжает строить соты и собирать нектар, Алексей, совершенно автоматически, не спрашивая себя зачем, весь рабочий день (впервые в его жизни рабочий день был нормированный, с девяти до шести, и к этому он долго еще не мог привыкнуть) собирал информацию об акционерном обществе «Русь», организации, в которой теперь работал.
Первое время расспрашивал Иру, телохранительницу и помощницу секретарши босса, рыжеволосую красавицу лет 28, отличавшуюся дурной привычкой через слово материться.
При начальстве она сдерживалась, но при Алексее давала себе волю.
При всем том, женщину умную и хорошо подготовленную.
Имевшую, пожалуй, один только серьезный недостаток - манеру всем своим поведением демонстрировать полную и немедленную готовность НА ВСЕ.
Постепенно, по мере того, как между ними установились деловые отношения, Ира все реже пускала в ход свою зазывную улыбку и тщательно отработанные позы, подчеркивающие достоинства молодого тренированного тела.
Правда, обучая его работать на компьютере, не отказывала себе в удовольствии слегка обнять Алексея сзади за шею, прижаться к его спине упругой грудью и, щекоча его щеку волосами, нажимая одновременно клавиши, нежно шептать объяснения на ушко.
Делала она это, как скоро понял Алексей, без всякого интереса, автоматически играя давным-давно усвоенную роль неотразимой и доступной.
На самом деле, как объяснила ему однажды Лилия Олеговна Сазонова, дочка босса, Ира была очень несчастной и стопроцентно фригидной женщиной.
-- После того, что мужчины с ней сделали, это неудивительно.
Лиля глубоко вздохнула.
Но углубляться в объяснения не стала.
Довольно быстро Алексей научился пользоваться своим собственным компьютером, тем, который стоял у него на столе, по крайней мере, как справочником, и входить в локальную сеть, которой, с помощью специального кабеля, были связанны все компьютеры принадлежавшие фирме.
Чуть позже, прочитав пару толстых книжек, стал использовать и «Интернет», всемирную компьютерную сеть...
Увлекся постепенно, стал засиживаться в здании по вечерам, но скоро заметил, что охране это не нравится.
Молчаливые парни в камуфляже с огромными и такими же молчаливыми псами, патрулировавшие после окончания рабочего дня коридоры здания, считали его за чужака.
Говорить ничего не говорили, но косились и помалкивали очень выразительно.
Алексей решил не обострять отношения.
Дома компьютер тоже был, но дочка к нему никого не подпускала.
Пришлось купить еще один, а для того, чтобы спокойно работать по вечерам, когда все улягутся, Алексей поставил его на кухне.
Квартира, две большие высокие комнаты с большой кухней, полученная женой по блату в восьмидесятые годы, стала им уже тесновата, а доходы позволяли а принципе сменить ее на большую, но жена не хотела этого делать, ждала, пока дочка закончит школу.
«Разве что в соседний дом» - говорила она, но в соседнем доме квартиры пока не подворачивались.
Так он и сидел каждый вечер на кухне до часу ночи, просматривая документы, раз за разом подогревая чайник.
Вздыхая тяжело - сюда бы специалиста по бухучету...
Сначала обилие информации поразило, но очень скоро Алексей заметил, что среди огромного ее количества, хранящегося в компьютерах акционерного общества, большая часть никакого интереса не представляет.
Была, кроме того, еще закрытая информация, допуск к которой требовал знания паролей или был вообще запрещен.
Подумав, он пришел к выводу, что закрытой информации непропорционально мало. Есть, следовательно, и такая, такие файлы (он привыкал постепенно пользоваться компьютерным жаргоном), о существовании которых, не говоря уже о содержании, посторонним было не положено знать.
Пару дней Алексей размышлял.
Умом он отлично понимал, что двигаться дальше опасно.
Сазонову его любознательность могла не понравиться.
Да и доказать, что это все чистая любознательность, было бы, наверное, довольно трудно.
Остановиться, однако, уже не мог.
Догадывался, конечно, что добраться до запретной информации вполне возможно, но как это сделать?
Алексей решил посоветоваться с дочкой.
С тех пор, как он начал интересоваться компьютерами, его отношения с дочкой сильно улучшились.
Компьютеры были для нее всем.
О них, Катя называла их «железки», она могла говорить часами, сравнивать технические характеристики, обсуждать достоинства и недостатки периферии.
Так же, как другие девочки ее возраста собирают коллекции пластинок и фотографий рок знаменитостей, она коллекционировала программы, обменивалась ими, дорабатывала и совершенствовала, писала новые.
Люди, которые не понимали в компьютерах, не то, что не интересовали ее, а как бы и вовсе не существовали.
Ее мальчиком (оказывается, у нее уже был мальчик!) был, естественно, такой же компьютерный фанат, с виду лет четырнадцати, толстоватый, пожалуй, но симпатичный.
Звали его Гриша.
После короткого обсуждения Гриша заявил.
-- Любая база данных поддается взлому. Проблема во времени, точнее, в быстродействии компьютера. У вас там на работе есть модем? Ну, это такая коробочка, чтобы связывать железки по телефону.
-- Я знаю. -- Сумел вставить Алексей.
-- Очень хорошо. Вы подключите к телефону вашу, которая у вас в кабинете, а я свою и Кати.
Все будет в порядке. У парня, который расшифровывал коды Пентагона, машина была слабее.
Эту невероятную, но вполне правдивую историю - о семнадцатилетнем парне, который подключился к компьютерам НОРАД (Объединенной системе ПВО Северной Америки) и объявил учебную тревогу, Алексей уже слышал.
Следуя указаниям Гриши, он подключил свою «железку» к телефону и стал ждать.
Вечером дочка спросила.
-- Можно, я в Бостон позвоню? Там один парень есть, по кличке «бабочка», крутой ПиСишник, мы с ним всегда советуемся.
-- Он что, раньше в Москве жил?
-- Нет, почему, он вообще, кажется, БАП.- (БАП - белый англосакс протестант, так на восточном побережье США называют представителей элиты, как бы американскую аристократию.)
-- А как же вы с ним познакомились?
-- По сети, как же еще?
-- Ну позвони, конечно... Привет от меня передай.
-- Ты чудо! -- Объявила дочка и, обняв его от полноты чувств, поцеловала в щеку.
По телефону она стрекотала с невероятной скоростью, естественно, на английском языке.
Минут двадцать, наверное.
Повесив трубку, важно сказала.
-- Эзра готов присоединиться к проекту!
-- Пойдем погуляем! -- Предложил Алексей. -- Пирожных поедим в «Будапеште», на радостях, -- пояснил он.
И они пошли погулять, и гуляли целый час, держась за руки, и ели пирожные, а дочка без умолку рассказывала Алексею о жизни.
Постепенно перед Алексеем вырисовывалась картина нового мира, совершенно непохожего на прежний, в котором он родился.
Люди, причастные к нему мальчики и девочки эпохи персональных компьютеров и «Интернета», сидели у дисплеев, писали, читали, совершенствовали и обменивали программы.
И были уверены, что с помощью этих программ можно решить любую проблему, ответить на любой вопрос.
Для них, живущих в Японии, Сингапуре, США, Европе, а теперь, после ликвидации железного занавеса, и в Москве, Праге, Киеве, короче - в любой более или менее развитой стране, не существовало границ, культурных или языковых различий (говорили они все естественно по-английски).
Это была совершенно новая общность людей, подобная ученым средних веков.
Видимо, именно этим людям принадлежало будущее.
Их видение мира, мышление, мораль - все это было совершенно новым и во многом непонятным для Алексея.
Зато друг друга они понимали отлично. Когда он пожаловался на это дочке, та сразу же согласилась.
--Да, с родителями тяжело. Ты у меня редкость, классный па.
Вернувшись домой, поцеловала его в щеку и заявила.
-- Папка, ты у меня чудо!
Алексей был ужасно доволен.
Просто счастлив.
Его настроения не испортил даже выговор, который, едва ли не первый раз за всю их супружескую жизнь, сделала ему жена.
Оказывается, дочка тратила кучу денег на звонки, в основном в Америку, и жена решила, в педагогических целях, выдавать ей ежемесячно определенную сумму на телефон.
Которая, естественно, была потрачена уже полностью и даже за следующий месяц.
-- Современная молодежь, совсем не знает цены деньгам...
Жена сидела у зеркала в спальне и аккуратно наносила на лицо ночной крем.
-- А, между тем, очень скоро Катеньке придется дом вести...
Она так и сказала:
«Дом вести».
И вздохнула при этом.
-- Хорошо, если ей достанется муж миллиардер... А если нет?
Алексей продолжал мечтательно улыбаться.
Дочка сказала, что он чудо...
Потом до него дошло, про мужа... Муж или не муж, а мужчины появятся скоро, хорошо если в семнадцать, а, может быть, и в шестнадцать, современные девушки невинность не очень-то берегут, да и жена, между прочим, как сама о себе рассказывала, занималась этим с пятнадцати лет, наследственность!
Неожиданно ярко он представил себе дочку, лежащую под Гришей, и сморщился, как от кислого.
Конечно, конечно, все это будет не завтра, и вполне естественно, и ничего плохого в этом нет, но представить себе Катеньку, лежащую под кем-то толстым и сопящим....
Настроение было испорчено.

* * *

На следующий день за обедом, как-то к слову пришлось, он рассказал Лилии об «Интернете» и новых людях.
Лилия Олеговна ничуть не удивилась.
Да, все это так и есть, люди, которые с детства овладевают компьютером, сильно отличаются от остальных. Рано или поздно они придут к власти в развитых странах, и тогда мир сильно переменится. Потому что они будут понимать друг друга с полуслова.
Кстати, я собираюсь со следующего года открыть колледж для одаренных детей (она улыбнулась), проще говоря, компьютерных фанов. Это не так выгодно, как «Пепси-колой» торговать, зато намного солиднее.
Насчет «Пепси-колы» она, конечно, шутила.
Постепенно, по мере того, как все новая и новая абсолютно секретная информация появлялась у него на дисплее, в голове Алексея складывалась целостная и, что греха таить, потрясающая воображение картина финансовой империи Сазонова.
Десятки тысяч людей в разных странах мира, зачастую даже не зная об этом, работали на «Русь».
Корабли, принадлежавшие Сазонову или зафрахтованные им, везли изготовленные на его фабриках товары.
Его строительные фирмы строили дома на принадлежащей ему земле.
Его люди сопровождали его товары во Владивосток и Тегеран, торговали акциями в Нью-Йорке и Токио, наркотиками в Калифорнии и Техасе, продовольствием в России, мебелью в Чехии и нефтью в Венгрии.
Они закупали в Гонконге огромные партии лекарств и контрабандой завозили их в Россию.
Контрабандные эти лекарства оказывались дешевле и лучше по качеству, чем поставляемые на законных основаниях торговыми фирмами, которые с помощью правительства монополизировали рынок, вздули цены до невероятной высоты и сбывали огромные партии просроченных или просто низкокачественных медикаментов.
В доброй половине сибирских городов автобусы «Икарус» продолжали перевозить пассажиров только потому, что дочернее предприятие «Руси» завезло туда из Венгрии запчасти.
Вообще, как это ни странно, наибольшую прибыль Сазонову приносили легальные и респектабельные операции.
Да, он, с помощью корейцев, доставил на западное побережье США несколько тонн кокаина.
Но прибыль от этого, хоть и огромная, была меньше, чем от создания первого в России крупного и современного предприятия по сборке компьютеров (СП с той же самой Кореей).
Тем более что с конкурентами Сазонов, бандит по природе, не очень то церемонился.
Алексей и раньше, конечно, знал, что человек он незаурядный, но масштабы организации, а создана она была Сазоновым за считанные годы, буквально из ничего, невольно вызывали почтение.

* * *

Глаза устали.
Яворский отвернулся от экрана и смотрел в окно.
Метель, холод.
Градусник, укрепленный недалеко от форточки, чуть ниже кормушки для птиц, которую Катенька сделала собственноручно в позапрошлом году, а он повесил, показывал минус двадцать четыре.
Потоки снежинок, крутящихся и танцующих у фонаря на противоположной стороне улицы.
Настроение у Алексея оставалось хорошим.
Что бы ни говорила жена, а отношения с дочкой были безоблачными.
И, кроме того, Маша, женщина, о которой он долго и безнадежно вздыхал, приняла его предложение поужинать вместе.
Случилось это позавчера, как раз в тот день, когда речь зашла о «Пепси коле».
Обедали они, как обычно, вместе с Лилей, и, как обычно, в маленьком уютном ресторане, недалеко от Старой площади, называвшемся «Энди клаб».
Пускали «к Энди» далеко не всех.
Точнее говоря - мало кого пускали.
Кроме величественного швейцара и гардеробщика - мрачного мускулистого бородача лет пятидесяти, в холле сидел постоянно маленький веснущатый человечек с цепким взглядом.
В сомнительных случаях решение принимал он.
Слегка наклонял голову или покачивал ею отрицательно.
Швейцар бывал отменно вежлив.
-- Простите, господа, я очень сожалею... очень сожалею, но это закрытый клуб.
Гости обычно не спорили.
Было в его голосе что-то такое, что спорить с ним не хотелось.
В ресторане было тепло, но Лилия Олеговна все равно куталась в накидку из нежного короткого меха.
-- Горностай, -- пояснила она с несколько наигранной небрежностью.
Алексей протянул руку и прикоснулся к округлому плечу.
-- Королевский мех!
-- Пейте кофе, Алексей Иосифович, остынет. Сыр сегодня удачный.
Независимо от того, что именно подавали на обед, к кофе им всегда подавали рокфор.
Алексей вначале дичился, он вырос на окраине Чернигова, где сыр вообще-то не ели, разве что на закуску, а сыр с плесенью считали испорченным и выбрасывали.
Но постепенно вошел во вкус и ел мягкую и жирную острую массу с удовольствием, запивая ее черным кофе, крепким и очень сладким, его готовили по вкусу Лили.
Увидев Машу, входившую в ресторан, он постарался не измениться в лице.
Возможно, это ему удалось.
А может быть, Лиля сделала вид, что не заметила его смущения.
С Машей, Марией Курлянд, они познакомились прошлой зимой, как раз тогда, когда Алексей, проводя последнее в своей жизни серьезное расследование в качестве сотрудника МУРа, оказался вовлечен в дикую кашу из шпионов, гангстеров, многочисленных зверских убийств и похищенного в больших количествах, а после, как удалось выяснить в конце концов, собранного в ядерную бомбу плутония.
Маша была женой Юрия Веселова и близкой подругой Александра Ситницкого, двух преуспевающих бизнесменов, владельцев крупной экспортно-импортной фирмы и доверенных сотрудников Азизова, главаря азербайджанской преступной группировки в Москве.
Этот Азизов активно сотрудничал со специальным подразделением ЦРУ, старавшимся не допустить, чтобы похищенный в СНГ плутоний был вывезен в Ирак.
Азизова тогда убили (достаточно редкий случай, как правило, мафиози такого ранга умирают в своей постели), убили и Ситницкого, практически возле его обезглавленного трупа началось их, Алексея с Машей, знакомство.
Перепуганный Веселов скрылся, как выснилось позже, исчез навсегда...
Тогда-то, зимой и весной прошлого года, среди всех этих опасностей и кошмаров, Алексей и влюбился в Машу.
Влюбился внезапно и неожиданно для себя, как юноша, думал о ней днем и ночью, во сне и наяву видел ее огромные, удивительно синие глаза и легкую походку...
Тогда, весной, Маша отвечала ему взаимностью и даже не пыталась этого скрыть.
Что удержало их на расстоянии в те месяцы?
Алексей не понимал, да он и вообще в женщинах разбирался слабо.
Чувствовал только, что настойчивость проявлять ни в коем случае не следует, и ждал, когда Маша первая сделает шаг навстречу.
Не сделала.
Постепенно, как это обычно бывает, ничем не кончившийся роман стал угасать.
Алексей все реже о ней вспоминал.
Бегал трусцой по вечерам.
По субботам привычно занимался любовью с женой.
Стал лучше спать.
Маша, он знал об этом, очень много работала, стараясь сохранить на плаву компанию, оставшуюся враз без обоих директоров.
Встречались они все реже и реже.
Почему?
Алексей не задумывался об этом, старался не задумываться.
Иногда он думал, во всяком случае, старался в этом себя уверить, что Маша, удержав его на расстоянии, поступила правильно.
Но иногда, увидев издалека женщину, похожую на НЕЕ, вздрагивал и останавливался, чтобы унять мгновенное сердцебиение.
Вот и теперь, увидев ее тонкую фигурку в строгом брючном костюме, пусть и издалека, и в полутемном зале, Алексей сделал огромное усилие над собой, чтобы выглядеть спокойным.
Спутником Маши был высокий красивый мужчина восточного типа.
Лиля помахала ему рукой и он, поклонившись, расплылся в улыбке.
Лиля сделала приглашающий жест.
-- Хен! -- прокомментировала она, -- опасный человек.
-- Я знаю. -- Автоматически ответил Алексей.-- Корейская группировка в Москве. СП «Феникс» с республикой Корея, гостиницы, рестораны, поставки компьютеров и автомобилей, сеть бензоколонок, крупные концессии на лесоразработки в Приморском крае... кроме того, проституция, порнофильмы, поставки живого товара в Европу, наркотики в России, Казахстане и даже на западном побережье США.
Доказать еще никому ничего не удавалось.--
Лиля нежно улыбнулась ему и сделала еще один приглашающий жест Хену.
Хен поклонился и тоже улыбнулся еще раз, он как раз говорил о чем-то с метрдотелем.
-- Я рада, что вы так хорошо информированы.
Лиля продолжала улыбаться.
-- Так предупредите Марию Абрамовну, что связываться с корейцами ей не стоит.
-- Но...
-- Я знаю, что дела у нее идут из рук вон...
Лиля все еще улыбалась и говорила она очень нежным и мягким голосом, голосом, которым обычно произносят что-нибудь вроде: «милый, подай мне персик».
От этого контраста становилось не по себе.
-- Ей нужна, конечно же, крыша... Иначе хоть фирму закрывай. А у азербайджанцев полный разброд, до сих пор постреливают друг в друга...
Лиля сделала длинную паузу и улыбнулась еще нежнее.
--Но Хен - это совершенно неправильное решение... Совершенно неправильное. Скажите честно, Алеша, ведь вы хотели бы оказать ей услугу, верно?
-- Конечно.
-- А мне?
-- Вы единственный человек в моей жизни, который мне помог, когда в этом была нужда.
Если вам будет что-то нужно...
Внезапно Лилия Олеговна перестала улыбаться. Раз - и все, как будто маску сменила.
Но только на мгновение.
-- Будет! -- Пообещала она и снова заулыбалась, широко и искренне...
-- Садитесь, господа, ужасно рада вас видеть.
Мы, правда, уже пообедали, но все же позвольте чем-нибудь вас угостить.
Быть может, вы что-нибудь выпьете.
Она сделала знак официанту, но в этом уже не было нужды.
Официанты были тут как тут, целых три.
Младшие молниеносно убрали со стола.
Старший почтительно склонился к Лиле.
-- Очень неплохое шампанское, из Франции привезли... и уже успело отлежаться, осадок осел, так что....
-- Хорошая идея.
Лиля повернулась к Хену.
-- Что-то вы давно у нас не появлялись, Юрий Кимович.
Лицо Хена тоже расплывалось в улыбке, очень искренней.
-- Каждый день мечтаю вас увидеть, но только случая все не представляется...
Алексей повернулся к Маше, которая тоже старалась улыбаться.
На фоне широких и радостных улыбок, которыми обменивались гангстеры, усилия, которые она к этому прилагала, были слишком заметны.
-- Я тоже сто лет вас не видел. -- Сказал он.
-- А я вас, Алексей Иосифович.
Она, кажется, похудела за последнее время, и глаза, огромные, синие, ласковые, стали еще больше.
Уже в машине, когда возвращались обратно на работу, Лиля сказала, не поворачивая головы.
-- Кстати, об услугах. Пригласите Марию Абрамовну куда-нибудь, в ночной клуб, что ли.
Я скажу Жене, чтобы он вас сопровождал.
Продемонстрируйте.
И скажите ей, что наша организация готова оказывать ей покровительство...
Если она этого хочет, конечно...
Неожиданно Маша обрадовалась его приглашению.
Сказала в телефонную трубку.
-- Конечно!
Очень нежно сказала.
-- Буду рада. Только завтра и послезавтра я не смогу. Давайте в пятницу.
-- Я за вами заеду! -- Пообещал Алексей.
-- Буду ждать...
Пятница была завтра...
Будет ждать!
Пейджер на полке над компьютером, Алексей продолжал его носить, оставляя только на ночь на кухне, хотя использовал теперь чрезвычайно редко, этот пейджер принялся часто и мелодично чирикать.
Кто бы это мог быть?
Алексей нажал кнопку.
«Срочно позвоните. Валентин. И номер.»
Номер показался знакомым.
Кто такой Валентин?
Ложкин не стал бы обращаться к нему на вы.
Были еще два или три Валентина, но звонить в одиннадцать ночи?
Обеспокоенный Алексей принес телефон в кухню и прикрыл дверь.
-- Это Нина. -- Голос был молодой, женский, довольно приятный. -- Меня Ниной зовут. Валентин ранен, это он мне ваш пейджер дал. Он ранен и...
И человека убил, и я его в Склифосовского привезла и...
И я не знаю...
Женщина всхлипнула.
-- Этот Валентин, это Ложкин!? -- Холодея, вскричал Алексей.
-- Ну да, ну я же вам говорю.
-- Таак! Вы в каком отделении? Приемном! Ждите, я приеду сейчас!
Он приостановился, соображая.
Женщина в трубке продолжала всхлипывать.
-- Нина! -- Алексей постарался говорить спокойно. -- Я буду через сорок минут, слышите? Вы, пожалуйста, будьте при нем, ладно, сделайте там... Чтобы им врачи занимались, ладно?
Я сейчас!
Одевался в темноте, в спальне, поспешно.
Хоть и старался не шуметь, но жена проснулась.
-- Что там, Леша?
-- Валика ранили, он в Склифосовского.
Некстати вспомнился телефон, приемное отделение Склифа, конечно, знакомый.
Достал из письменного стола пистолет, сунул в кобуру под левой рукой.
Жена постепенно отходила от сна, она ложилась рано, но и вставала каждый день в шесть утра, работала много...
-- Деньги возьми!
В ящике стола, пару тысяч долларов и миллионов несколько... в конверте.
Суй там всем подряд, не стесняйся!
Алексей, все так же наощупь, открыл ящик стола и достал конверт.
-- Наталье надо позвонить! -- Вспомнил он. «Натальей звали жену Ложкина.»
-- Вот кошмар!
-- Из больницы позвони. -- Посоветовала жена. -- Когда уже разберешься, что к чему.
Если надо будет что-нибудь, консультацию или что -- мне позвони.

* * *

Ложкин полусидел на кровати с замотанной белым бинтом головой, как монашка в глухом платке.
Повязки, по крайней мере, не пожалели.
Глаза прикрыты.
Рядом - девушка маленького роста с испуганным лицом.
Видимо, Нина.
На соседней койке храпел такой же забинтованный до глаз мужик.
Еще две были пока свободны.
Ночь только начиналась.
К утру, Яворский это хорошо знал, тут все будет забито пострадавшими.
-- Ты, Леша, как быстро.
Сообщил Ложкин.
-- Я, да, ты как?
-- Царапина. Повезло очень, головой вовремя дернул и шапка... Ты забери меня отсюда и... И тут есть разные проблемы.
Ложкин покосился на Нину.
-- Сотрясение мозга средней степени тяжести и непроникающее пулевое ранение правой щеки с повреждением кожи височной области.
Доложила девушка.
-- Таак. -- Протянул Алексей. -- Невропатолог смотрел?
-- Смотрел. Сказал, ничего страшного.
Алексей перевел взгляд на девушку.
-- Назначил полный покой и кучу уколов, которых тут в больнице нет. Сказал, утром надо будет купить.
-- Ага. А рентген черепа?
-- Сделали минут пятнадцать назад. Сказали, через полчаса посмотрят по мокрому снимку.
Ложкин тем временем снова закрыл глаза, но пытался заговорить.
-- Леша, я...
-- Молчи, после разберемся.
Ниночка, я могу вас попросить об огромной услуге?
Девушка была растеряна.
-- Ну, наверное...
Алексей достал из конверта пачку бумажек по пятьдесят тысяч.
-- Пойдите найдите сестру... ну, там, я не знаю кого, суньте денег, пусть сделают пока все уколы и дадут ампул до утра, утром мы все решим, и рентгенологу... спросите - уверен он, что там внутри нет отломков маленьких с внутренней поверхности височной кости, гематомы?...
Что вы на меня так смотрите, я всю жизнь с ранеными имею дело...
И еще, я там частника поймал, когда сюда ехал, возле входа стоит, так скажите ему, чтобы ждал.
Ложкин снова зашевелился.
-- Не надо, я на машине.
-- Ну, тогда скажите ему, чтобы ехал. Хорошо?
Я ему уже заплатил и на чай дал.
Дождавшись, пока Нина ушла, присел к Ложкину на кровать, достал из кармана блокнот.
Сказал очень тихо.
-- Давай, рассказывай, что за проблемы?

* * *

Выслушав краткий, без комментариев, рассказ Валентина, полез было за сигаретами, но опомнился, больница, и заговорил так же тихо.
-- Вижу четыре проблемы.
Связаться с Озолсом, пусть займется этим парнем, которого ты убил. Конечно, он будет ужасно недоволен, что ты его обманывал, но...
-- Не страшно. -- Ложкин вяло пошевелил рукой. -- Скажу, что боялся говорить, думал, телефон прослушивается... хотел потом к нему домой заехать, но...
-- Хорошо. -- Прервал его Алексей. -- Хорошо.
Нужно отвезти тебя домой и организовать там охрану.
-- Мою?
-- Ну, не мою же!
И ехать к этой Зине в Градск, если только уже не... «поздно», хотел он сказать, но умолк, в комнату входила сестра с маленьким эмалированным подносом, на котором лежали шприцы.
-- Кто тут Ложкин? -- Громко сказала она, -- А вы что тут делаете?
-- Я из МУРа, -- соврал Алексей. -- На минутку зашел.
-- Все равно не положено!
А вы, Ложкин, поворачивайтесь на бок.
Когда она ушла, Ложкин спросил.
-- А четвертая?
-- Что четвертая?
-- Четвертая проблема.
-- Нину спрятать.
-- Пусть у нас пока что поживет. Она мне жизнь спасла. По крайней мере, здоровье. Втащила в машину как-то и сюда довезла.
Представляешь?
Представить это было трудно.
Алексей оглядел Ложкина и представил себе эту девушку рядом с ним.
Ровно в два раза меньше!
-- Я без сознания был минут тридцать.
Продолжал тем временем Ложкин.
Останься в снегу валяться -- как минимум воспаление легких.
-- Ладно, посмотрим.
Алексей повернулся к двери, задумался.
Была еще и пятая проблема.
Очень непростая проблема.
Что сказать Лиле?
И говорить ли ей вообще что-нибудь?
Алмазы, коммунисты, куча трупов... ФСБ, черт его знает!

* * *

Когда они миновали кольцевую дорогу, ветер сразу усилился.
Машин на трассе почти не было.
Темень и снег.
Для быстрой езды погода - хуже не придумаешь, но Алексей старался не сбавлять скорость.
Перед кольцевой дорогой он остановился на АЗС и долил бак до полного.
По крайней мере, если застрянем, хватит до утра, греться. -- Валик, боже мой! -- Полусонная Наталья встретила их возле двери. -- Что случилось? Это ты, Леша?
-- Все будет хорошо... -- Алексей помог Ложкину войти и прикрыл дверь. -- Сотрясение мозга средней степени, все остальное царапины!
-- Боже мой, да что же это?!
Наталья со сна все никак не могла овладеть собой.
-- Ты помоги мне его уложить, и я тебе все расскажу.
Пообещал Алексей.
-- И чаю, если можно.
Добавил он.
По дороге он остановил машину возле телефона-автомата позвонить Озолсу (из больницы звонить не решились).
Озолс уже спал, долго, со сна, не мог врубиться, когда же понял, в чем дело, стал материться.
Матерился долго и умело.
«Работнички тут развелись на мою голову, самостоятельные, мать, мать, мать... повыгонять всех к ядреней фене, мать, мать, мать...
Потом, наконец, успокоился и обещал поехать к дежурному по городу, все организовать и уладить...»
-- Утром я к нему домой заеду, пусть он мне, старику, в глаза посмотрит.
Пообещал, наконец, и бросил трубку.
Алексей промерз насквозь.
Пальто на нем было роскошное, из ангоры, но совершенно не приспособленное к арктическому климату. Нина, дремавшая на заднем сидении, резко вскинулась.
Подавшись вперед, близоруко всматривалась в потоки снега, текущие вдоль дороги.
-- Вы спите, -- посоветовал Алексей. -- Если приедем, я вам скажу.
-- А я вам не мешаю, тем, что храплю?
Мне все говорят, что я храплю ужасно.
-- Не мешаете, спите!
Час назад, когда он, напившись чаю, встал, чтобы ехать, Нина заявила.
-- Я лучше с вами поеду! Зина вас не знает, может и не поверить, а я...
Алексей пожал плечами.
-- Может, вы и правы.
Машина шла неровно.
То нормально держалась колесами за асфальт, то принималась елозить и пробуксовывать...
Разглядеть, как ни смотри, что там на дороге перед колесами, сквозь поземку было совершенно невозможно.
Алексей, стараясь расслабиться, смотрел вперед.
О том, что их ждет впереди, в Гжатске, тем более о том, что будет завтра, старался не думать.
Посмотрим!

* * *

Добрались на удивление. Быстро, более или менее, и без происшествий.
У указателя на въезде в город Алексей остановился, хлебнул чаю из термоса, который дала в дорогу Наташа Ложкина, и разбудил Нину.
-- Показывайте дорогу.
-- Я от автостанции знаю.
-- А автостанция где?
-- Автостанция в центре на площади.
Проблуждав по городу минут двадцать, хорошо хоть, городок был невелик, они выбрались, наконец, на площадь.
Дальше дело пошло веселее.
Возле стандартного пятиэтажного дома Нина, сверившись по номеру, сказала.
-- Тут. Второй подъезд, третий этаж. Сразу вместе пойдем?
-- Как хотите.
Алексей проверил пистолет, сунул обратно в кобуру.
Просто на всякий случай, да и могли еще быть разные неожиданности.
Закурил.
Выходить на холод он не спешил.
Нина явно хотела сказать еще что-то, но сдерживалась. Почему?
Дворники часто шваркали по стеклу.
Улицы города были совершенно пусты.
За полчаса им не встретился ни один человек.
Погода. Да и время позднее.
Черные пустые улицы и струи снега у фонарей.
В голову приходили неожиданные и тревожные мысли.
Нина - это кто?
Откуда она взялась?
Как убедила Ложкина таскать себя за собой?
Как сумела поднять с земли и запихать в машину мужика, находившегося в бессознательном состоянии, который весил в два раза больше, чем она сама?
Алексей потряс головой.
Все эти подозрения могли иметь смысл, только если предположить, что Нина была подставлена Ложкину (он, Алексей, в истории этой тогда еще просто не участвовал) со специальной целью выманить его сюда, в Гжатск.
Но для чего?!
Убить?
Убить проще в Москве.
И даже если так, зачем спасать раненого?
Бред какой-то!
-- Страшно мне!
Громко сказала Нина.
-- Страшно чего?
-- Не знаю. Все-таки я лучше с вами пойду.
-- Тогда пошли! Нам сегодня еще в Москву возвращаться, мне на работу завтра к девяти.
Алексей надеялся, что голос его звучит успокаивающе буднично.
На всякий случай он тщательно запер машину.
Тут, в Гжатске, оказалось еще холоднее, чем в Москве. Держа Нину за руку, Алексей поспешно нырнул в подъезд.
Дверей было две и наружная раз за разом хлопала от ветра.
Вторая зато прикрыта плотно.
Где-то выше, на третьем или четвертом этаже горел свет, но сюда, на первый, добирались только жалкие его остатки.
Бесшумной черной тенью метнулась от них кошка, гревшаяся на радиаторе.
Алексей автоматически расстегнул пальто, проверил, легко ли вынимается оружие.
Пропустил Нину вперед.
Прислушался.
В подъезде было совершенно тихо.
Осторожно подтолкнул Нину к лестнице.
На втором этаже она уверенно направилась было к одной из дверей.
Остановилась на полушаге.
Дверь была приоткрыта!
Хотела что-то сказать, но Алексей быстро приложил палец к губам, в правой руке у него уже был пистолет.
Указал ей на лестницу, ведущую на первый этаж, спуститься на несколько ступенек. Сам вжался в угол, стараясь, если из двери вздумают стрелять, не подставить пуле ничего, кроме складок пальто.
Ногой осторожно толкнул дверь.
Она поддалась с легким скрипом.
В квартире было темно, из коридора пахнуло теплом, легким, почти незаметным запахом каких-то лекарств.
Тишина.
Выжидал долго, так что Нина стала уже переминаться с ноги на ногу.
Наконец, показал ей рукой оставаться на месте, достал из кармана тоненький, с авторучку, фонарик (как догадался его взять?), проскользнул в коридор.
Комната освещалась сквозь тонкие гардины неясным голубоватым светом фонаря, стоявшего возле дома.
Две женские фигуры в порванной одежде: одна на полу, вторая привязана к кровати.
Юбки вздернуты к лицу.
Алексей спрятал пистолет и переложил фонарик в правую руку, шевельнул узким лучом фонарика.
Обе были задушены.
Языки вывалены наружу, на шеях огромные синие пятна кровоподтеков.
В голове вертелась дурацкая фраза из читанного давным давно детектива.
«Сначала изнасиловал, а потом убил!»
Сволочи!!!
Ну не мог он к этому привыкнуть, так и не смог!
Сжал до хруста зубы.
Хотелось кого-нибудь придушить своими руками.
Услышав короткий шорох за спиной, повернулся и еле успел плотно зажать рот Нине, в ужасе застывшей на пороге.
Зашипел ей в лицо.
-- Тише, молчите, нас здесь нет, понимаете, нет.
Потом присветил фонариком еще раз.
Вы их узнаете? Зина и хозяйка квартиры, как ее? Анна Васильевна, да?
Нина кивнула.
-- Пошли.
Он развернул ее почти силой и подтолкнул к двери.
В машине Нина зарыдала.
Уже отъехав от дома пару кварталов, Алексей спросил.
-- Где тут переговорный пункт, не знаете?
Девушка продолжала рыдать.
-- Нина, пожалуйста, я вас очень прошу, успокойтесь. Подумайте, может быть вы знаете, где тут переговорный пункт, телефонный. Мне ведь надо в МУР позвонить, понимаете?
-- За площадью там, направо...
Переговорный пункт был, к счастью, открыт.
Дежурная дремала в окошечке.
-- Есть тут у вас автомат на Москву?
-- Есть, только вы мне деньги оставьте, я включу.
Сначала он позвонил Озолсу на квартиру.
Трубку никто не брал.
Алексей посмотрел на часы.
Хлопочет еще.
Улаживает.
Все-таки неплохой он мужик.
Он позвонил Ложкину.
-- Как там Валик?
-- Не очень-то, я его наколола, спит сейчас.
-- А ты?
-- Я кофе напилась и дежурю.
-- Молодец!
Алексей вздохнул.
Приходилось звонить дежурному по городу.
Трубку взял какой-то капитан. Незнакомый, уже хорошо.
-- Мне срочно надо разыскать Озолса, он сейчас дело об убийстве расследует. Наверное, с группой на выезде.
У меня очень срочная информация!
-- А ты кто?
-- Неважно. Озолсу скажите -- Леша звонит.
-- Леша.. с сомнением протянул милиционер.
-- Слушайте, давайте скорее, тут возле меня два трупа!
-- Где возле тебя?
-- Неподалеку, я сам из Гжатска звоню, из Гжатска с центрального переговорного пункта, так что можете телефон не проверять...
-- Ладно, сейчас тебя свяжу.
Согласился, наконец, милиционер.
-- Спасибо.
Когда выходил из переговорного пункта, дежурная проводила его испуганным взглядом. Видно, подслушивала. А, да черт с ним, все равно в таком маленьком городке завтра же все обо всем узнают.
Дверь переговорного пункта, оборудованная мощной пружиной, захлопнулась с грохотом.
Ночь.
Тьма, холод и снежные вихри у фонарей, и рыдающая женщина в машине.
Два трупа в маленькой квартире...
Везет же мне...
И... и что теперь делать?

Конец первой части.

ГРЯЗЬ ЧИСТОЙ ВОДЫ

Часть 2

РАЗБОРКИ

В Москве подслушивают все.
Есть организации, которым такое право предоставлено законом.
Правда, на определенных условиях, которые иногда даже соблюдаются.
Есть другие организации, которым право подслушивать предоставлено постановлениями и инструкциями, иногда секретными, но чаще всего -- просто нигде не напечатанными.
Есть, наконец, третьи, которые права подслушивать вообще не имеют, их намного больше, чем первых и вторых, вместе взятых, и они особенно активны.
Именно к такой организации, не имеющей никаких законных прав, никому не известной и, с формальной точки зрения, возможно даже вообще несуществующей, принадлежал человек, сидевший в небольшом удобном кабинете на третьем этаже особняка в центре Москвы, на дверях которого висела красивая стеклянная табличка: (АО ПЛЮС).
Был уже вечер, рабочее время закончилось, но люди, работавшие в особняке, суперсекретной воинской части, формально подчинявшейся начальнику Главного разведывательного управления генерального штаба, а фактически -- одному только президенту страны, были фанатиками службы, такими же, как и их непосредственный начальник полковник Багров.
На столе перед человеком, назовем его майор Иванов, стояли компьютер, дисплей, принтер, новейший цветной, слева, между столом и стеной, еще два компьютера, более мощных, соединенных с первым.
Справа на специально оборудованной тумбочке несколько магнитофонов, акустических и видео, рассчитанных на кассеты разного образца.
Были тут, в самом низу, даже пленочные, на всякий случай.
Вдоль левой стены в длинных шкафах хранились всевозможные устройства для подглядывания и подслушивания.
От примитивных телефонных жучков и микрофонов в запонках до суперсовременных лазерных систем, способных записывать человеческую речь чуть ли не с орбиты спутника Земли.
В отдельном шкафчике -- инструменты, вполне обычные, паяльники, отвертки, плоскогубцы, но также и специальные, всевозможные отмычки, электронные устройства для вскрытия цифровых замков, гигантская, в несколько тысяч штук, аккуратно разложенная коллекция ключей, пневматические ружья стреляющие микрофонами в стрелках, способных, воткнувшись в оконную раму или дерево, передавать много часов, и даже, настоящая редкость, сверхтонкие гибкие сверла полуметровой длины, позволяющие проделать в стене совершенно незаметное отверстие для подглядывания и подслушивания.
Кроме этих шкафов в комнате не было ничего, только две двери, над одной из них висели простые электрические часы, и плотно зашторенное окно, спиной к которому сидел Иванов.
Ничего лишнего.
Как всегда по вечерам, майор занимался своим главным делом.
Сортировал улов.
По утрам, доложив Багрову результаты работы за прошедшие сутки, Иванов и его люди расходились по Москве, пополняли и восстанавливали ячейки огромной паутины, центром которой был кабинет майора.
Записывали, покупали и обменивали информацию, вербовали сотрудников других подслушивающих ведомств.
Вечером информация, купленная, украденная, добытая, анализировалась и препарировалась, готовилась к утреннему докладу.
Разумеется, переслушать все эти бесконечные разговоры, телефонную болтовню, признания, совещания и обсуждения, вязкие и бессмысленные воспоминания о том, как оно все и сколько было выпито и съедено, снято и трахнуто, было не под силу нескольким доверенным сотрудникам Иванова.
Первичный анализ проводили неутомимые и ничему не возмущающиеся компьютеры.
По нескольким сотням ключевых слов, выражений, словосочетаний они выделяли те десятки метров из километровых записей, которые предстояло прослушать людям.
Тоже много, но уже терпимо.
Многое, особенно сказанное намеками, машины пропускали, наверное, но тут уж ничего не поделаешь.
Часы показывали без четверти семь, по военному - восемнадцать сорок пять.
Компьютеры просеивали массив данных, добытых и украденных в Московском управлении ФСБ.
У конкурентов.
В маленьком цветном окошечке, раскрывшемся в правом верхнем углу экрана появились слова - (кража фантастических размеров).
Рядом светилась разными цветами мешанина букв и цифр, свидетельствуюшая, что произнесены они были в одной из явочных квартир, используемых сотрудниками ФСБ для встречи с ценными осведомителями.
Квартира эта уже полгода как была выявлена сотрудниками Иванова и поставлена на постоянное прослушивание.
ФСБшники ее, конечно, регулярно проверяли, но проверяли по стандартной процедуре, найти установленную Ивановым технику им пока что не удалось.
Интересно!
Что это там и у кого украли?
Внизу окна крупным отчетливым шрифтом было написано:
(Идентификация голоса 76%. Долинина Алла Семеновна, следователь городской прокуратуры.)
Имя было знакомым.
Серьезная женщина, талантливый работник.
Несколько раз передавала в ФСБ интересную информацию.
Надпись изменилась...
Цифра 76 мигала. Видимо, компьютер автоматически запустил расширенную программу идентификации голоса.
Программа была огромной, даже на таком быстродействующем компьютере загружалась в оперативную память почти минуту.
Наконец выскочило:
(Идентификация голоса 91%).
Очень хорошо.
Иванов поправил на голове наушники и включил воспроизведение.
Пленку прослушал дважды.
Да, это было по-настоящему интересно!
Переписал на специальную магнитофонную кассету с наклейкой: (Секретно, из части не выносить!) и спрятал в сейф.
Включил принтер.
Компьютер понимал человеческую речь, но понимал ее пока еще хуже, чем человек, многие слова, сказанные нечетко или с проглоченными окончаниями, он не разбирал.
На печати они изображались красными прочерками.
Набрал на внутреннем телефоне номер Багрова.
-- Есть интересные вещи, не помешаю?
-- Зайди!

* * *

Полковник Багров, в кабинете которого майор оказался через пару минут, был человеком не совсем обычным.
Не совсем обычным человеком с очень необычной историей.
Блестящий оперативник, от начала до конца преданный службе, только о ней и думающий, человек по натуре прямой и честный, он, как это ни странно, сделал карьеру в доперестроечной России.
Получилось это совершенно случайно.
Президент, в те времена он только-только стал секретарем обкома партии, владыкой большой и важной промышленной области на Урале, столкнулся с проблемой, с которой сталкивались, конечно, все руководители обкомов за долгие послесталинские годы советской власти.
Кроме всех других, более или менее важных учреждений, имевших место в подчиненной будущему президенту области, было там и областное управление КГБ.
Организация, формально обкому не подчинявшаяся, но на деле, как и все другие областные организации, всячески демонстрировавшая ему свою преданность и лояльность.
И, в то же время, это было понятно всякому, за обкомом шпионившая.
Коль это так было, и поделать с этим было ничего нельзя, желательно было иметь человека, который присматривал бы за шпионами.
В идеале, осторожно подбрасывал бы им полезную информацию для передачи наверх.
Естественным образом взгляд будущего президента обратился на офицеров военной разведки, работавших в штабе военного округа.
Как, по каким рекомендациям и признакам выбрал Багрова будущий Президент, никто не знал, но выбор оказался неожиданно удачным.
Багров был ему предан. На первых порах просто потому, что Президент ему по-человечески нравился.
Что ни говори, а были у этого человека, особенно в молодости, и ум, и масштаб, и обаяние...
Работал Багров умело и осторожно, ему даже удалось завербовать {он предпочитал говорить -- привлечь на нашу сторону} нескольких сотрудников областного управления КГБ.
Впоследствии, уйдя на повышение в Москву, будущий президент осторожно, через подставных лиц, организовал перевод Багрова в генштаб.
Усилия, затраченные на это, себя оправдали с лихвой в девяносто первом году, когда Президент вовремя узнал о начавшемся перевороте.
Потом, став, наконец, главой государства, он назначил Багрова руководителем собственной разведслужбы.
Суперсекретной и подчинявшейся только ему одному.

* * *

В Москве подслушивают всех.
Особенно тех, кто сидит в охраняемых и тщательно проверенных кабинетах.
Багров об этом постоянно помнил.
Просмотрев распечатку и прослушав запись, он молча достал из сейфа плоскую стальную коробку с деньгами, премиальным фондом, и вынул оттуда три миллиона.
Сказал одно слово:
-- Молодцы!
Отдал деньги.
Упомянуть о том, что деньги предназначены не только Иванову, но и тем из его подчиненных, которые участвовали в добывании информации, Багров не нашел нужным.
Своих людей его сотрудники не обижали.
Иванов хотел идти, но Багров сделал ему знак остаться.
Открыл второй сейф, вделанный в противоположную стену, и вынул оттуда толстую папку коричневого цвета.
Сначала полез в оглавление, отпечатанное на отдельных листах с многочисленными исправлениями красными чернилами.
Тут по алфавиту были расположены фамилии всех сотрудников правоохранительных органов в Москве, так или иначе попадавших в поле зрения его людей.
Нашел Долинину.
Пролистал бесконечные, аккуратно начерченные цветными карандашами, многократно исправленные схемы.
Три человека в его конторе постоянно работали над уточнением и пополнением этих схем.
На одной из них нашел в прямоугольнике фамилию Долинина А.С. и, по разноцветным стрелочкам, фамилию сотрудника ФСБ, с которым она обычно контактировала.
В другой папке, черной, собственно это была не одна папка, а несколько, пронумерованных красным, у него была скопировано штатное расписание центрального аппарата ФСБ и ее же управления по Москве и Московской области с краткими, не больше пяти строк, характеристиками на многих сотрудников.
В нормальных разведслужбах такие сведения хранят в архивах, последнее время в компьютерах.
Багров предпочитал держать их у себя.
Компьютерам он не доверял -- (любая база данных поддается взлому), под этой печальной сентенцией компьютерного фана готов был подписаться, а что касается архива...
Узнай его конкуренты, да просто многие высокопоставленные чиновники, тот же самый глава ФСБ, или министр обороны, или некоторые из вице-премьеров, ЧТО там содержится, на какие только затраты и даже преступления не пошли бы люди, чтобы выкрасть или хотя бы уничтожить эти папки.
Спокойным можно было быть только за себя.
Подкупить его, во всяком случае Багров на это надеялся, было невозможно, а что касается всяческих похищений, пыток и тому подобных триллеров...
Люди, знающие, кто он такой и как близко стоит к Президенту, на это, скорее всего, не пойдут.
Хотя, конечно, следовало по возможности соблюдать осторожность.
Он ее соблюдал.
В черных папках Багров нашел все необходимые сведения о человеке, которому Алла Семеновна передала информацию, и его непосредственном начальнике.
Дал возможность Иванову переписать все эти данные и, дождавшись, пока он закончит, пальцем начертил в воздухе двойной круг, что значило -- (взять под максимально плотный колпак).
Вслух сказал только.
-- Скажи там, чтобы ко мне Кустарев зашел. Через десять минут. Пленку оставь пока, и распечатку тоже.
Не обращая больше на Иванова внимания, достал из ящика стола несколько листов красивой финской бумаги и дорогую шифферовскую ручку с золотым пером. Багров, в принципе равнодушный к вещам, любил, чтобы бумага и ручка были высшего сорта.
Углубился в работу.
Когда в дверь ровно через десять минут постучал Кустарев, тоже полковник, начальник оперативного отдела, план оперативных мероприятий был уже почти закончен и некоторые строки его выделены разноцветными маркерами.
Багров, не поднимая головы, пододвинул к нему распечатку и наушники.
Еще через десять минут, когда Кустарев дослушал пленку, план был готов.
Кустарев отложил наушники, внимательно прочитал план, дописал несколько строк и показал их начальнику.
Багров кивнул утвердительно.
Вслух сказал.
-- Начнем прямо сейчас, может быть, что небольшая фора у нас есть, скажем, до завтрашнего утра, или даже до обеда.
Зная неповоротливость и бюрократизм, царившие в ФСБ, Багров, как и Ложкин за несколько часов до этого, не сомневался -- доклады, согласования и совещания займут в этой организации много часов.
Потом-то, конечно, ФСБ развернется на всю катушку.
Сотни сотрудников, сверхмощные компьютеры, постоянно пополняемые и обновляемые архивы, которые начали собирать чуть ли не в семнадцатом году, вся мощь государственной машины...
Выиграть у этого монстра можно было только за счет быстроты и решительности действий.
Главное, быстроты.
Кустарев понимал все это не хуже начальника.
Кивнул головой. Подумал с минуту.
-- Еще хорошо бы подробнее об этой штуке узнать.
Слово (алмазы) произносить не хотел, догадывался, что в каком-то компьютере, присоединенном к подслушивающему устройству, это слово может оказаться ключевым.
Багров пододвинул к себе лист бумаги, дописал внизу:
(Послать аналитика в национальную библиотеку.)
-- Но это уже завтра.
Кустарев кивнул.
Вышел в приемную.
На маленьком симпатичном ксероксе сделал копию плана и жирно написал сверху красными чернилами.
(Экз. 2)
Молча отдал Багрову оригинал.
Пока спускался на свой второй этаж, уже прикидывал, кому из сотрудников какую часть операции поручить.

* * *

Оперативники собрались в подвале.
В специальной комнате для инструктажей, низком, очень длинном и узком помещении, со стандартными стульями и столами, делавшими его похожим на школьный класс.
Двери ее были оборудованы звукоизоляцией, заперты и опечатаны, подпись одного из подчиненных Иванова и дата свидетельствовали, что комната проверена в четырнадцать тридцать, ничего подозрительного не выявлено.
Будем надеяться.
Окон тут не было.
Из отверстий в потолке, еле заметно шипя, поступал теплый кондиционированный воздух.
Кустарев оглядел своих подчиненных, плотных мужчин с очень обыкновенными, не привлекающими внимания лицами.
Спросил с некоторым неудовольствием.
-- Мочалов?
-- Ушел пораньше, день рождения у сына.
Доложил заместитель, сидевший тут же.
-- Хорошо, обойдемся пока.
Он пожевал губами.
-- Начнем, пожалуй.
Коротко, без лишних подробностей ввел подчиненных в курс дела.
Сделал короткую паузу.
Вопросы есть?
Вопросов пока что не было.
Продолжил.
-- Основных направлений для разработки -- три.
Секретарша. Скорее всего, ее уже ликвидировали, но отработать эту линию надо.
Затем поставщик алмазов, самое важное.
Что можно сделать для того, чтобы на него выйти, мы сейчас, все вместе, подумаем.
Но начнем не с этого.
Он оглядел подчиненных.
-- Организация, которая устроила всю эту стрельбу.
Для нашей же безопасности ее надо найти и разобраться.
У кого какие предложения?

* * *

Обследовать окрестности дома и квартиры, в которых жила Алла Семеновна, вызвался капитан Рассохин.
Ход его мыслей, Кустарев признал их вполне здравыми, был такой.
Стараясь запугать следовательшу и сорвать или затормозить расследование, неведомая пока организация, добивающаяся контроля за алмазной контрабандой, {Кустарев предпочитал называть ее люди Х, или просто иксы}, должна организовать за ней постоянную слежку.
Могли, конечно, слежкой пренебречь, а Долинину просто брать на пушку, но Рассохин считал такой вариант маловероятным.
-- Серьезные мужики, вон сколько наворотили, один расстрел милиционеров в больнице чего стоит!
Дальнейшее представлялось Рассохину настолько очевидным, что об этом он даже не стал говорить, и так всем все понятно.
Если за квартирой Долининой действительно следят, то при наличии времени, квалификации и определенного везения, людей этих можно выявить, захватить и доставить на допрос.
Кустарев дал добро.
-- Действуйте по обстановке... Но только поосторожнее там, как бы вас самих не повязали.
И если заметите кого, в бутылку не лезьте, выходите на связь, пришлю усиление.
До двенадцати буду в части.
-- Потом Роман Антонович.
Он кивнул в сторону заместителя.
-- Завтра с семи тридцати опять я.
Рассохин ответил только.
-- Есть!
Но в душе сомневался.
Взвод спецназа, из которого могли набрать группу усиления, {в обычное время он охранял особняк и формально был приписан к Уральскому военному округу но по дружбе переуступлен Багрову начальникои штаба} состоял из храбрых и решительных парней.
Пристрелить кого-нибудь или просто шею свернуть для них не составляло проблемы.
Но взять живьем и, по возможности, без дырок опытного оперативника?
Пока они с напарником Костей у себя в кабинете переодевались в шерстяные носки и теплые ботинки, Рассохин изложил свои сомнения вслух.
-- По обстановке!
Сказал Костя.
Что означало.
(Постараемся управиться сами.)
Работали вместе уже четыре года и понимали друг друга с полуслова.
Оба надели толстые шерстяные шарфы на поясницу - радикулит, профессиональная болезнь службы наружного наблюдения, толстые свитера и теплые куртки.
Бронежилеты взяли с собой.
Надевать их без крайней необходимости не следовало, опытному глазу бронежилет заметен даже под зимней курткой.
Костя взял из шкафа оба, сложил в огромную полосатую сумку, какими обычно пользуются челноки.
Рассохин подхватил чемоданчик со всякой шпионской техникой.
Мимо привратников, двух здоровенных парней в камуфляже и с пистолетами на поясе, {на рукавах их курток были, в расчете на случайного посетителя, нашиты эмблемы частного охранного агентства, к которому парни, само собой разумеется, не имели никакого отношения}, вышли на улицу.
Мороз и ветер.
-- Ох, нелегка ты служба государева!
Вздохнул Костя, прикрывая лицо от ветра воротником куртки.
-- Летом зато хорошо.
Рассохин переложил чемодан в другую руку и оглянулся автоматически, проверился.
-- Аналитики с утра до ночи в душных кабинетах сидят. А мы с тобой на свежем воздухе.
Он повернул направо, за угол, там, метрах в двухстах, в гараже, зарегистрированном как кооперативный, стояли машины Багровской части.

* * *

Все они, Багров, Кустарев и Рассохин, рассчитывали на неповоротливость и бюрократизм, царящие в ФСБ.
Отчасти расчет был верен, но только отчасти.
Подполковнику Ютанову, хорошему профессионалу, контрразведчику, разговор которого с Аллой Семеновной подслушали и записали люди Иванова, пришли на ум почти все те же самые соображения, позже посетившие Багрова и Рассохина.
Они пришли Ютанову на ум сразу же, как только Алла Семеновна закончила свой рассказ, и он, подумав минут десять, прикинув все, как ему казалось, возможные плюсы и минусы, {того, что произошло на самом деле, он, конечно же, и представить себе не мог}, позвонил-таки по условному телефону, передал несколько ни о чем не говорящих постороннему шифрованных фраз.
Своей властью Ютанов снял двух своих подчиненных-оперативников с разработки важного сотрудника украинского посольства {искренне считал эту операцию, не стоящей выеденного яйца}, и вызвал в условное место, находившееся неподалеку от конспиративной квартиры.
За полтора часа, которые они с Аллой посвятили любви, поспешно, молча и стараясь не шуметь. {О людях Иванова не знали, но знали зато, что ФСБ иногда проводит на своих конспиративных квартирах контрольное прослушивание с записью.}.
Посвятили, надо сказать, с большим удовольствием, потому что Алла Семеновна, на которую собственный муж месяцами не обращал внимания, была хорошей любовницей, ласковой и благодарной.
За эти полтора часа оперативники должны были уже прибыть на место.
-- Пускаю за тобой хвост. -- Сообщил Ютанов Алле Семеновне. -- Постараются выявить слежку, если есть, и потом...
Ютанов сделал паузу.
-- Потом по обстановке. Может быть, выясним, кто устроил эту всю резню. Ты веди себя, как обычно, но постарайся поводить их по городу. Такси смени раза два - три. В поликлинику съезди, потом в (Елисеевский), ну..., тебя учить - только портить.
Говоря это все, он осторожно массировал Алле Семеновне спину.
Алла стояла под горячим душем, блаженно закрыв глаза.
Разговор происходил в ванной, вода шумела, поэтому на пленку к Иванову он не попал.
Уходил первым.
Оставил Алле Семеновне маячок, отзывающийся на сигналы специального поискового устройства, (нашим будет легче работать), специальную радиостанцию с шифратором и немного денег, из оперативного фонда.
(Такси, то-се. После распишешься как-нибудь.)
Показал на пальцах подождать полчаса.
Улыбнулся.
Алла Семеновна улыбнулась в ответ.
Она оделась, собрала с дивана простыни, которые предусмотрительно приносила на свидание, спрятала в сумку.
Оттуда достала пистолет, на всякий случай.
Растянулась в старом удобном кресле, неведомо как попавшем на конспиративную квартиру.
Тепло, хорошо...
Размечталась. Изменить свою жизнь.
Выйти замуж за доброго хорошего человека.
Родить.
Достала из сумки сигареты и вернулась в кресло.
Закурила. Работать нотариусом.
Самая спокойная и безобидная работа для юриста.
Родить двоих, мальчика и девочку.
По воскресеньям ходить с ними на лыжах.
Летом в зоопарк, кормить мороженым, вытирать измазанные мордочки носовым платком... Алла Семеновна поглядела на часы и резко погасила сигарету.
Все!
Пора было одеваться и выходить.
Достала из сумки удобную спецкобуру из тонкой замши.
Подарок Ютанова.
Надела, поправила, засунула в кобуру пистолет, проверила, легко ли вынимается.
Одеваться и выходить в сгущающиеся сумерки, в холодный, ветреный, суетливый, смертельно опасный город.

* * *

Когда Рассохин с напарником подъехали к дому, в котором жила Алла Семеновна, было уже около половины девятого.
Дом был старинный, трехэтажный всего лишь, но вровень с окружающими со всех сторон пятиэтажками более поздней постройки.
Под первым этажом -- высокий полуподвал.
На лестницу единственного подъезда вели двустворчатые двери с фигурными стеклами в верхней части. Перед дверьми широкое мраморное крыльцо, восемь ступенек.
-- Номер семнадцать, ее, классный домина.
Откомментировал Костя, сидевший за рулем.
Машину старался вести плавно, без рывков, не мешать.
Рассохин ничего не ответил.
Он сидел позади, обложившись индикаторами многочисленных приборов, призванных выявить все мыслимые устройства для слежки, если только они работают где-то поблизости.
Надежды на такую быструю удачу было мало.
Позже придется, конечно, лазить по холоду, вроде бы невзначай приближаться к каждой из машин, припаркованных в округе, осторожно заходить в подъезды...
Когда одна из многочисленных стрелок дрогнула и рядом с циферблатом замигала красная лампочка, Рассохин вскинулся, стараясь запомнить место, мимо которого проезжала машина.
-- Есть что-то?
Спросил Костя, не оборачиваясь.
-- Стой!
Собираясь лихорадочно, скидывая в рядом на сидении лежавший (дипломат) нужные приборы, Рассохин говорил тихо.
-- Лазер! Видимо, подслушивающее устройство. Вариант три-А!
Он захлопнул (дипломат), вылез из машины. Сунул деньги в окно, которое Костя к этому времени успел открыть. Получил (сдачу), небрежно сунул в карман.
Напевая что-то неразбочивое, двинулся неторопливо мимо домов, в направлении, обратном движению машины.
Под фонарем остановился, улыбнулся, подсчитал что-то на пальцах.
Снова зашагал, так же неторопливо.
Приехал человек на (частнике), ну и приехал себе.
Настроение хорошее, вот и ошибся слегка, мимо проехал, ну и что.
Костя тем временем тронулся с места, объехал квартал.
Остановился.
Включил свою портативную рацию с шифратором на прием.

* * *

Час назад оперативники ФСБ, сопровождавшие Аллу Семеновну, засекли слежку возле ее дома.
(Жигули), тройку зеленого цвета.
Зафиксировав Аллу, заходившую в свой собственный подъезд, двое мужчин, сидевшие в (Жигулях), тронулись ехать.
Одновременно включилось лазерное полслушивающее устройство, установленное, скорее всего, заранее, в одной из квартир дома напротив.
Оно включилось с помощью дистанционного управления, но ФСБшники этого не знали.
Решили разделиться.
Один поищет квартиру, в которой установлен лазер, а второй постарается не упустить зеленые (Жигули).
Ютанов предупредил их, что люди, которых они, может быть, смогут засечь, скорее всего, профессионалы и очень опасны.
Поэтому действовали оба весьма осторожно.
Тот, что преследовал (Жигули), сразу же вызвал по рации Ютанова, доложить и попросить подмогу.
Ютанова на месте не было.
Он в это время пытался попасть на прием к директору службы.
Никто другой о проводимой им операции ничего не знал.
(Будем поосторожнее) с большим сомнением сказал себе оперативник ФСБ.
Пока что ему везло.
(Жигули) никуда не торопились, хвоста, судя по всему, не замечали.
Неторопливо кружили по городу.
Остановились возле магазина на Садово-Кудринской. Минут десять что-то покупали.
Свернули на Чехова.
Снова остановились возле магазина.
Человек, следивший за машиной, несколько раз пытался фотографировать тех, кто в ней сидел, но освещение было неустойчивое, расстояние большое, снег.
Особенной надежды на то, что фотографии получатся минимально разборчивыми, он не испытывал.
Поближе подъехать не решался.
Снова связался с управлением.
Ютанов, наконец, появился.
--Жди, -- сказал он, -- сейчас вышлю две группы. Сразу, как сменят, возвращайся к дому Аллы.
Это только так говорится (сейчас).
Потребовалось доложить начальству, поднять по тревоге резервные группы.
Минут через двадцать пять, когда они прибыли на Чехова, оперативник уже убедился, что (тянет пустышку).
Заметили ли люди, сидевшие в зеленых (Жигулях), слежку, или просто пора уже было избавляться от машины {как выяснилось через полчаса, машина была краденой -- угнана сегодня утром, номера поддельные}, но они вышли из магазина через другой выход и растворились без следа.
Ютанов приказал отбуксировать машину для подробного исследования в спецгараж, а оперативникам на двух машинах ехать к дому Аллы захватить тех, кто окажется возле подслушивающего устройства, и организовать в квартире засаду.

* * *

Тот, кто остался возле Аллиного дома, тоже не терял времени даром.
Квартиру, в которой был установлен лазер, он нашел практически сразу, в доме напротив, наискосок от Аллиных окон, на пятом этаже.
В подъезде было темно и сильно пахло кошачьей мочой.
Зато тепло, по крайней мере.
Достал из (дипломата) сверхчувствительный микрофон со встроенным процессором-анализатором и приложил его к двери.
Микрофон был настолько силен, что фиксировал через двойную дверь не то что голоса, но даже дыхание и сердцебиение людей, находящихся в квартире.
Через пару минут по показаниям приборов стало ясно - квартира пуста.
Никакого сердцебиения там внутри не было.
(Автоматическое подслушивающее устройство.)
Констатировал оперативник и достал из кармана отмычку.
Уже оказавшись в квартире, он с помощью портативной рации с шифратором связался с напарником.
-- Разберусь с (Жигулем) и подъеду.
Пообещал напарник.
Теперь, в ответ на приказ, он доложил Ютанову, что квартира пуста, подслушивающее устройство автоматическое, а (Саша), {тот самый человек с микрофоном и рацией} уже внутри.
-- Тогда езжай один, -- приказал Ютанов. -- Сделаете засаду! Может, кто и появится.
Но сам в этом сильно сомневался.
-- Подслушивающего устройства не трогайте, наверняка с самоликвидатором. Я позже привезу саперов и поесть вам чего-то.

* * *

Всего этого сотрудники Багрова знать, конечно, не могли.
Они действовали быстро и слаженно по варианту три-А.
Продуманному и отработанному давным давно.
Рассохин отыскал квартиру, в которой работал лазер.
Подслушивающим устройством, таким же точно, как у ФСБшников, оно и выпущено было на том же самом предприятии и даже в том же самом квартале девяносто второго года, выяснил, что в квартире находится один человек.
Приемлемо!
Спустившись на пару этажей, на всякий случай связался с Костей.
Через несколько минут оба они оказались перед дверью.
Надели бронежилеты.
К замочной скважине {оказалась сквозная, удачно} приставили тоненькое рыльце специального пистолета, стреляющего светосоставом ослепляюшего действия.
По краю массивной деревянной двери налепили гонконгскую новинку, направленно детонирующий шнур, вырезающий дверь, как ножом, и швыряющий ее внутрь квартиры.
Говорили они мало, и так было понятно, что надо делать, но парой слов, сказанных замирающим шепотом, все-таки обменялись.
Не подозревали, а должны были, вообще-то говоря, что оперативник ФСБ, заходя в квартиру, прилепил на перилах лестницы, ведущей с пятого этажа на чердак {там-то уж точно искать не будут}, маленький автономный жучок.
Услышав возню в подъезде возле наружных дверей, человек, находившийся в квартире, быстро и бесшумно поправил бронежилет, взвел автоматический пистолет и занял позицию так, чтобы хорошо видеть наружную дверь, и, в то же время, хотя бы частично, находиться под прикрытием стены.
Ждал, расслабившись, стараясь дышать спокойно и редко.
Рассохин еще раз прослушал квартиру.
Посторонних звуков нет, дыхание ровное, пульс 74.
ФСБшник был человек тренированный, умел притворяться спокойным.
Рассредоточились так, чтобы не стоять напротив детонирующего шнура, и в то же время иметь возможность сразу же после взрыва броситься в квартиру.
Переглянулись.
-- С богом. -- Прошептал Рассохин.
ФСБшник был готов ко взрыву, но светосостав его ослепил, даже несмотря на то, что глаза он успел закрыть.
Сквозь вращающиеся перед глазами радужные круги различал лишь неясные тени Рассохина с Костей, бросившихся вперед.
Спустил курок.
Очередь из двух тяжелых девятимиллиметровых пуль, угодившая Рассохину, бежавшему первым, в живот, отшвырнула его обратно на лестничную клетку.
Костя упал на пол, перекатился, {ФСБшник продолжал стрелять, пистолет гремел, пули рикошетировали о стены}, наконец, выстрелил ему в лоб.
Стало тихо.
Все это заняло не больше секунды.
Рассохин, держась за живот, сидел на гладком каменном полу.
-- Ты как!?
-- Кажется, жив, броник выдержал.
Даже в слабом свете, падавшем из квартиры, видно было, как он позеленел.
Отклонился, стараясь блевануть.
Махнул в сторону квартиры.
-- Сейчас, я сейчас! Займись!
Костя автоматически подобрал стреляную гильзу, свою, шагнул вперед.
Горела люстра.
Человек, только что в них стрелявший, лежал на полу.
Во лбу темнела маленькая аккуратная дырочка.
Так.
К открытой форточке прикреплено стандартное устройство для подслушивания.
Оглянулся.
Ничего интересного.
Наклонился к трупу.
Может быть, какие-либо документы?
Документы были.
Удостоверение.
Опытному оперативнику Косте оказалось достаточно взгляда, чтобы определить, настоящее!
Бля!
Метнулся обратно на лестничную клетку. Подхватил Рассохина, старавшегося встать, чемоданчик с оборудованием.
-- Сматываемся!!!
-- Что, в чем дело?
-- Сматываемся! Потом.
Волоча Рассохина, бросился вниз по лестнице.
Не терял ни секунды.
Прежде, чем с разных сторон подъехали оперативник ФСБ и милицейская группа немедленного реагирования, вызванная по телефону испуганными соседями, успел не только загрузить Рассохина в машину, но и завести мотор и даже отъехать на два квартала.
Уф!
-- Парень, которого мы замочили, старлей из ФСБ, в натуре!
Представляешь?!
Рассохин оглядывался затуманенным взором, его снова рвало.

* * *

По дороге Рассохину становилось все хуже и Костя свернул прямо в Центральный военный госпиталь.
Правильно сделал, в приемное отделение капитана пришлось уже заносить на носилках.
Дежурный хирург, толстый пожилой подполковник, осматривал раненого долго.
Сопел.
Звонил по внутреннему телефону.
Откуда-то сверху прибежала лаборантка.
Пухленькая медсестра приемного отделения взяла у Рассохина кровь из вены, ее наливали в тоненькие трубки - пробирки какого-то сложного прибора.
По скорости их действий Костя заключил, что дело плохо, и внутри у него все похолодело.
Хирург тем временем встал с кушетки, на которой лежал Рассохин, отвел Костю в сторону и тихо спросил.
-- Вы можете мне толком объяснить, кто вы такие и как, каким образом конкретно, ваш товарищ получил такую травму?
Костя ответчал еще тише, почти шепотом.
-- Мы - офицеры ГРУ...
Есть у вас место, где мы с вами могли бы спокойно поговорить?
И пару листов бумаги возьмите.
В комнате, в которую его привел хирург, было холодно, на длинных столах стояли какие-то приборы, зачехленные в толстый полиэтилен.
В открытую форточку то и дело залетали снежинки.
Костя огляделся.
-- Мы офицеры ГРУ Генерального штаба. Вот мое удостоверение.
Садитесь, пишите!
Я, фамилия-имя-отчество-воинское звание, предупрежден о том, что полученные мною сведения являются совершенно секретными, и также предупрежден об уголовной ответственности за их разглашение.
Написали?
В случае, если кто бы то ни было проявит интерес к полученной мною информации, обязуюсь ни на какие вопросы не отвечать и, при первой аозможности, поставить в известность о таком интересе офицеров ГРУ по указанному мне телефону, который также обязуюсь не разглашать.
Дата, подпись.
Он глубоко вздохнул.
Сложил и спрятал листок бумаги.
-- Травму он получил... В него стреляли. К счастью, бронежилет выдержал. Две пули почти в упор...
Теперь вы мне скажите.
Что с ним? Как?
Хирург вертел авторучку в руках.
-- Что вам сказать?
Я подозреваю гематому, даже разрывы кишечника. Видимо, потребуется срочная операция.
Рентген посмотрим, тогда...
Он встал.
-- Погодите.
Костя подумал с минуту.
-- В истории болезни запишете.
(Собченко Анатолий Кузьмич, капитан российской армии, травму получил при регламентных работах на складе боеприпасов).
Сорвался в яму и прямо на угол ящика животом, сойдет?
{Документы на Собченко, даже не фальшивые, а настоящие, по всем правилам оформленные, но оформленные на несуществующего в природе офицера, Рассохин использовал несколько месяцев назад.}
-- Но нужно же удостоверение личности... Направление, аттестат...
-- Все документы я привезу завтра! Не беспокойтесь!

* * *

Тем временем приехал полковник Кустарев, на всякий случай с двумя резервными оперативниками, но в приемное отделение зашел один, оперативников оставил в машине, скромно сидел в углу.
Выслушав Костин доклад, скривился, как от кислого.
-- Глаза б мои на вас не смотрели!
-- А что, лучше бы было, если бы он нас пострелял?
-- А лезть!...
Сказано вам было, посмотреть и доложить, а не геройствовать...
Эх, да что с тобой говорить!
Сиди тут, наблюдай, появится кто...
Вообще, что-то случится, докладывай по рации.
Документы на Собченко?
Хоть что-то правильно догадался, документы я пришлю через пару часов.

* * *

Ночь продолжалась.
В пустой холодной квартире с сорванной дверью криминалисты службы безопасности, оттеснив милицию, обследовали место происшествия.
Подслушивающее устройство, убедившись, что взрывчатки оно не содержит, сняли и увезли на экспертизу.
Опрашивали соседей.
Никто ничего не видел.
Слышали, но выглянуть, даже в глазок, побоялись.
Наконец, увезли и тело.
Ютанов, махнув рукой на конспирацию, чего там, после стрельбы, зашел к Алле Семеновне домой.
-- Случилось что-то?
Он устало махнул рукой.
-- На тебе лица нет! Случилось!
-- Нашего офицера убили!
-- Тут напротив? Эти все спецмашины?
-- Да.
Алла Семеновна погладила Ютанова по голове.
-- Ну, что уж тут... Ну, не переживай ты так.
Раздевайся, садись. Чаю хочешь?

* * *

Ночь продолжалась.
-- Горе мне с вами!
Багров, выслушав доклад начальника оперативного отдела, встал и принялся ходить по комнате.
-- Ты этого парня, ну... там оставил, он справится?
Больше не напортачит?
-- Думаю, нет?
-- Ладно, посмотрим. Есть еще что-то?
Поговорить они спустились в подвал.
Тут был оборудован временный центр управления.
Кипела работа.
На сдвинутых в сторону столах попискивали радиостанции.
Заместитель Кустарева просматривал какие-то папки.
Отдельно, в углу, сидел со своими приборами один из техников, подчиненных Иванова. Непрерывно контролировал возможные попытки подслушивания.
-- Есть данные вскрытия убитых преступников. Протокол обыска. Отпечатки пальцев, запросы в архив, все! -- Доложил Кустарев.
-- Посмотрим.
Багров сел к столу.
Раскрыл толстую папку с ксерокопиями, которые успели добыть оперативники.
Человек, которого вчера застрелил Игорь, сотрудник уголовного розыска маленького города, расположенного возле кольцевой дороги, оставался неизвестным и безымянным.
Документов при нем не нашли.
Пачку денег, довольно приличную, нож пружинный французского производства, пару наручников, связку ключей... сигареты.
Негусто.
Лет ему было около двадцати пяти - двадцати восьми.
Телосложение атлетическое.
Причиной смерти явились множественные проникающие ранения грудной полости с...
Так, дальше!
На икре небольшая сквозная рана, видимо от пистолетной пули малого калибра.
Перевязана индивидуальным перевязочным пакетом, стандартным, армейского образца.
Повязка свежая, но штанина и носок промочены засохшей кровью.
Можно предположить, что кровотечение открылось через полчаса-час после ранения.
Возможно, в результате резких движений ногой или значительной физической нагрузки.
В этом месте Багров хмыкнул.
(Ну да, человека к потолку подвешивали!)
Впоследствии, незадолго до смерти, повязка была заменена на свежую.
На коже волосистой части головы - шрам длиной около трех сантиметров со следами хирургических швов.
Судя по состоянию рубцовой ткани, травма могла быть нанесена пять-шесть лет назад, скорее всего еще раньше.
(Яблоки лазил воровать, с забора сверзился.)
Каких-либо других шрамов, татуировок, особых примет на теле не оказалось.
Перед смертью ел бутерброды с окороком и севрюгой, кофе, небольшое количество алкоголя с запахом коньячного спирта...
(Полный ноль!)
Багров посмотрел на фотографию.
На ксероксе она получилась тускло, но были и настоящие фото, еще мокрые лежавшие отдельно, оперативники пересняли их с оригиналов и, только что проявив пленку, напечатали позитивы.
Ничего особенного.
Туповатая рожа, короткая стрижка, выдающаяся нижняя челюсть.
Боевик, каких сотни и тысячи.
А вот и второй, ради которого не поленились больницу штурмовать!
Знал, видно, много.
Тут было несколько фотографий.
Так, сначала протокол обыска, в карманах ничего интересного.
Деньги, сигареты, зажигалка...
Ладно.
Осмотр тела.
Атлетического телосложения, около тридцати, татуировок нет...
Смерть наступила....
Дальше.
Особые приметы: следы полностью зажившего огнестрельного, видимо пулевого, ранения левого бедра с переломом бедренной кости...
Лечение проводилось в условиях стационара, высококвалифицированными специалистами, с применением аппаратного металлоостеосинтеза по Илизарову...
Судя по состоянию кости, ранение имело место два года назад или ранее...
Уже интересно.
Идентифицирован по отпечаткам пальцев, хранившимся...
Ага!
Дейниченко Владимир, тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года рождения, уроженец города Кишинева...
Багров погрузился в чтение.
С восемьдесят второго служба в воздушно-десантных войсках, Прикарпатский военный округ, рядовой, сержант, старший сержант, с восемьдесят четвертого прапорщик.
В тысяча девятьсот восемьдесят девятом, в декабре, арестован в г. Бендеры по подозрению в краже большого количества боеприпасов...
Ну понятно, отсюда отпечатки пальцев в картотеке, по которым его опознали.
Совершил побег из-под стражи во время проведения следственного эксперимента.
Багров взял фотографию.
Обычный парень, смуглый, усатый, здоровый, конечно, но....
Побег из-под стражи?!
Круто.
Продолжал читать.
Дело до суда не дошло.
Понятно.
Там в Бендерах такое началось!
Наверное, теперь этого дела уже никак не достанешь. Может уже и уничтожено. А жаль! Интересно, очень интересно, для кого он боеприпасы воровал...
И, кстати, вместе с кем?
Тоже интересный вопрос
Ого!
Замечен в Москве среди активных членов военизированной организации крайне правого направления {фашисты} (Русский союз)...
Инструктор по военному делу.
По непроверенным данным, организатор краткосрочных курсов диверсионной подготовки.
Задержан за нарушение паспортного режима.
После допроса отпущен по указанию начальника отделения милиции.
{Этот начальник тоже, наверное, фашист или сочувствующий, подумал Багров.}
Скрылся.
Замечен в Абхазии среди добровольцев, воевавших на абхазской стороне...
Он поднял голову на Кустарева.
-- Откуда такие сведения?
-- Наши люди уже залезли в компьютеры ФСБ.
Это все оттуда.
-- Молодцы!
Багров продолжал читать.
Замечен в тесных контактах с добровольцами из Конфедерации горских народов Кавказа.
Замечен во время обороны (Белого дома) в девяносто третьем году, в окружении Баркашова.
Скрылся.
По непроверенным сведениям, тяжело ранен.
Лечился в Эстонии под чужой фамилией.
Багров перевернул страницу.
Последняя бумага снова была МУРовской.
(Мною, лейтенантом Симоновым, по поручению...)
Глаза Багрова скользнули в конец текста.
По адресу, по которому она прописана и проживает, Дейниченко Оксана Юрьевна не обнаружена.
Последний раз ее видели вчера вечером, через пятнадцать или двадцать минут после окончания программы (Время).
В сопровождении неизвестного мужчины Дейниченко садилась в автомобиль, Ауди 100, черного цвета. Номер не установлен.
Приметы неизвестного:
Среднего роста, телосложение плотное, лицо круглое, полное, по словам свидетельницы, немного похож на мэра Москвы.
Ага!
Багров оторвался, наконец, от бумаг, осмотрел подвал.
Ничего не изменилось...
Обратился к начальнику оперативного отдела.
-- Все эти данные взять в разработку.
Особенно меня интересуют его связи с чеченами. На стороне абхазов под знаменами конфедерации горских народов Кавказа воевали многие из нынешних полевых командиров.
Басаев, например.
И, само собой, фашисты, вообще крайне правые.
Там же, среди фашистов, ищите второго, он хлопнул рукой по папке.
Пока неизвестного.
Снова полезьте в компьютеры ФСБ.
В отчеты об обороне (Белого дома).
Ну, это, в общем, не так уже и важно...
И, как ты сам, наверное, понимаешь, главное, там же надо искать третьего, крепыша, похожего на Лужкова, которого видели после перестрелки и который увез жену Дейниченко.
-- Важный тип, -- согласился Кустарев. -- Из-за него, чтобы его прикрыть, Дейниченко организовал перестрелку с милицией, на свою голову...
Багров кивнул утвердительно.
-- Основных линий две.
Друг друга они взаимно исключают.
Фашисты типа Баркашова...
И чечены.
Конечно, за истекшие годы Дейниченко мог стать обыкновенным бандитом, безыдейным.
Багров помолчал.
-- Я лично в это не верю.
Не похоже все это на обычный бандитизм.
-- Не похоже.
Согласился Кустарев.

* * *

Ночь продолжалась.
Ютанов сидел у Аллы Семеновны на кухне.
Пил третью чашку чаю.
Как всегда, когда нервничал, мучила жажда...
-- Удачно получилось.
Говорила Алла.
-- Муж неожиданно уехал в командировку, а ты вот он, тут как тут...
Ютанов не слушал.
-- Поймаю, своими руками яйца пооткручу сволочам!
Алла поморщилась.
-- Ну, успокойся...
Ну, поймаешь, ну, не поймаешь, ну, открутишь...
Хочешь еще бутерброд?
-- Подожди.
Ютанов отставил чашку.
-- Мне кусок в горло не лезет, можешь ты это понять?
-- Могу.
Алла прошлась по комнате.
-- Я могу тебе чем-то помочь?
-- Этот твой Ложкин, ты думаешь, он так и сидел весь день дома, больным прикидывался?
-- На Валика это не похоже.
-- Давай мы сейчас к нему съездим. Нет, правда. Может, он что-то нашел.
Алла Семеновна вздохнула.
-- Может, и нашел...
Что за мужчины теперь пошли? Ты к ним со всей душой, а они...
Ютанов встал и обнял ее. Поцеловал в мочку уха. Прошептал.
-- Потом к тебе вернемся, не пропадать же такому случаю.
-- А жена?
-- Жене скажу правду, человека убили, веду расследование... Она его знает, кстати... знала.

* * *

К Валентину поехали на двух машинах.
Ютанов на своих (Жигулях), а сзади сотрудники ФСБ на оперативном микроавтобусе.
Людей из ФСБ было пятеро.
Трое оперативников и двое из технического отдела.
Напротив дома Ютанов остановил машину и, кивнув Алле Семеновне (Подожди, я быстро), направился к автобусу.
Техники свою работу уже закончили.
-- Стандартное подслушивающее устройство. -- Доложил старший. -- Лазер работает вон в том доме напротив, на чердаке, я думаю.
-- Сходите.
Ютанов кивнул оперативникам.
-- И поосторожнее там.
Если что, стреляйте без разговоров.
И руками ничего не трогайте, я вас прошу!
-- Так не было же самоликвидатора.
Сказал один из оперативников, вылезая из машины.
-- Там не было, правда. -- Ютанов пожал плечами. -- А тут....
А вы, -- он кивнул старшему из техников, -- пока другую сторону дома обследуйте.
На другой стороне дома техники не нашли ничего.
Когда оперативники вернулись {Стандартное устройство и никаких следов}, один из техников уже объяснял Ютанову, похлопывая рукой по здоровенному плоскому ящику.
-- Последняя новинка, создает интерференционную картину в противофазе.
Запись идет себе, но расслышать ничего невозможно, такое впечатление, что воздух стал непрозрачным.
-- А эти, -- Ютанов кивнул в сторону дома, на котором стоял подслушивающий аппарат, -- поймут, в чем дело?
-- Заподозрить могут. Но в метель...
Могло и снега навалить, и вообще.
-- Ладно, включайте. И пойдем в квартиру.
-- Придется подождать минут десять, настройка сложная.

* * *

Прежде, чем позвонить в квартиру, техники, их было двое, и у каждого чемоданчик с какими-то приборами, обследовали лестничную клетку.
-- Порядок.
Жена Валентина долго возилась за дверью.
-- Аллочка, а...
Осеклась, увидев палец, приложенный к губам.
Пока техники со своим оборудованием лазили по квартире, Алла Семеновна преувеличенно громко говорила.
-- Симпатично тут у вас, шторы, я вижу, новые!
-- Ага, новые, -- догадалась подыграть ей Наташа Ложкина, -- а видела бы ты...
-- Все, -- прервал ее один из техников. -- Можете разговаривать спокойно.
-- А...?
Наташа показала на окно.
-- Это мы уже нейтрализовали.
-- Ждите в машине. -- Приказал техникам Ютанов.
Ушли, и Наташа тщательно заперла дверь.
Ложкин с забинтованной головой полусидел в кровати, обложенный всеми имеющимися в доме подушками.
-- Валя, боже мой...
-- Ну ладно, ладно...
Выглядел он сонным и говорил с трудом.
-- Это мне какие-то уколы, целую горсть...
-- Тебе нужно что-то?
Ложкин помолчал, подумал.
-- С Озолсом поговори, он пообещал уже приехать, меня изуродовать.
Ложкин поерзал на подушках. Добавил.
-- Нет, на самом деле, неудобно получилось как-то.
-- Поговорю, конечно.
Алла Семеновна полезла за сигаретами, но передумала.
-- Вали все на меня.
Выполнял указания следователя горпрокуратуры и точка.
Вообще ничего в голову не бери, выздоравливай.
Ютанов решил вмешаться.
-- Не хотелось бы вас беспокоить, но расскажите, пожалуйста, как это все случилось.
-- Это мой друг из ФСБ. -- Объяснила Алла. -- Мы...
-- Я так и понял, что вы из ФСБ.
Ложкин прикрыл глаза.
-- Сейчас, потихоньку, все расскажу.

* * *

На самом деле рассказал он не все.
Зырянову не упомянул, как и обещал, сказал просто: (от надежного информатора).
Не упомянул почему-то и Юрьева.
Хотел надежнее прикрыть детектившу, или просто упустил из виду.
Впоследствии он не мог этого вспомнить.
Подействовала пригоршня уколов.
Не мог он и рассказать о том, чем кончилась поездка Алексея, поскольку сам этого не знал и знать не мог.
Когда Алла с Ютановым вернулись в машину, та успела уже остыть.
Ютанов включил мотор, из зарешеченной панели отопления хлынул теплый воздух.
-- Ну что? Поговорим?
Алла Семеновна не отвечала, наконец-то она смогла закурить.
Ютанов, он не курил, вздохнул тяжело, но промолчал.
Выждал пару минут и начал снова.
-- Давай порассуждаем вместе. Ты же умная девочка.
-- Не скрою.
Алла Семеновна потушила сигарету, закинула ногу на ногу.
-- Умная и красивая.
-- Умная, красивая, -- Повторил Ютанов. -- Ответь мне на такой простой вопрос, когда началось это дело?
-- А тут, в машине, можно разговаривать свободно?
-- Думаю, да. Машина проверяется ежедневно, без надзора я ее сегодня не оставлял.
Алла Семеновна пожала плечами.
-- Допустим.
Тогда отвечаю на твой вопрос.
-- Дело началось вчера, примерно в полвторого, а что?
Ютанов покачал головой.
-- Ответ неправильный!
Вчера Лидия Шахно обратилась к капитану Ложкину, но...
-- Постой, постой, я понимаю, к чему ты клонишь.
Игоря Шахно убили, скорее всего, в воскресенье, однако...
-- Но и это еще не начало.
Ютанов поднял палец.
-- Вспомни! В субботу ему звонила какая-то женщина, предупреждала об опасности.
-- Секретарша, скорее всего, Зина, которую Леша сейчас разыскивает.
С полминуты оба помолчали.
Предчувствовали одно и то же.
Яворский найдет труп, хорошо еще, если один.
Ютанов повозился, усаживаясь поудобнее.
-- Допустим.
Теперь скажи мне, Аллочка, откуда она, секретарша эта, узнала об опасности?
-- Ну...
-- То-то и оно. Причем заметь, Шахно, выслушав ее, не запаниковал, не забегал по квартире... Сказал, что-то вроде такого (Ты думаешь? Ты уверена?) Помрачнел. Потом дозвонился кому-то, может быть, компаньона предупреждал.
Улегся спать.
Отнесся довольно спокойно.
Я прав?
-- Прав, конечно, но...
Ютанов ее прервал.
-- Это были факты, а теперь я буду рассуждать.
Слово (уверена) с вопросительной интонацией означает, что об опасности секретарша догадалась!
Алла хотела что-то еще сказать, но Ютанов ее жестом остановил.
-- Погоди! Потом будешь спорить.
Секретарша догадалась об опасности, потому что произошло какое-то событие, правильно?
Какое событие?
Чем отличаются люди, организация, с которой мы имеем дело?
Алла Семеновна заерзала на сидении.
-- Убийство, ты прав. Кого-то убили и она занервничала.
Подняла руку.
-- Молчи, не сбивай с мысли, подожди...
В субботу никого не убили. Вообще до вчерашнего дня убийств не происходило.
Еще удивлялись все у нас в прокуратуре.
В Москве, и пять дней без трупов.
Такого, по-моему, с семидесятых годов не случалось.
Эти, сволочи вчерашние, статистику поправили, конечно... Статистика - наука точная...
Подожди! -- Снова сказала Алла Семеновна, хотя Ютанов сидел молча, не делая даже слабой попытки заговорить.
-- В пятницу два убийства.
Оба бытовуха.
Сели, посидели, выпили, недопили, делили, недоделили... кухонным ножом...
Это все, конечно, нас не касается.
Таким образом...
Алла Семеновна достала сигареты, но вспомнив, что курила несколько минут назад, засунула их обратно в сумочку.
-- Она, секретарша, могла не сразу узнать об интересующем нас убийстве.
Предположил Ютанов.
-- Точно, не сразу.
Это Рзаев!
-- Кто это Рзаев?
-- Ночь с четверга на пятницу. Явное заказное убийство. Рзаев. Гражданин Азербайджана, но живет постоянно в Москве. Застрелен из автомата возле собственного дома... По специальности геолог. Занимался разведкой золота...
-- Золота?!
-- Ну да, золота, сейчас занимается бизнесом, каким, неизвестно. Но человек небедный.
Шестисотый (Мерс), личный шофер, квартира на целый этаж, благотворительность, какой-то модерновый театр спонсировал.
Это все говорили на совещании.
Дело ведет Олежка Козин.
-- Ты его хорошо знаешь, Козина?
-- Я с ним юрфак заканчивала. Пошуметь любит, но парень свой.
-- Поедем, с ним поговорим.
Ну, я тебя прошу, ну поедем, ладно.
-- Мне и самой интересно!

* * *

Первое слово следователя Козина было:
-- Тише, дети спят.
Раздевайтесь и проходите на кухню.
На кухне обстановка оказалась вполне рабочая.
На кухонном столе бумаги, ручки, фломастеры. На холодильнике громоздились папки.
-- Рассаживайтесь.
Козин перевернул некоторые из бумаг, лежавших на столе чистой стороной вверх.
Плотно прикрыл кухонную дверь.
-- Позже вы не могли прийти?
-- Не сердись, Олежка, мы по делу.
-- Дела бывают в рабочее время.
-- Ну, что ты, право слово... Ты же вот работаешь, правда, и мы же не нарочно.
Вот, господин подполковник из ФСБ хочет с тобой познакомиться, дружеские связи завязать.
Алла Семеновна улыбнулась.
-- В самом деле из ФСБ?
Удостоверение можно посмотреть?
Внимательно просмотрел удостоверение и вернул его Ютанову.
-- Вы извините, Алла любит всяческие розыгрыши.
Что-то срочное?
-- Мы расследуем очень серьезное дело.
Ютанов старался говорить как можно мягче.
-- Очень серьезное!
Нужна ваша помощь.
Дело Рзаева ведь у вас в производстве.
-- Рзаева, а-а-а, Рзаева... да, у меня. Хотите чаю?

* * *

Ночью Алла Семеновна проснулась и поняла, что лежит в кровати одна.
Ютанов исчез куда-то.
Хотела его позвать, но не решилась.
Заснула пару часов назад, прижавшись к нему, мускулистому, теплому, уютно посапывающему, а теперь одна.
Ужас, возникший, казалось, где-то под ложечкой, охватывал ее все больше и больше.
Дикий нерассуждающий страх.
Ночь, полная {окна зашторены} тьма, тишина и одиночество.
Плавно и совершенно тихо протянула руку к тумбочке, на которой лежала одежда, отыскала и сжала рубчатую рукоятку пистолета.
Щелчок спускаемого предохранителя показался очень громким.
Большим пальцем взвела курок.
Прислушалась.
Ничего.
Тихо, как в могиле.
Встала, стараясь не шуметь.
Держа перед собой пистолет, медленно направилась к двери.
Приоткрывала долго, стараясь ничем не нарушить тишину, левой рукой.
В правой, прижатой к боку, сжимала пистолет.
В коридоре оказалось неожиданно светло.
На кухне горела яркая лампочка.
Шумел на плите чайник.
Ютанов, совершенно голый, здоровенный, с плоским бугрящимся мускулами животом, сидел за столом, писал что-то в узком и длинном блокноте.
Бросил взгляд на пистолет и глаза его округлились изумленно.
Потом засмеялся.
-- Видок у тебя, как в кино про Джеймса Бонда.
Голая роскошная баба и с пистолетом.
Или испугалась чего-то?
Алла Семеновна с трудом удерживалась, чтобы не заплакать.
Ютанов это заметил.
Деликатно отвернулся к плите.
-- Проснулся и лежу без сна, и чувствую, не заснуть.
Не переставая говорить, налил в чашку кипяток, бросил пакетик.
-- Решил на кухню перейти тихонько.
Еще подумать.
Ты как насчет чаю?
Алла уже овладела собой. Стараясь, чтобы не клацнул, спустила курок с боевого взвода и передвинула флажок предохранителя наверх.
-- Насчет чаю никак, а подумать можно.
Действительно, в деле этом масса несоответствий.
Ютанов кивнул утвердительно, отхлебнул чаю.
Заговорил ровным, лекторским голосом7
-- Стрелял некий Сизов, который, в уголовных кругах был известен как исполнитель экстракласса, получал самые высокие гонорары...
Несмотря на это, ни предвидеть засаду, ни оказать сопротивления он не сумел.
Человек, который его ликвидировал, видимо ожидал Сизова на кухне, за поворотом коридора {Со слов Козина, там вообще не квартира, а лабиринт настоящий, и лампочки все вывернуты}, следов он не оставил, но, судя по поведению служебной собаки, услышав выстрелы, продвинулся к тому месту, где коридор изгибается и, ориентируясь по звуку шагов Сизова, выбрал момент для удара.
В полной темноте, и точно в печень!
Этот человек должен быть очень хорошо подготовлен...
Необычно хорошо.
-- В наши дела это вписывается.
Алла Семеновна взяла у Ютанова чашку из рук и сделала оттуда маленький глоток.
-- В больницу убийцы проникли, используя спецснаряжение... Ну и вообще.
Она отдала чашку.
-- Что ты смотришь?
Ютанов смотрел с восхищением.
-- Какая ты красивая!!
Я таких женщин в жизни не встречал, разве только в кино видел.
-- Подлизываешься!
Но была очень довольна.
-- Ладно, -- Ютанов со вздохом перевел взгляд на бумаги. -- продолжим, благословясь.
Говорил он ровно, как читал.
-- В дальнейшем собака взяла след человека, ликвидировавшего Сизова, и повела через проходные дворы на соседнюю улицу, Судя по следам, там длительное время ждала машина, (Жигули) пятерка, угнанная в тот же день за несколько часов до убийства.
То есть, это все выяснилось чуть позже, когда машина была найдена брошенной во дворе одного из домов недалеко от метро (Сокольники).
Тут нестыковка!
Машина была по всем признакам угнана (Липой). Мотор отрегулирован, бензин долит доверху, масло заменено.
Он так всегда поступал, перед тем, как ехать на дело.
А уехал в ней этот, другой. Вместе с (Липой), надо полагать.
-- То есть, ты считаетшь, что (Липа) своего напарника сдал.
Ютанов развел руками.
-- Получается, что сдал.
Хотя как его к этому принудили, ума не приложу. Среди воров такого не прощают. Верная смерть.
Адда Семеновна поискала глазами сигареты, потом вспомнила, что сигареты в прихожей, идти туда не хотелось. Обойдусь. Вообще курить надо меньше.
Повторила.
-- Верная смерть.
Ютанов бросил на нее еще один восхищенный взгляд.
{Прикидывается или нет?}
Заговорил снова.
-- Теперь свидетели?
Самый толковый из них Симонян Сергей Михайлович, 43 лет, водитель и личный телохранитель.
Работает... работал на Рзаева много лет, с тех пор еще, как Азизов заведовал научно-исследовательским институтом на Дальнем Востоке.
По всем данным, был ему лично предан.
Основные моменты из его показаний:
Первое: в день смерти Рзаев посетил премьеру нового авангардного театра, спектакль которого он спонсировал.
После спектакля организовал за свой счет ужин для артистов, нескольких спонсоров и избранной публики. Ушел в разгар ужина, сославшись на нездоровье и пожелав всем присутствующим веселиться.
На самом деле Рзаев строго соблюдал режим дня, за исключением редчайших случаев, ложился спать не позже двадцати четырех часов, а, уходя с различных мероприятий в самом разгаре, как правило, ссылался на нездоровье. То есть, поведение Рзаева в день смерти следует признать совершенно обычным.
Второе: В последнее время Рзаев находился в хорошем настроении и каких-либо особых мер предосторожности не предпринимал, опасений за свою жизнь не высказывал.
В самый день убийства был весел, туманно говорил об очень выгодном деле, которое идет в руки.
Был практически трезв.
Пил он вообще редко, хотя выпить мог много, как говорил Симонян: (По- таежному).
Третье: Симонян, как всегда, вышел из машины первым, приблизительно за три минуты до убийства и внимательно осмотрелся, ничего необычного он не заметил.
Четвертое: Возможность стрельбы из стоящего напротив и наискосок дома Симоняном учитывалась.
Но, до последнего времени, там находились коммунальные квартиры, наполненные людьми.
Их расселение началось буквально несколько дней назад.
Выводы очевидны:
Те, кто планировал убийство, тщательно собирали информацию о Рзаеве, искали исполнителя, дожидались удобного стечения обстоятельств.
-- Получается так. -- Согласилась Алла.
-- Но сам Рзаев, человек умный, опытный, трезвый и осторожный, об опасности не подозревал. Странно, правда?
Ну, вот и все.
Ютанов закрыл блокнот.
-- Каким бизнесом занимался Рзаев, с кем конкурировал, с кем сотрудничал, имеет он вообще отношение к нашему делу?
Козин твой утверждает, что ничего об этом выяснить не удалось.
Врет, скорее всего, а как проверишь?
Короче говоря, мы опять на нуле.
Алла обняла его, прижалась грудью к твердому плечу.
-- Не расстраивайся, завтра с утра займешься вплотную Симоняном, может быть, он что-то знает.
-- Ты думаешь, Ложкин, твой, он все нам рассказал?
-- Надеюсь.
Завтра я все равно еще раз поеду его навестить... Узнаю.
Багров встал.
Легким движением поднял ее на руки.
Алла закрыла глаза. Тянулась к нему губами.
Понес в постель.
По дороге продолжал думать.
Козин что-то скрывает, без вариантов.
Организовать прослушивание.
И дело надо будет скопировать...
Посмотреть самому.
Симонян...

* * *

Алла Семеновна на работу не пошла, считалась больной.
Да и сил не было встать.
Как Ютанов сумел в семь утра вскочить и убежать по делам, она себе не представляла.
Лежала в полудреме и гладила иногда свое тело, разнежившееся под одеялом.
Лежала бы и дальше, но позвонила приятельница с работы.
Алла отвечала слабым голосом, сказала, что у нее высокая температура и голова кружится.
Грипп, наверное.
Приятельница сочувствовала.
-- Грипп в этом году ужасный, ты смотри, не вставай.
Может быть, тебе привезти чего-то, хлеба-молока?
-- Не беспокойтесь там, ко мне сейчас мама приедет.
Потом она позвонила в МУР.
Симонов, симпатичный молодой парень, Алла Семеновна относилась к нему почти по-матерински, хотя и была ненамного старше, оказался на месте.
С искренним сочувствием расспрашивал о здоровье, предлагал привезти специального, целебного меда, (дед из деревни прислал, ото всего помогает).
-- А у вас там как дела?
-- Слышали, Валик Ложкин ранен?
-- Слышала уже. Озолс, наверное, на ушах.
-- Не то слово! Кидается, как зверь!
Не спал совсем! Вчера ночью, пока он с этим трупом разбирался, ну, который Валю ранил... э-э...
-- Ладно, ладно, я тебя понимаю, и что?
-- Еще два трупа в Гжатске (Это Смоленская область), как-то связанные с нашим делом.
-- Как-то?
Симонов зачастил.
-- Да вы ему позвоните, Алла Семеновна, он вам сам и расскажет, меня ведь сейчас перекинули к Ковалеву и...
И мне бежать надо, я вам потом позвоню.
Положил трубку.
Два трупа в Гжатске!
Секретарша эта несчастная, Зина, и женщинаа, у которой она остановилась.
Ах ты боже ж мой, ах, сволочи!..
Около двенадцати она, наконец, встала и, оставив маму на телефоне, (кто бы ни позвонил, сказать: температура сорок и только что заснула), добралась до Ложкиных.
Валентин спал.
-- Потерял много крови, судя по всему... Ранения на лице, они обычно с большой кровопотерей.
Сообщила его жена, Наташа.
-- Вечно он во все лезет, мимо пройти не может.
Сотрясение тоже, видимо, приличное!
Она вздохнула и засуетилась.
-- Тебе не трудно будет при нем часа два посидеть?
Пока я на работу схожу.
Я вообще-то отпросилась, но есть там одно дело. Да и в магазин...
Я детей сегодня дома оставила, в садик не повела, но я их сейчас спать уложу.
-- Сходи, конечно.
Ложкин проснулся через час. Алла Семеновна сидела возле кровати, читала (Московские Новости).
Заметив, что открыл глаза, спросила.
-- Ну, как ты?
-- Более или менее. Пока лежу, совсем хорошо. Наташа говорит, на роже останется здоровенный шрам.
-- Ничего, мужчину боевой шрам не портит.
Ложкин заерзал по кровати. Спросил про Наташу. Услышав, что уехала на два часа, вздохнул облегченно (Строгий постельный режим, придумала тоже мне...), встал, завернувшись в одеяло, и протопал в туалет.
Вернувшись, спросил.
-- Есть что-то новое от Алеши?
-- Два трупа в Гжатске, Озолс выезжал, не спал всю ночь.
-- Могу себе представить.
Ложкин помолчал с минуту, подумал.
-- Теперь вся надежда на Юрьева...
Осекся испуганно и бросил взгляд на окно.
Алла Семеновна кивнула, достала из сумочки блокнот и авторучку. Написала:
(Кто это?)

* * *

Минут через двадцать она ушла в ванную.
Достала из сумочки рацию с шифратором, оставленную Ютановым, включила, набрала входной пароль.
Включила душ, а заодно и кран, вода из которого с громким шумом стекала в раковину под зеркалом.
Посмотела на свое собственное отражение и высунула язык.
О том, что рацию могут запеленговать и радиообмен перехватить а после расшифровать, она не подумала.
Все-таки Алла была по специальности юристом, а не шпионкой.
-- Рад тебя слышать. -- Озабоченным голосом сказал Ютанов.
-- Есть успехи?
Алла Семеновна надеялась, что есть.
Лучше бы он сам уже докопался до этого Юрьева.
Почему лучше, она не знала.
Лучше - и все!
-- Не очень-то... Честно говоря, совсем нет, а у тебя?
-- Я узнала кое-что. Человек по фамилии Юрьев. Около шестидесяти лет. Есть адрес и телефон. Записывай!
-- Пишу.
-- Любовник этой несчастной Зины. Судя по возрасту, их связывали скорее деловые отношения...
-- Ага. Сейчас начну проверять.
-- Придешь сегодня вечером?
-- Не знаю... И все равно с меня сегодня толку уже не будет.
-- Да я не об этом, просто...
Мне же тоскливо одной!
Вечером, сидя в одиночестве, Ютанов не пришел, конечно, а маму она отослала, Алла Семеновна ругала себя за эту фразу.
Ничто не способно так сильно отпугнуть женатого любовника, как слова:
(Мне же тоскливо одной).
Ничто!

* * *

На прием к президенту страны Багров попал в шесть часов десять минут.
Назначено было на шестнадцать тридцать, а выехал в Кремль он, со всеми материалами, примерно в полчетвертого.
-- Начальник президентской охраны {договариваться о встрече в тех случаях, когда инициатива исходила от Багрова, приходилось через него} размышлял минут пять, сопел в телефон.
Между собой они были на ты.
Хотя начальник охраны в последнее время стал генералом с большими звездами и выпендривался, строил из себя государственного человека, но перед Багровым нос пока что не задирал.
Поглядывал с удивлением.
Багров давно уже мог генерала получить. Хоть одну звезду, хоть три сразу, стоило только подгадать к президенту под хорошее настроение.
Не хотел.
Генералы заметны слишком. Тем более в Москве. Разговоры пойдут - кто, да за что?
И без того, когда в Кремль приходилось ездить, спиной чувствовал десятки глаз...
Начальник охраны сопеть, наконец, закончил, переспросил.
-- Что, срочно так?.. Разве нельзя в письменном виде?
-- Никак невозможно. -- Подтвердил Багров.
-- Ладно, -- решился, наконец, начальник охраны, подъедь к половине пятого, я тебя постараюсь сразу после врача продвинуть.
Врач задержался.
Потом президент отдыхал.
Ладно.
Знал же заранее, что Кремль - это сплошная потеря времени.
Эх, если б только можно было вопросы решать по телефону.
Багров хмыкнул.
Увы! Его, багровские, вопросы по телефону решать было никак нельзя.
Еще и при личной встрече уверенности не было, что кабинет президента никем не прослушивается.
Но тут уж ничего не поделаешь.
Приходилось рисковать.
Говорил, как всегда, коротко.
Президент слушал.
Чертил загогулины на белом листе бумаги.
Подвел итог.
-- Где-то есть место, откуда появляются необработанные алмазы.
Центнерами!
Так?
И ты считаешь, тебе удастся без лишнего шума эти алмазы прибрать к рукам.
Так?
Багров молча кивал.
-- Ну, так действуй, сам знаешь, выборы на носу. Деньги понадобятся большие, очень большие!
Мы тут, конечно, тоже не сидим, сложа руки, но...
-- Уже начал действовать.
Президент прищурился. Смотрел на Багрова пару секунд искоса.
-- Таак, па-анимаешь. Что от меня надо? Говори.
-- Алмазы мало найти, еще надо продать, дело это сложное. Тонкое.
Чтобы продать много и без шума, и по хорошей цене...
Связи нужны!
Президент кивнул.
-- Пошлешь своего человека к Баранову. Я ему позвоню. Баранов это все и организует, разбирается...
Что так смотришь? Что?!
Багров помялся.
-- Есть подозрение, что к нелегальной продаже алмазов именно Баранов отношение имел.
Президент помрачнел, встал с кресла, резко его отодвинув.
Грузно шагал по комнате.
Остановился перед Багровым.
-- Подозрение или?!..
-- Подозрение, но...
-- Ну так расследуй!
Расследуй и доложи, как можно скорее. Тогда и решим. И чтобы ни одна сволочь! -- Он кивнул на дверь. -- Ни одна сволочь раньше времени не узнала.
Паанимаешь?
-- Понимаю.
-- Иди, работай, я на тебя надеюсь!
Вслед Багрову добавил еще.
-- Мало на кого надеюсь...
Не знал, слышал эти слова полковник или уже нет.
Тяжело опустился в кресло. Мрачно смотрел в темноту за окном.
Сунувшегося было в кабинет помощника послал на три буквы.
На душе было паршиво.
Баранов!
Сергей Николаевич.
Крепкий надежный мужик, которому он доверял. Умный мужик, настоящий.
Неужто и Баранов тоже скурвился?!
Ээх.
Никому тут в Москве доверять нельзя. Никому!
А Багров?
Президент покачал головой.
Багрову врать не было никакого смысла.
Там у себя, среди секретных, никому не подотчетных денег он, может быть, и приворовывал немного.
Наверное, приворовывал.
(Хотя куда ему деньги? Ни жены, ни детей, к бабам равнодушен, это проверено, разве что на старость собирает.)
Но в дрязги межминистерские, в вечную эту грызню не вмешивался никогда.
Президенту докладывал правду.
Сердце щемило.
Бросил под язык маленький шарик, запил минеральной водой, встал, подошел к окну вплотную, лбом оперся о холодное стекло.
Темнота. Ели.
Панорама, сто раз виденная за годы работы.
Далеко внизу слабо различимые в темноте курсанты убирали снег.
Смеялись, наверное, снежками перебрасывались.
Молодость.
Что он за город такой, Москва, который все и всех превращает в дерьмо?

* * *

Багров вышел из подъезда, уселся за руль черной (Волги), которую держал в гараже для парадных поездок, в Кремль или в Барвиху.
Поймал удивленные глаза охранника, усмехнулся.
Хоть и был уже четыре года большим начальником, а ездить с водителем так и не привык еще.
За спуском пристроилась сзади машина с охраной.
Ехать было недалеко, но темнота..., да и вообще в городе черт знает что творится.
Глянул в зеркальце.
Четверо здоровенных парней в (Жигулях), смотрели прямо перед собой.
Хоть и в гражданке, но сразу видно -- спецназ.
Пустое.
Зато стрелять умеют.
Вспомнил президента.
Старик расстроился.
Старик расстроился из-за Баранова... верил ему... знал хорошо и вот...
Багров сочувствовал президенту.
Но что можно сделать?
Что?

* * *

Имя Баранова всплыло около трех часов дня.
Багров обедал у себя в кабинете, спокойный, но мрачный, назначенная самому себе фора во времени истекла, никаких существенных результатов получено не было.
Уверен был, как только ФСБ со своими возможностями заработает на всю катушку, его шансы уменьшатся почти до нуля.
Но относился к делу философски.
Все возможное сделано.
Совесть чиста.
Жизнь длинна, были в ней неудачи, были и удачи, в том числе и очень большие...
Были и будут.
Когда пил уже кофе, в дверь заглянул Иванов, невыспавшийся, но бодрый.
-- Не помешаю?
-- Заходи.
-- Расшифровка интересная.
Подсунул командиру лист бумаги, сверху красным карандашом, небрежная надпись:
(Следовательша Долинина из квартиры Ложкина по спецрадио.)
-- Уже расшифровали? Молодцы.
Прослушал.
Подумал пару секунд и снова полез в сейф за премиальными деньгами.
Сказал басом.
-- Этта...передай своим людям, слишком харашо работать стали.
Совсем разорят меня, па-анимаешь.
Оба засмеялись.
Очень скоро на столе перед Багровым лежала биографическая справка на Юрьева.

* * *

Весь день, с раннего утра, а частично еще вчера вечером, в отделе у аналитиков кипела работа. Составляли две базы данных.
Первая называлась -- контакты Рзаева.
Вторая -- была намного шире:
Лица, так или иначе причастные к алмазам в последние годы существования СССР и в новой России.
Люди Багрова вламывались в компьютерные базы данных, просматривали литературу в библиотеках, посылали оперативников в архивы различных министерств и ведомств.
Действовать старались осторожно, по неофициальным каналам.
Только уж в самом-самом крайнем случае, если ничто другое не проходило, пускали в ход красиво напечатанную на бланке министерства обороны, со всеми подписями и печатями, бумагу:
(В связи с проведением Главным разведывательным управлением Генерального штаба совершенно секретной операции против одной из иностранных разведок, просим оказывать всяческое содействие и...). Вслед за этой сразу же требовали подписать другую бумагу, стандартно размноженную на ксероксе:
(Я, фамилия-имя-отчество-воинское звание, предупрежден о том, что полученные мною сведения являются совершенно секретными и также предупрежден об уголовной ответственности за их разглашение.
В случае, если кто бы то ни было проявит интерес к полученной мною информации, обязуюсь ни на какие вопросы не отвечать и, при первой возможности, поставить в известность о таком интересе офицеров ГРУ по указанному мне телефону, информация о котором также является секретной, о чем предупрежден.
Дата, подпись.)
Несколько раз оперативники Багрова пересекались с людьми ФСБ.
Эти действовали решительно, по-хозяйски.
Устраивались в кабинете, обычно у начальника первого отдела, и требовали вызвать к себе какого-нибудь сотрудника поспособнее.
Начальники первых отделов, все как один отставные КГБисты, рады были оказать им услугу.
Получая доклады об этом, Багров только кивал головой.
(Ютанов суетится! Давай, давай, дружище Ютанов, работай, может и для меня что-нибудь полезное найдешь.)
Пару раз звонил Иванову, спрашивал.
-- Ну, как объект двадцать два {так называли между собой Ютанова}? Под колпаком?
-- Записываем все подряд, даже как на унитазе пердит.
Докладывал Иванов.
-- Ну, смотрите!

* * *

Начальник аналитического отдела, высокий сухощавый полковник, удивительно похожий на английского лорда, какими их рисуют карикатуристы, усики над верхней губой довершали картину, сводил все данные воедино, сортировал их в компьютере.
К обеду у него начали появляться первые выводы и предположения.
Распечатку справки на Юрьева он принес лично.
-- Это как раз то, что надо.
Фигурирует повсюду, где только можно.
-- Давай! Посиди пока у меня.
Так, Юрьев Степан Захарович, родился, ладно...,
По образованию геолог, так, последнее место работы (до 1991 года) - промышленный отдел ЦК КПСС, в настоящее время - без определенных занятий.
Уже интересно.
Работники ЦК, которые, конечно, на заслуженный отдых не ушли, и к Зюганову не подались {но это редко, впрочем}, они ведь фирмы поосновывали, миллионерами стали, на старых связях.
А этот, на тебе, без определенных занятий!
Вдовец.
Единственная дочь, Галина Леруа, проживает в Канаде, провинция Квебек.
Замуж вышла за канадца, времени не теряла, значит.
По неподтвержденным данным, упомянутый Юрьев в 1995 году преподнес ей в качестве свадебного подарка виллу стоимостью около трех миллионов долларов.
Таак!
Интересно!
Были, значит, какие-то занятия, на три миллиона зеленых были.
Учился...
Стоп, учился в одной группе со Рзаевым, о смерти которого как начальном звене всего этого дела рассуждала в машине следовательша Алла Семеновна со своим подполковником.
Багров поднял глаза на подчиненного.
Тот кивнул.
(Мол, я же говорил, читайте дальше.)
Продолжал читать, красным маркером выделяя то, на что хотел обратить внимание.
Потом, прихватив пестревший красным листок, двинулся вниз, в подвал.
Начальник аналитического отдела шел, чуть поотстав.
Уже захлопнув дверь кабинета, Багров вспомнил.
-- Список напишешь на премирование всех, кто в операции отличился. -- Чуть подумав, добавил, -- оперативников тоже.
Премировать оперативников через их собственного шефа Багров считал, после прокола, допущенного вчера вечером, непедагогичным. А вообще-то, премировать своих подчиненных он старался как можно чаще. За любой успех.
Способствовало этому то обстоятельство, что организация его была фактически частной, хоть сотрудники и считались на службе в Генштабе.
Порядки он, следовательно, устанавливал сам, ни на кого не оглядываясь.
Удалась операция или нет, или вообще была бессмысленной - это дело начальства, все вопросы к нему, а люди должны стараться, из кожи лезть.
И лучший способ этого достичь -- платить за каждое достижение.
Баранов, председатель госкомитета и старый знакомый президента, упоминался в справке, подготовленной аналитиками, несколько раз.
Работал со Рзаевым на Колыме.
Работал с Юрьевым на Амуре, и даже получил вместе с ним и еще несколькими руководителями треста государственную премию.
Кроме этого, были донесения СВР.
Несколько раз выезжал за рубеж, где встречался и вел непонятные какие-то, ни с кем не согласованные переговоры с сотрудниками (Де Бирс) и двух-трех крупных ювелирных компаний.
И, внимание, пару раз по характеру встреч можно было заключить, что сотрудники (Де Бирс) стремятся держать эти переговоры в тайне от своего руководства!
Некоторые из этих встреч удалось записать.
Речь всякий раз шла о крупных партиях необработанных ювелирных алмазов.
Интересно!
Были и просто доносы.
Доносов было больше всего.
Один из них подписал даже заместитель Баранова.
Обличали они, в основном, мелкие упущения и крупную неразбериху, которые есть, конечно, в любом российском ведомстве.
Но!
Кроме мелочей были и факты.
Мелкие факты, на которые в другой ситуации Багров бы не обратил внимания.
Теперь дело другое!
И были, наконец, его, багровские, собственные рассуждения:
В стране, которая добывает больше всех в мире ювелирных алмазов, их, конечно, воруют. А в стране, где воровство за семьдесят лет социализма стало народным обычаем -- воруют помногу.
Но украсть центнер алмазов?
Почти пять процентов годовой добычи?
Столько украсть можно лишь с согласия и при помощи министра или кого-то из его заместителей.
Министром приходилось заняться всерьез!

* * *

Добравшись, наконец, в защищенный от подслушивания подвал, Багров, оглядев работавших там техников и оперативников, скомандовал.
-- Все, кроме полковника Кустарева, вышли и закрыли дверь.
Подождал с минуту и кивнул начальникам отделов подойти поближе.
-- Немедленно сформировать оперативную группу, Юрьева задержать, если не окажется на квартире -- обыск и засаду.
В этом случае -- искать по городу активно. Не ждать, пока сам придет.
Обращаться по возможности вежливо.
Но по возможности.
В машине надеть на голову глухой мешок.
Доставить сюда.
Указал в пол.
-- Тема допросов: связи со Рзаевым, контрабанда необработанных алмазов.
Намекните, что нам известны его связи с Барановым...
Физического воздействия не применять, но давить жестко.
Чем пугать, продумаете, дочка, внуки...
Понятно все?
Полковники разом кивнули.
-- Я уезжаю сейчас к президенту. Когда вернусь, не знаю...
Развел руками.
-- Сами знаете...
Связи со мной не будет, остаешься за меня.
Он кивнул Кустареву.
-- Решения разрешаю принимать любые.
Все, что на пользу делу.
Между собою советуйтесь, конечно.
Все понятно?
Полковники кивнули снова.
-- Ну, тогда с богом, время пошло.
Повернулся и решительным шагом направился к себе в кабинет.
Дело, наконец-то, начало проясняться.
Время пошло.

* * *

Хуже всего было просыпаться по утрам.
Лилия Олеговна Сазонова, единственная и любимая наследница президента закрытого акционерного общества (Русь), имеюшего отделения в большинстве мировых столиц, владельца одного из крупнейших в стране частных банков, знаменитого благотворителя и крупнейшего в Москве руководителя организованной преступности, больше всего на свете не любила именно этого, просыпаться по утрам.
Каждое утро, уже проснувшись, она лежала некоторое время в постели, не открывая глаз, надеясь еще заснуть и, убедившись наконец, что надежды были тщетными, нехотя отрывала голову от подушки.
Картина, которую видела Лиля, оглядывая полутемную, окна были раз и навсегда плотно зашторены, огромную спальню, бывала двух сортов.
В первом случае, приблизительно двести из трехсот шестидесяти пяти раз в году, она видела скомканные простыни и одеяла, подушки вперемешку с бельем и одеждой, мужской и женской, разбросанные на дорогом персидском ковре.
И, это хуже всего, голову мужчины, сопящего или храпящего рядом, мужчины, которого она, не в силах обуздать огонь, разгоревшийся вчера вечером в крови и лоне, подцепила, привела сюда и...
Все ее тело коробило от острого, как боль, ощущения нечистоты, засохшей спермы на бедрах, запаха пота, своего и смешанного с ним чужого, и Лиля, корчась от отвращения, вскакивала с кровати и, борясь с тошнотой, бросалась в ванную, мыться, полоскать рот, чистить зубы.
Освобождаться от всей этой грязи.
Еще хуже бывали воспоминания, которые накатывали под душем.
Воспоминания о ночи, когда, приведя к себе этого отвратительного, жалкого, тупого и похотливого самца {так ей казалось теперь и именно в таких выражениях она об этом думала}, она ласкала его, срывала одежду, горячо шептала нежные и непристойные слова, целовала, кусала, принимала в себя, обнимала и прижимала, изо всех сил прижимала к груди, стараясь разрушить преграду, невидимую стену, которая всю жизнь, сколько она себя помнила, отделяла Лилю от остальных людей.
Так начиналась половина дней в году, но вторая половина начиналась еще хуже.
Проснувшись одна и откинув одеяло, она лежала в полумраке спальни, обставленной антикварной коричневой с золотом мебелью, на прохладных шелковых простынях огромной кровати.
Одна в своей огромной двухэтажной квартире в центре Москвы.
Совсем одна.
Лежала и молча боролась с собой, заранее зная, что не выдержит, уступит, и оттягивая этот момент...
Шла в ванную...
В белом изящном шкафу на нескольких полках лежали вибраторы.
По делам и просто из любопытства Лилия Олеговна бывала во многих столицах Европы и Азии и в каждой она находила время зайти в один или два фешенебельных секс-шопа.
Покупала несколько, по мере возможности оригинальных, забавно-непристойных сувениров, которые раздавала потом приятелям и знакомым, и вибратор, один или несколько.
Если только удавалось найти такие, которые по конструкции или хотя бы внешнему виду отличались от приобретенных ею ранее.
Сегодня, перебрав несколько штук, она выбрала немецкий, купленный в прошлом году, как ни странно, в Буэнос-Айресе.
Сменила на всякий случай батарейку.
Снова вернулась в постель.
Нежно, кончиками пальцев гладила свои бедра.
Провела между ног теплым, упругим.
Еще раз, еще.
Откинулась на высоких подушках.
Рот ее непроизвольно приоткрылся.
Еще...
Она представила себе Женю Акатова, руководителя отцовских боевиков.
Как-то, однажды, Лиля затащила его в постель.
Акатов был неплох, чуть грубоват, но умел и вынослив.
Еще, чуть поглубже и...
Это был едва ли не единственный случай за много лет, когда отец сделал ей выговор...
Обычно он ее баловал, позволял все и всегда.
Но в тот раз был очень недоволен...
-- Ты можешь спать с кем тебе вздумается, конечно, но порядок в фирме должен быть, запомни, пожалуйста.
И отвернулся демонстративно.
Еще...
Теперь она представляла себе Алексея Яворского.
Красивый мужчина.
Лиля с ним еще не спала. Пока. Не торопилась.
Еще...
Она представила себе, как раздевает Алексея, интересно, какой у него...
Протянула левую руку, пальцы сжались...
Еще, еще... Глубже, сильнее!
Лиля вскрикнула, изогнулась, жалобно и громко застонала.
Извивалась, не помня себя.
Еще-е-е!!!!

* * *

Поспать удалось всего три часа, но на работу Алексей пришел как обычно, без пяти девять.
Снег перестал, ветра не было, но холода продолжались, мороз стоял жестокий, редкий для Москвы, и прохожих на улицах было намного меньше, чем обычно.
Алексей тоже изменил своему обыкновению, пешком не пошел, поймал машину.
Ехать было недалеко, но ходить по такому морозу, да еще после полубессонной ночи совершенно не хотелось.
Уже отпустив машину задержался на полминуты у дверей, здания, вдохнул пару раз чистый холодный воздух.
Все-таки, как же быть со всем этим.
Промолчать?
Или рассказать Лиле?
Так ничего и не надумав, шагнул к дверям.
Размещалась штаб-квартира АО (Русь) в одном из узких и старинных московских переулков, недалеко от Тверской.
Дом был тоже старый, трехэтажный, кирпичный, отремонтированный и побеленный, но, в общем и в целом, достаточно обычный.
Окруженный со всех сторон такими же кирпичными толстостенными домами и выделявшийся из них разве что оконными рамами - не деревянными, а медными.
Возле двери, толстой, стеклянной, автоматически раздвигавшейся при приближении посетителя, но, в общем-то, ничего особенного из себя не представлявшей, висела единственная табличка, небольшая, достаточно скромная, буквы славянской вязи из чеканной меди сообщали: РУСЬ.
И больше ничего.
Все, кому положено, знали, что это такое.
Поднявшись на пару ступенек, Алексей прошел через автоматическую дверь и оказался в зимнем саду.
Среди изумрудной травы благоухали розы. В клетках из тонкой медной сетки пели птицы.
Всего этого было на самом деле немного, но зеркала, из которых были сделаны стены, создавали иллюзию огромной оранжереи.
У зеркальной стены Акатов, высокий подтянутый человек лет тридцати пяти, в строгом деловом костюме и при галстуке, что-то тихо обсуждал с одним из своих подчиненных, молодым парнем, высоким и широкоплечим, точно так же, как он, одетым в строгий костюм.
Увидев в зеркале Алексея, Акатов слегка улыбнулся и, не поворачиваясь, помахал ему рукой.
Алексей тоже помахал рукой и тоже улыбнулся.
Улыбка у Акатова было жутковатая.
Левая половина лица у него была моложавая, чуть ли не юная, с тонкой розовой кожей.
Правую уродовал огромный сложной формы шрам на щеке, оттягивающий кончик рта.
Казалось, что эта, вторая, половина лица улыбается иронически и постоянно.
Акатов был опасный человек.
Как к нему следует относиться, Алексей, часто над этим размышлявший, решить все еще не смог.
Несмотря даже на то, что сам Акатов был с ним на редкость вежлив и любезен.

* * *

В небольшом зале, на третьем этаже, окон тут не было совсем, а свет неяркого зимнего солнца падал прямо сверху сквозь толстые, удивительно прозрачные стеклянные листы, собранные в пирамидальную крышу, Алексей привычно остановился.
У стен стояли длинные кожаные диваны, разделенные узкими и высокими, до потолка, зеркалами.
В углах зала стояли подсвеченные невидимыми лампами огромные аквариумы из толстого зеленоватого стекла.
У одного из зеркал он остановился, расстегнул пальто, привычно поправил узел галстука.
Маленький фонтан зеленого мрамора посередине зала плескался успокаивающе.
Рыбы в трех из аквариумов были красивые, тщательно подобранные, приятно посмотреть...
В четвертом, у дальней стены, в котором непрерывно, почти бесшумно, работал имитирующий течение реки насос, рыбы были слишком крупные, какие-то неказистые, похожие на обычных меленьких карасей.
Зато редкие и очень опасные - пираньи.
Акатовские любимцы.
Сам Женя тоже был человеком редким и опасным.
Алексей подумал об этом второй раз за утро и плечами даже пожал.
Думай - не думай.
Акатов был начальником службы внутренней безопасности концерна, фактическим руководителем отряда сазоновских боевиков, организатором и исполнителем громких, на всю Россию известных (чисток), междуусобных гангстерских разборок в Москве, во время которых были убиты десятки авторитетов преступного мира.
Подчинялся он только президенту концерна Олегу Юрьевичу Сазонову.
Сазонов же...
Сазонов был человеком страшным.
До девяностого года - вором в законе, знаменитым и авторитетным в преступном мире бывшего Союза.
Валютчиком, рэкетиром, убийцей, распорядителем крупнейшего в России (общака) и организатором заказных убийств.
После девяностого Сазонов стал президентом огромной корпорации, одним из самых богатых людей в стране, и даже Европе.
И главарем преступного мира при этом быть, конечно, не перестал.
Направо, за широкими дубовыми дверьми находилась его приемная...
Алексей повернул налево и, пройдя несколько шагов по коридору, оказался в своей. Довольно большой, обставленной роскошной мебелью, словно сошедшей с рекламных буклетов.
В углу, в высокой зеленого китайского фарфора вазе, стоявшей на полу, как всегда, благоухали свежие розы.
Алексей повесил в шкаф пальто и шляпу и прошел к себе в кабинет.
Сел за стол.
Именно сюда, в этот кабинет с табличкой (ИО начальника исследовательского отдела), весной прошлого года привела его дочка Сазонова, Лилия Олеговна, женщина необычной красоты и, как успел уже убедиться Алексей, выдающегося ума, представившаяся тогда его секретаршей.
Привела и взяла под свою опеку, и опекала до сих пор.
Почему?
Алексей этого так и не выяснил.
Догадки были, но...

* * *

Ванна, контрастный душ, массаж, еще один душ, рассеянно глядя в зеркало, на то, как специалистка по макияжу трудится над ее лицом, Лиля продолжала думать о Яворском.
Яворский был ей нужен, может быть также и для постели, но для дела был нужен уж точно и она не жалела усилий, чтобы как можно прочнее привязать к себе Алексея.
Результат?
Дали все эти усилия результат или нет?
Уже одетая, в деловом костюме, пошитом несколько месяцев назад в Лондоне, причесанная и накрашенная, полностью готовая к выходу, она прошла на второй этаж, в кабинет, обставленный подчеркнуто по-деловому, мебелью светло-серого цвета, включила компьютер.
На цветном экране появилась подробная имитация делового блокнота.
Удобная штучка.
Лиля, как делала это всегда, просмотрела перечень неотложных дел, за несколько секунд распечатала на лазерном принтере подробный план делового дня и перспективный на неделю вперед.
Спускаясь на лифте в подземный гараж, бросила на планы первый взгляд.
Уже несколько недель она вела переговоры о покупке контрольного пакета акций довольно крупного банка.
Сделка представлялась на первый взгляд убыточной, но...
Вместе с банком в собственность Сазонова переходили безнадежные долги нескольких крупных строительных компаний.
Лилия Олеговна присматривалась к ним с прошлой весны.
Эти компании, акционерные общества, образовавшиеся из государственных предприятий, управлялись людьми, назначенными еще прежним, обкомовским руководством, управлялись из рук вон плохо, не только что неумело, но даже и просто злонамеренно, с явным желанием хапнуть, а после нас хоть потоп!
Имея слаженные и квалифицированные коллективы, неплохую материальную базу, строители, вопреки всему этому, вопреки даже строительному буму, охватившему город, ухитрялись нести убытки.
Все глубже и глубже компании погружались в пучину невозвратимых долгов, квалифицированные рабочие, не получая по нескольку месяцев зарплату, разбегались, а руководители компаний приворовывали, брали мелкие взятки и готовились к выходу на пенсию.
Наверное, их, этих руководителей, можно было задешево купить и тем упростить захват контроля.
Но Лиля брезговала покупать такую дрянь.
Неторопливо и неуклонно прибирала к рукам все, что можно было прибрать.
Обкладывала строителей со всех сторон, как опытный охотник обкладывает флажками стаю волков.
Представляла себе, как заставит их собрать в один прекрасный день общее собрание акционеров, придет на него со свитой и охраной и предложит (этим ублюдкам) выметаться.
Ради такого момента стоило потрудиться.
Лифт был огромный, украшенный статуэтками из позолоченной бронзы, с витринными окнами и зеркалами в простенках, по стилю хорошо подходивший к огромному вестибюлю в стиле конца века {бронза, ковры, зеркала, лепнина}, который был спроектирован специально приглашенным из Праги архитектором.
В подчеркнуто функциональном {сталь, бетон, узкие, но яркие светильники} гараже роскошный лифт выглядел дико.
Машин в гараже было уже мало.
Большинство обитателей дома, которым они принадлежали, уехало на работу.
Все они работали в компании, так что постороннему попасть сюда, в гараж, было в принципе невозможно.
Ей же, компании (Русь), принадлежал и сам дом, пятиэтажный, с толстенными стенами, квадратом охватывающий спокойный зеленый двор, купленный Лилей в позапрошлом году и капитально отремонтированный под ее наблюдением.
Телохранители, которые должны были сопровождать ее машину, уже стояли возле своей (Тойоты).
Еще один охранник в прозрачной будочке у ворот, на многочисленных экранах перед ним были во всех ракурсах отображены окрестности дома, улыбнулся и махнул рукой, (все в порядке).
Лиля прошла к своей машине.
Ее БМВ, вместе с бронированным (Мерседесом) самого Сазонова и Жениными непрезентабельными (Жигулями) {форсированный мотор, рация с шифратором, специальная аппаратура против подслушивания но с виду - замухрышка}, стояла в отдельном боксе, доступ в который был ограничен до минимума.
Фактически, без Жениного согласия и контроля, попасть в бокс через круглосуточно охраняемый гараж и дополнительные ворота, снабженные электронным замком, было совершенно невозможно.
Она засунула в щель специальную пластиковую карточку со встроенной микросхемой и толстая броневая плита отъехала в сторону.
Сейчас, как всегда по утрам, Лилина БМВ осталась в одиночестве.
Сазонов уезжал на работу раньше. Женя старался его сопровождать.
Независимо от того, что по разработанному им же самим плану охраны (Мерседес) сопровождали две машины с хорошо подготовленными боевиками.
На всякий случай.
Лиля еще раз просмотрела листок со списком неотложных дел.
Вставила ключ в замок зажигания.
Будет он мне служить так же, как служит отцу?
Ответ был ясен.
Так служить Акатов уже никогда и никому не будет.
Поддержит?
Да, поддержит, да, поможет захватить власть в организации, но потом...
Отец тяжело болел.
Сказывались долгие годы лагерей. Нечеловеческое напряжение, в котором он держал себя всю жизнь, держал и сейчас, когда, как казалось всем и даже дочери, достиг всего, чего может вообще достигнуть человек.
Лиля не представляла себе жизни без него, но понимала, конечно, что такое время наступит. Тогда...
Тогда, чтобы выжить, чтобы остаться у власти, ей потребуется свой Акатов. Преданный ей, ей одной, умный, сильный, храбрый, умелый...
Подходит Яворский на эту роль?
Лиля считала, что да...
Все остальное, в том числе секс...
Она почувствовала легкий укол ревности.
Себе самой лгать не стоило.
Яворский относился к ней с уважением, благодарностью, но...
Что он нашел в этой своей Маше!?
То, что Яворский был женат, Лилю почти не беспокоило.
Женат, верен жене, гм... Странно, но чего только не бывает на свете.
На расстоянии, как мальчик, ухаживает за женщиной...
Может быть, дело в этом? В расстоянии?
Запретный плод сладок.
Она оглядела гараж.
Телохранители у Тойоты смотрели в ее сторону. Нетерпения не проявляли, разговаривали, опершись о капот.
Привыкли уже, что с утра, сидя в машине, она что-то обдумывает.
Лиля завела мотор.
Медленно отпустила ручной тормоз.
Посмотрим.
Переспит с этой, своей Машей, и успокоится. Она представила себя и Машу, стоящими рядом, например, отражающимися в зеркале...
Торжествующе улыбнулась.
Лилия Олеговна Сазонова знала себе цену.

* * *

Лилия Олеговна Сазонова жила на свете, благодаря любви, глубокой и сильной любви трех человек.
Женской любви, любви двух удивительно разных женщин, неодолимой, безоглядной, самоотверженной.
Но также и мужской любви, эгоистичной, возможно, как вообще это свойственно мужчинам, но преданной и сильной, с годами все более возраставшей.
Мать ее звали тоже Лилей, Лилией, и это единственное, что досталось Лилии Олеговне от родной матери, это, да пожалуй еще необычная, экзотическая, восточная красота и темперамент, рано проявившаяся бурная, сметавшая все преграды ненасытность к сексу.
Родная мать Лили была цыганкой.
Тогда, тридцать с лишним лет назад, точно так же, как и теперь, как и за сто и триста лет до этого, цыгане в России жили своей, во многом особенной жизнью, подчиняясь своим, древним обычаям и законам, во всяком случае, подчиняясь им намного больше и охотнее, чем законам окружавшей их страны, обычаев которой они не признавали совершенно.
Все попытки советской власти нивелировать цыган, привить им навыки нормального образа жизни натыкались даже не на сознательное, тем более организованное сопротивление, такого сопротивления цыгане практически не оказывали, а на полное непонимание обеими сторонами сути вопроса.
Цыгане жили среди прочего населения страны, не смешиваясь с ним, подобно тому, как масло не смешивается с водой, добывая себе на жизнь более или менее противозаконными, полу- четверть- девяностопроцентов- почтизаконными способами.
Как можно жить иначе?
Они этого просто не понимали!
Государственные же органы, боровшиеся с этим образом жизни, искренне не понимали двух вещей.
Как можно любить эту жизнь, такую нищую, грязную, тяжелую, ненадежную и неустроенную??!!
И, самое главное, того, что именно этот тяжелый и неустроенный, кочевой или полукочевой, образ жизни составляет, по крайней мере в России суть национального своеобразия цыган.
Попытка его изменить не приведет, скорее всего, к появлению нового народа, оседлых и законопослушных цыган, а всего лишь к исчезновению старого народа, цыган кочевых.
Этот народ, кочевые цыгане, в общем и в целом не отличался от окружающих его народов ничем, ни языком, которого не имел, {природного своего языка, вынесенного тысячу лет назад из Индии, росийские цыгане практически не знали}, ни художественной культурой, имевшей множество общих черт с таковой у румын, венгров, южных славян.
Только образом жизни и связанными с ним обычаями.
Сазонов, в те времена уже игравший важную роль в преступном мире Москвы, с московскими цыганами очень дружил, пользовался их уважением и доверием.
Имел даже кличку такую, (Цыган), хотя внешне, голубоглазый блондин, был похож скорее на скандинава.
Ростом только не вышел.
Как он добился такого положения, Лиля не знала.
Для нецыгана добиться доверия, тем более, уважения цыган чрезвычайно непросто. Тысяча лет преследований не сделали этот народ доверчивым к чужакам.
Добился.
Был он в те времена молод, силен, красив, храбр, щедр, удачлив в делах...
Шестнадцатилетняя цыганка (с точки зрения цыганских обычаев, возраст более, чем зрелый) красавица Лиля долго сопротивлялась этой любви...
Наконец не выдержала, отправилась жить к нему, бросив тем самым вызов обычаям и традициям своего народа, ничуть не сомневаясь в предстоящей расплате.
В том, что придется умереть.
Согласно обычаям своего народа Лиля была давно уже, лет в двенадцать, сосватана вполне определенному мужчине.
Брак задерживался.
Жених, уехавший по торговым делам в Узбекистан, там и застрял.
По слухам, сидел в тюрьме.
Пусть так, но договор, заключенный родителями жениха и невесты, является по цыганским законам нерушимым.
Отказ от него лишает обе семьи чести, которую цыгане, подобно некоторым другим народам, ценят намного выше материальных благ.
Спасти честь семьи может в таких случаях только дуэль, смертельный поединок между главами семейных кланов с последующей неизбежной и весьма кровопролитной вендеттой.
Или же смерть ослушницы.
Лиля, та Лиля, возлюбленная Сазонова, должна была умереть.
Приговор был вынесен и никакого последнего слова подсудимой не полагалось.
Все-таки они прожили вместе больше года.
Ссориться с Сазоновым цыгане не хотели, тем более, что в большом кровопролитии, которое последует за такой ссорой, никто не сомневался.
Разумнее было подождать, пока Сазонов охладеет к любовнице и прогонит ее...
Этого не случилось.
Случилась другая беда. Когда Лиля была уже на шестом месяце беременности, Сазонова арестовали.
Событие редкое или частое, но, в общем-то, неизбежное в жизни всякого вора.
Лиля скрывалась.
Ее искали.
Сазонов ходил по камере из конца в конец и сокамерники жались по углам, стараясь не попадаться ему на глаза.
На волю он передал две записки совершенно одинакового содержания, в которых пообещал, если Лилю кто-то тронет, отрезать яйца, груди и другие выступающие части тела всем, кто окажется в этом замешан, а также их женам, детям, родственникам, вообще всей шобле.
Но сделать пока что ничего не мог.
Позже, на пересылках, болтали, что это был единственный случай, первый и последний, когда знаменитый вор Сазонов запсиховал в тюрьме.
Что творилось с Лилей в эти кошмарные недели, никто не знал и уже никогда не узнал.
Через месяц (скорая помощь) привезла ее в отделение патологии беременности, почти без сознания, со сложным и длинным диагнозом, прочитав который дежурный врач посмотрел на часы, было три часа ночи, и со вздохом распорядился:
(На стол, кесарево...)
Через два дня Лиля умерла.
В сознание после наркоза она уже не приходила.
Ребенок, крошечная, тихо, от слабости, кричавшая девочка, остался в живых.
В это же время, когда Лиля умирала в реанимации, в одной из соседних палат плакала почти непрерывно молодая женщина, ребенок которой родился мертвым.
Она забрала осиротевшую девочку из роддома и позже, после многочисленных хлопот, удочерила.
Фамилию ей дала свою, а имя - в честь первой матери.
Это имя, да вымышленная фамилия, вот все, кроме диагноза, что в роддоме было известно о несчастной цыганке.
Так Лиля, еще не умея ни говорить, ни думать, приобрела приемную мать, заботившуюся о ней так, как родные матери заботятся о своих детях далеко не всегда.
Несмотря на свою привлекательную внешность, да нет, чего там, на замечательную, хоть и неяркую, но завораживающую красоту, которой она отличалась, Вера Андреевна замужем никогда не была.
Откуда взялся ребенок, родившийся мертвым?
Этого она никогда и никому не рассказывала, даже Лиле.
Вообще, о себе говорить не любила.
Да и некогда было.
Ребенок был слабый, непрерывно и тяжело болел.
Вера Андреевна и ее пожилая мама, пенсионерка, единственный близкий человек, который у нее был, не вылезали из больниц, а деньги, которые удавалось заработать { работала учительницей литературы}, уходили на дефицитные лекарства.
Жила чрезвычайно бедно, но больше бедности мучила мысль, что рано или поздно отец или другие родственники девочки надумают ее отыскать.
Когда в дверь ее крошечной квартиры постучал огромный лысый толстяк, снял неторопливо плащ и, усевшись на дряхлый табурет в кухне, сказал, кивнув в сторону комнаты, в которой игралась Лиля.
-- Отец ее вам привет передает.
Вера Андреевна была близка к обмороку.
-- Какой отец, у Лилечки нет отца!
Толстяк пожал плечами.
-- Без отца дети не родятся.
Он огляделся по сторонам и замолчал надолго.
Потом продолжил.
-- Приехать он сейчас не может... шлет вам деньги, чтоб дочка не нуждалась ни в чем, и просит письмо написать о дочке и жене...
Ну, обо всем, что знаете.
Толстяк полез в нагрудный карман и выложил на стол обандероленную пачку сиреневатых тогдашних двадцатипятирублевок.
Такую зарплату учительница русской литературы могла бы, в те времена, получить за полтора года.
И то еще, если бы не сидела непрерывно на больничном по уходу.
Снова надолго замолчал.
-- Вот телефон.
Достал из кармана авторучку и написал на бандероли жирно.
-- Как письмо напишете, позвоните, я его сам перешлю.
Вообще, надо будет что... Звоните, не стесняйтесь.
Уже одевая плащ, добавил.
-- Меня Марк Захарович зовут, если будете звонить.

* * *

Через неделю, когда Вера Андреевна, готовая вот-вот заплакать просто от страха, позвонила, что письмо готово, трубку взяла секретарша.
-- Письмо... Да, Марк Захарович меня предупреждал, я сейчас пришлю кого-то, подождите.
В трубке шуршало, неразборчиво бубнили далекие голоса.
Потом та же женщина сказала.
-- Мальчик приедет, Сережа.
Сережа был высокий накачанный парень с короткой стрижкой.
Поставил на пол огромную корзину, буркнул.
-- Это вам, Марк Захарович передал.
Ушел.
В корзине оказались деликатесы.
В основном, фрукты.
Дело было в ноябре. При социализме?!
Бананы, апельсины, лимоны, крупный красивый виноград. Яблоки.
Икра двух сортов.
Удивительно вкусное мясо, копченное по-армянски.

* * *

Так завязалась переписка.
Ответ от Сазонова, подписанный одним только именем, Олег, пришел очень быстро и поразил Веру количеством вопиющих грамматических ошибок и матерных слов, употребленных, впрочем, как прямая речь, в сочетании с правильными книжными оборотами и явными литературными способностями писавшего.
С юмором Олег описывал, как читает и перечитывает ее письмо, сидя у костра в заснеженной, мучительно красивой тайге, а рядом, бесконечно и бессмысленно матерясь, два мужика обсуждают причины вчерашней поломки бульдозера.
Заканчивалось письмо так.
(Все необходимое для вас и Лили, еду, одежду, лекарства, пусть достает Марк. Ни в коем случае не стесняйтесь сказать ему, если вам что-то будет нужно. Уверен, ему будет так же, как и мне, приятно оказать вам услугу.
Пишите мне еще.
Все, что касается дочери, меня интересует.
Словами не выразить, как я благодарен вам за заботу о Лиле.
Искренне ваш).
Письма шли и шли.
И с каждым разом появлялись в квартире корзины невиданной {из цэковских распределителей, не иначе} снеди.
О себе Олег рассказывал мало, но о дочке и о жизни Веры расспрашивал до мельчайших подробностей.
После третьего или четвертого письма Марк Захарович привел невысокого тощего китайца, (великого целителя), так он, предварительно позвонив, сказал по телефону.
Вера в целителей не верила, но отказаться не решилась.
Китаец оказался тихим интеллигентным человеком, прекрасно говорившим по-русски.
Долго читал различные выписки из больниц и другие медицинские документы, которых у Лили за четыре года жизни накопилась уйма.
Долго, с чрезвычайным вниманием, осматривал девочку.
Вера Андреевна, поневоле приобретшая опыт в таких делах, отметила про себя, что так внимательно к Лиле никто еще не относился.
Размышлял минут десять.
Потом назначил множество трав с четкими инструкциями, когда и как принимать, необычную диету и странноватые плавные упражнения, которые заставил Веру тут же выучить.
Обещал прийти через месяц.
Пришел.
Потом еще пару раз.
Помогла ли китайская медицина или просто любовь и забота, окружавшие девочку, вытеснили, наконец, из маленького тела страх и отчаянье, которыми его поневоле наполнила родная мать, но через год, когда Сазонов, досрочно освободившийся из лагеря, приехал в Москву, Лиля была вполне здоровым ребенком, очаровательным, пухленьким, румяным и смешливым.
Вера Андреевна ожидала этого момента с ужасом.
Каким она представляла себе этого человека?
Огромным и страшным небритым бандитом, вроде Леонова в (Джентельменах удачи)? Она ведь, честно говоря, не видела в своей жизни ни одного настоящего бандита.
Сазонов оказался невысоким голубоглазым блондином, одетым в строгий темно-серый костюм с аккуратным, в тон подобранным, галстуком.
Выглядел он, правда, намного старше своих лет, но в остальном, одеждой, манерами, по-книжному правильной речью, походил на преуспевающего чиновника из находящейся неподалеку академии наук.
Олег поиграл с дочкой.
Выпил чаю.
Еще поиграл.
Почитал ей на ночь сказку.
Позвонил куда-то, что сегодня уже не успеет прийти и будет завтра после часа.
Поужинал.
Больше всего его заинтересовали книги, которых в доме было множество.
Некоторые Вера покупала еще раньше.
До своей неудачной беременности.
Но большинство уже в последний год, на Сазоновские деньги.
Книг было много и подобраны они были со вкусом.
Олег открыл одну, вторую, третью, пятую, стал вспоминать содержание, восхищаться иллюстрациями, цитировать целые куски...
Разговорилась и Вера, которая до этого держалась чрезвычайно скованно, улыбнулась раз, другой и...
Как-то так оно само собой получилось, что в ту же ночь Сазонов остался у нее ночевать.
Так началась для Веры Андреевны совершенно новая жизнь, такая, которую раньше она и представить себе не могла.
Через два месяца они переехали в новую, более просторную квартиру.
Продолжала работать учительницей {Сазонов не возражал, хотя и пожал недоуменно плечами}, заботилась о дочке, тратила без счета деньги, о происхождении которых старалась не думать.
Постепенно все больше и больше привязывалась к Сазонову, а когда осознала степень своей любви и преданности этому человеку, ужаснулась ей, было уже поздно.
Незаметно подкралась и еще одна беда.
Дочка Лилечка, которую Вера вырвала из лап смерти и любила больше всего на свете, все больше и больше становилась похожей на отца, папиной дочкой.
Говорившей и думавшей так же, как он.
Вера Андреевна просто не знала, что делать.
Немного позже она осознала, что сделать уже ничего нельзя.
Сазонов был слишком умен, слишком хорошо умел находить правильный подход к людям.
Да к тому же и дочка, внешне похожая на мать, умом и характером вся пошла в отца.
Шли годы, Олег все больше и больше приближался к цели, которую поставил перед собой еще в лагере, цели поистине наполеоновской, стать единоличным руководителем организованной преступности в Москве.
Во всяком случае, той ее части, которую представляли уголовные элементы в полном смысле этого слова.
Эта своеобразная организованная преступность брежневской эпохи, перемешанная до полной неразделимости с партийным и государственным аппаратом, отчасти его содержавшая, а отчасти и обеспечивавшая его функционирование, нуждалась в Сазонове.
Нуждалась в человеке, способном найти общий язык как с бандитом, убийцей, торговцем наркотиками и живым товаром, так и с инструктором горкома партии или директором отраслевого НИИ, даже со знаменитым ученым или певцом.
Когда до цели казалось уже рукой подать, власть переменилась.
Брежнев умер, а Сазонова арестовали снова.
Арестовали в недолгое правление Андропова.
Полумертвым генсеком был отдан приказ о наведении порядка.
Во что могло вылиться наведение порядка в стране, дружно не желавшей, да и отвыкшей исполнять законы, просто работать, окажись методы, которыми лечили генсека, более надежными, неизвестно. А так, в реальности, все ограничилось строгими проверками в банях и у пивных ларьков, да несколькими громкими процессами над попавшими под кампанию теневиками.
Нельзя сказать даже, что люди эти были ни в чем не виноваты.
В чем-то была виновата вся страна.
Имя Сазонова всплывало в каждом из этих, громких дел.
Но...
Никаких доказательств своих многочисленных преступлений Сазонов не оставил.
Был умен и, в отличие от подсудимых, считавших, что раз все воруют, то и им позволено, исключительно осторожен.
Но...
Приказ есть приказ.
Если дело не удается раскрыть, его можно сфабриковать...
Сазонова обвинили в серии зверских изнасилований с убийством, о которых шептался весь город.
Явная нелепость обвинения и практически полное отсутствие доказательств никого не смущали.
Главное - представлялась возможность расстрелять нужного человека.

* * *

Спасла отца Лиля, которой было тогда неполных восемнадцать лет.
От Веры Андреевны проку было мало.
Во время обыска {Сазонова задержали у нее на квартире, специально, чтобы иметь хоть какое-то основание для обыска, потому что с законной точки зрения ни Вера, ни Лиля никакого отношения к делу не имели} она держалась стоически.
Потом, когда, подписав крайне невразумительный протокол, милиционеры ушли и увели Олега - слегла.
Лиля же, проплакав полчаса, умылась холодной водой и села думать.
В конце концов, опираясь на сазоновские связи, в курс которых она сумела постепенно и даже для отца незаметно войти, выяснила, в чем его обвиняют, а потом через нескольких (заинтересованных) деньгами милиционеров вышла на Яворского и осторожно, с тонким психологическим расчетом, подсунула ему всю необходимую информацию.
Яворский, искренне считавший, что действует по своей собственной инициативе, нашел настоящего убийцу, как раз в те дни, когда дело должно было быть передано в суд.
Сазонова приходилось с извинениями освобождать из-под стражи.
Рассказывали, что прокурор города Москвы вызвал в тот день на ковер всю следственную бригаду и, оглядев своих бледных сотрудников, тихим голосом сказал.
-- Если (Цыгана) придется выпустить, я уйду из органов!
И вы все тоже!
Идите!
Прокурор был известен как человек, который не бросает слов на ветер.
Бледные сотрудники начали лихорадочно размышлять, листая старые уголовные дела, в которых упоминался Сазонов.
Нашли, наконец, один эпизод, по которому можно было его кое-как, с большой натяжкой, привлечь.
Вызвали из камеры на допрос и Сазонов сразу во всем признался.
Вовсе не хотел, чтобы противостояние между ним и властью пошло (на принцип).
Он был человеком трезвым и понимал, что власть пока еще сильнее.
Дали ему пять лет, больше максимума, который полагался по этой статье, но отсидел он всего четыре, начиналась перестройка, открывались невиданные возможности и сидеть в лагере становилось просто некогда.
В МУРе скандал был ужасный.
Яворского сочли взяточником и хотели выгнать из органов, но Лиля, имевшая нужные связи и, главное, деньги, этого не допустила.
Дали строгий выговор, с иной, разумеется, формулировкой, а через пару месяцев, когда он вдвоем с Ложкиным повязал вооруженного пистолетом бандита, застрелившего перед этим двух ГАИшников, сняли.
Почему Лиля поступила именно так?
Самой себе она обычно не лгала, Яворский {она встречалась с ним лично только один раз, благодарила за то, что спас отца} ей очень понравился.
Лиля в те времена была еще сентиментальна.

* * *

Поулыбавшись Алексею и закончив инструктаж подчиненных, который он неукоснительно, независимо от обстоятельств, проводил в девять утра, Акатов поднялся к себе в кабинет, небольшую комнату с компьютером на письменном столе.
В последнее время Женя привык работать на компьютере.
В комнате, как всегда по утрам, был полный порядок.
Об этом заботилась Вера Андреевна.
Женя сел за стол, отсоединил компьютер от локальной сети, береженого бог бережет, и быстро, печатал Женя вслепую, десятью пальцами, как заправская машинистка, набрал короткий доклад.
Перечитал.
Напечатал на принтере.
Достал из сейфа плоскую черную коробочку - дискету с красной надписью фломастером на ярлыке:
(Доклады).
Перекинул доклад на дискету и стер с экрана.
Еще раз перечитал и отправился в приемную босса, так, на американский манер, называли Сазонова его приближенные.
Иногда с прилагательным:
(Биг босс) - большой.
В приемной, как всегда, сидели за письменными столами две женщины, Вера Андреевна, фактическая жена и доверенная секретарша босса, любившая Женю и заботившаяся о нем по-матерински, единственный в мире человек, кроме Сазонова, от которого Женя мог бы стерпеть замечание или даже выговор, и Ира, ее помощница и телохранительница.
Ира разбирала почту и при появлении Акатова не подняла головы.
Вера Андреевна ласково улыбнулась и сказала.
-- Хотел тебя видеть.
Женя тоже улыбнулся и постучал в незаметную полированную дверь, за которой начинались апартаменты Сазонова.
Пахло хвоей.
Сазонов, невысокий, седой, с худым, изможденным даже лицом, в свитере и домашних тапочках сидел у камина.
В камине прозрачным пламенем горели сосновые дрова.
Что напоминал ему этот огонь?
Костры на лесоповале в Мордовии, возле которых прошла его молодость?
В руках босс держал тонкую папку, принесенную начальником оперативного отдела Нечипоренко.
При появлении Жени сказал.
-- Над этим надо подумать!
И отпустил Нечипоренко кивком головы.
-- Садись!
Показал Жене на кресло, стоявшее рядом.
-- Есть неприятности?
Женя молча протянул листок с докладом и Сазонов его прочел.
Читал он очень быстро.
Поднял голову и посмотрел на Женю внимательно.
В докладе говорилось, что компьютерщики, отвечавшие за информационную безопасность компании, у Жени, кроме громил и снайперов, были и такие подчиненные, обнаружили предпринятый Алексеем взлом, на компьютерном жаргоне (несанкционированный доступ), информационных хранилищ компании.
-- Что ты предлагаешь?
Женя пару секунд молчал.
-- С Лилией Олеговной надо поговорить.
Сазонов промолчал.
-- Она с ним возится!
Добавил Женя.
-- Ладно. Иди работай!
Скажи, чтобы Лиля ко мне зашла.

* * *

Когда дочка вошла, Сазонов протянул ей Женин рапорт.
Лиля читала медленнее.
Наконец подняла глаза и встретилась взглядом с отцом.
-- Это все от безделья! -- Уверенно сказал Сазонов.
Видя, что дочка хочет ответить, махнул рукой.
-- Это тебе наука, нельзя такого, как Яворский, человека долго без дела оставлять.
Тем более, что у нас всегда есть, чем заняться.
Он бросил листок с Жениным рапортом в камин и, не ожидая ответа, сменил тему.
Протянул дочери папку, принесенную Нечипоренко.
-- Вот это просмотри, новости интересные...
Что у нас слышно с банковскими акциями?
Лилия села в кресло и поджала под себя ноги.
Улыбнулась отцу.
-- По заведенному у нас обычаю банковская отчетность искажается до полной нечитаемости.
-- Я знаю.
Кивнул Сазонов.
-- Поэтому перед покупкой банка я решила, на всякий случай, купить пару ответственных сотрудников.
Чтоб все знать наверняка.
Она посмотрела на отца,
-- Сейчас есть на выбор три или четыре. Сегодня постараюсь на каждого поглядеть.
Сазонов одобрительно улыбнулся.

* * *

К тому времени, когда Лиля пришла на работу, Алексей все еще не знал, как ему поступить.
Сидел у себя в кабинете, смотрел на лист бумаги, лежавший перед ним на столе.
Думал.
Контрабанда алмазов.
Огромная по размерам контрабанда.
Допустим.
По количеству убийств - вполне вероятно.
Четыре человека.
Троих мы знаем.
Поговорить с ними, к сожалению, уже не удастся.
Шахно - курьер.
Игорь (латыш) - связи на таможне, обеспечивал окно.
Зина. Какова ее роль в этой истории?
Обычно конрабандисты используют женщин в качестве курьеров.
Не подходит.
Возил Шахно.
Что остается?
Остается - связная, связная с поставщиком алмазов.
А поставщик, видимо, Юрьев.
Юрьев, пожилой человек, постоянный любовник ветреной и похотливой красавицы, которой он не то, что в отцы, в деды годится.
Конечно, это деловая связь.
Секс на втором месте, или на десятом, бизнес на первом.
Кто он такой, этот Юрьев, да и жив ли еще?
Мертв или жив?
Узнать это проще простого. Позвонить или лучше сходить лично, адрес известен.
Повезло нам с Олей Зыряновой.
Но.
Было большое НО.
Поступить так, означало влезть в это дело, влезть с головой.
Сделать это в одиночку, не имея за спиной поддержки мощной организации, было смертельно опасно.
Даже не так, не опасно, просто смертельно.
Алексей вспомнил изнасилованных женщин...
Ублюдки.
Встал и решительно направился к Лилиному кабинету.

* * *

Лиля слушала его с интересом.
Улыбнулась.
-- Чемоданы с бриллиантами. С алмазами, то есть. Пещеры Аладдина. Сим-сим, откройся...
Звучит заманчиво.
Потом вздохнула...
-- И ради этого я должна ввязаться в разборку, неизвестно, с кем.
С какой-то спецслужбой.
Вы думаете, это окупится?
-- Н-не знаю.
Уже не первый раз эта женщина ставила его в тупик.
-- Да вы не расстраивайтесь, Алексей Иосифович.
Это мы сейчас выясним.
Она присела к компьютеру.
Вошла в сеть.
Молниеносными, Алексей не успевал следить за ними, движениями (мышки) вызывала какие-то вспомогательные программы, таблицы, графики...
Пробормотала.
-- Не может быть, чтобы этого не было... Однако...
Стоп!
Вот оно!
Да.
Сумма приличная.
Выключила компьютер и повернулась к Алексею.
-- Оказывается ювелирные алмазы стоят весьма дорого.
Уже центнер, -- Лиля улыбнулась, -- Пятьсот тысяч карат, как говорят ювелиры, окупит любые усилия.
Давайте сходим посоветуемся к боссу.
Уже в коридоре Алексей спросил.
-- Мне с вами зайти или в приемной побыть?
Лилия, погруженная в свои мысли, пожала плечами.
-- В приемной.
Потом повернулась.
-- Вы только не обижайтесь, Алексей Иосифович, я вас очень ценю, но так будет лучше.
-- Какие могут быть обиды? -- Удивился Алексей. -- Это же работа!
-- Тем лучше, тем лучше...

* * *

Сазонов был явно не в восторге.
-- Алмазы? Ты думаешь, их там на самом деле много?
-- Судя по всему, да.
Он подумал с минуту.
-- Ты как думаешь, кто за ними охотится?
-- Я думаю, Яворский это узнает.
Сазонов кивнул.
-- Сначала пусть Нечипоренко займется.
Может быть, кто-то из (людей) {Люди, так сами себя называют воры в законе, элита преступного мира}в камнях этих заинтересован.
Тогда не лезьте... А если нет...
Тогда что ж, тогда займется, пусть, поработать ему полезно.
А может быть, даже толк будет...
Еще подумал.
-- Только поосторожнее. Яворский парень лихой.
Так ты ему внуши, пожалуйста, что геройство - это не наш стиль.
Ладно.
Внуши.

* * *

После обеда снова пошел снег. Из низких светло-серых облаков падали крупные снежные хлопья.
Ветер нес их вдоль улиц, кружил, сваливал во всех подходящих углах в маленькие мягкие сугробы.
Город, наполненный снегом, казался чистым и уютным.
На бульваре ветер стих и снежинки стали ложиться на ветки деревьев.
На каждой образовывалась маленькая белая полоска.
Было очень тихо.
На скамейке недалеко от дома, который нужен был Алексею, сидел и, казалось, подремывал высокий худой человек в синем плаще с меховой подстежкой. Лицо его показалось Алексею знакомым.
Не замедляя шага и вообще никак не реагируя внешне, он прошел мимо дома, который был ему нужен, и завернул за угол.
Подождал. Осторожно выглянул. Мужик продолжал сидеть на прежнем месте и в прежней позе. Алексей шагнул, стараясь не дышать, в темную вонючую подворотню, спугнул из переполненых мусорных ящиков полдесятка здоровенных кошек и оказался во дворе.
Это был старый уютный двор с деревьями, скамеечками, каким-то маленьким особняком посередине и сараями у внутренней каменной стены.
Алексей постоял с минуту, ориентируясь, потом легко, оперевшись на замок, взобрался на крышу сарая и перепрыгнул в соседний двор.
Этот двор был маленьким, с двух сторон огороженным высокими старыми домами с огромными балконами, похожими на террасы, и широкими красивыми окнами. Единственный подъезд в том доме, который был ему нужен, судя по сугробу, загораживающему дверь, закрыт навсегда.
(Черный ход) -- сообразил Алексей.
Завернул за угол.
Двор за углом был очень большим и вытянутым в длину.
Неподалеку, у подъезда, который как раз был ему нужен, стояла знакомая машина (Жигули) с форсированным мотором, на которой сам он неоднократно отправлялся на место происшествия.
Раньше.
В прошлой жизни.
Но водитель, по счастью, был новый, молоденький белобрысый милиционер в штатском.
Алексея он не знал.
В глубине двора, возле УАЗика группы немедленного реагирования, приехавшего, видимо, раньше, топтались здоровенные парни тоже в штатском и с автоматами.
На Алексея они поглядели подозрительно, но промолчали.
В подъезде приторно пахло сгоревшей взрывчаткой.
(Может, не надо было сюда заходить), -- запоздало подумал он. Из распахнутых дверей на третьем этаже доносился голос майора Блохина, с которым Алексей с женой дружили домами.
-- Так, здесь сфртографируй и здесь. Где родственники, узнал?
-- Дочка в Канаде. -- Ответил незнакомый молодой голос.
-- А жена?
-- Жена померла четыре года назад.
Алексей вошел.
Квартира носила на себе следы кратковременного, но решительного разгрома.
Остро пахло пороховым дымом.
Зеркало в прихожей разбито, шкаф поломан.
Пол в коридоре и комнате залит кровью.
У стены валялось охотничье ружье со сломанным прикладом.
Возле телефона, держа трубку аккуратно через носовой платок, стоял молодой красивый парень, тоже незнакомый Алексею, видимо, новый сотрудник.
У окна жались понятые, перепуганная пожилая пара.
Блохин, стоявший посередине комнаты с руками, засунутыми в карманы, бросил на Алексея быстрый взгляд и почти сразу же заулыбался.
-- Алеша, какими судьбами?
-- Там на бульваре какой-то мужик сидит, за этим домом наблюдает, пошли глянем.
В соседней большой, с высоким потолком, комнате, царил полный порядок.
Телевизор, дорогой огромный (телефункен), продолжал показывать рекламу, хорошенькая блондинка, свеженькая, как тепличный помидор, с энтузиазмом расписывала преимущества гигиенических тампонов (Джонсон).
В маленьких красивых часах, стоявших на письменном столе, крутился, поблескивая, позолоченный маятник.
Высокое зашторенное окно выходило на бульвар.
На скамейке никого не было, но ясно было видно темное пятно, свободное от снега.
-- Возможно, он меня знает.
Алексей был разочарован.
-- То-то мне лицо его показалось знакомым.
Они стояли друг против друга, молча меряясь взглядами.
-- Познакомиться хотел с этим самым Юрьевым, по личному делу.
Сообщил, наконец, Алексей. Блохин поднял брови.
-- По личному, по личному, -- Повторил Алексей, -- а что тут случилось?
Блохин опустил глаза и заговорил в обычной своей манере, казенным языком.
-- Юрьев Степан Захарович, 1935 года рождения, из крестьян.
Образование высшее. С 1980 по 1991 год - сотрудник аппарата ЦК КПСС.
Вдовец.
Жена - Юрьева Анна Александровна, 1933 года рождения, умерла несколько лет назад. Второй раз не женился, видно, считал, что поздно...
На секунду Блохин перешел на нормальную человеческую речь, но тут же вернулся к казенному жаргону.
-- Дочь, Леруа (урожденная Юрьева) Галина Степановна. 1965 года рождения, замужем за гражданином Канады Пьером Леруа, по профессии ювелиром, с 1990 года проживает вместе с мужем и дочерью в городе Монреаль, провинция Квебек, Канада.
В этой квартире Юрьев проживал с 1981 года, последнее время один, определенных занятий не имел, но явно, что не бедствовал.
Увлекался коллекционированием охотничьих ружей, которых в квартире я насчитал девять.
Есть и очень дорогие.
Сегодня около четырнадцати часов дня был похищен неизвестными злоумышленниками.
Он остановился.
Снова на короткое время перешел на нормальный язык.
-- Живым они его увели, или труп утащили, не знаю пока, но думаю, живым. На фиг им труп мог понадобиться?
Вернулся к протокольной скороговорке.
По словам очевидцев, преступники приехали на микроавтобусе фирмы (Форд), замаскированном под милицейскую машину.
Раскраска, мигалка.
В настоящее время этот (Форд) находится в розыске, но...
Блохин махнул рукой.
-- В подъезд вошли четыре человека, два в форме и два в штатском.
Один оставался в машине.
Видимо, нападавшие, выдавая себя за милицию, пытались уговорить Юрьева открыть дверь, а, когда это не удалось, то сделали вид, что уходят, после чего вышибли входную дверь зарядом взрывчатки и ворвались в квартиру.
Дверь изнутри оббита железом и усилена уголком, засов с рессору от грузовика. Сам видел...
Судя по всему, гражданин Юрьев, хотя и оглушенный, скорее всего, взрывом, оказал преступникам отчаянное сопротивление.
Ранил по меньшей мере двух из них, причем одного, возможно, смертельно.
-- Живым даваться не хотел, боялся. - Алексей вздохнул. - И было видно чего!
-- А чего? Ты ж, знаешь, Алеша, недаром сюда пришел.
-- Догадываюсь. - Неохотно сказал Алексей. Врать не хотелось, но и правду сказать он не мог.
Ты мне намекни только, я никому! Могила!
Алексей оглянулся по сторонам. Внимательно посмотрел на окно.
-- Пошли лучше в ванную.
Ванная была не просто роскошная...
Алексей видел такую раз в жизни, прошлой осенью, когда сопровождал Лилю в Италию.
Остановились они тогда в маленькой суперроскошной гостинице в Лигурии, переделанной из настоящего средневекового замка.
Еду подавали в высоком двухсветном зале с узкими стрельчатыми окнами.
Дамы и господа, которых в гостинице было человек десять, переодевались к обеду в вечерние платья и темные, хорошо пошитые костюмы.
Дело было в ноябре, всю неделю лил дождь, и главное, что запомнилось Алексею от первой в жизни поездки за границу, это огромный камин в обеденной зале, в котором круглые сутки с треском пылали стволы небольших деревьев.
Вот там, в номере, из окна которого видны были невысокие, покрытые зеленью отроги Аппенинских гор, ванна была, пожалуй, не хуже этой.
Алексей открыл душ.
-- Оружие! -- Сказал он. -- Чечены воюют уже второй год. Откуда они оружие берут.
-- На месте покупают, у генералов! -- Не задумываясь, ответил Блохин.
-- Не все на месте можно купить. Недавно я слышал по БиБиСи, там бронетранспортер чеченский подбили, который еще только на заводе испытывается, еще и в российскую армию на вооружение не поступал.
-- Думаешь, Юрьев к этому был причастен?
Алексей пожал плечами.
-- Думаю, нет, думаю, он сам не торговал, но, кажется, что-то знал. Лишнее...
Блохин безнадежно махнул рукой.
-- Ну, значит, дело это глухое, как в танке.
-- Получается так. -- Подтвердил Алексей.
Блохин посмотрел на него.
-- А Сазонов, значит, теперь тоже решил оружием поторговать.
Начав врать, остановиться трудно.
Алексей старался говорить как можно естественнее.
-- Ни в коем случае.
Ему нужен компромат, на одного вполне определенного человека.
Но это между нами, конечно.
Если жить хочешь.
Я так очень хочу, пока...
Блохин поднял две руки.
-- Могила, я же обещал. Опасная у тебя теперь работа.
-- Даром денег не платят, если ты это имел в виду. Ладно. Пойду я. Ты ко мне заходи как-нибудь... домой, вечером, расскажешь, что узнал, а я тебе расскажу.
Блохин кивнул.
-- И вот что, когда будешь это дело копать, смотри, поосторожнее... Сам понимаешь.
-- Понимаю, конечно. -- Бодро ответил Блохин.
Алексей неторопливо спускался по ступенькам, на площадке между вторым и первым этажами он проверил (Беретту), висевшую в кобуре слева под рукой, дослал в ствол патрон и поставил флажок предохранителя на автоматический огонь. Кобура была новая, какая-то суперудобная, американского производства, подаренная Лилей.
Лиля, вместе с Сазоновым и Хеном, как всегда до предела любезным, уехала на переговоры с японцами, фирмой (Тошиба).
Сазонов за взятку приватизировал не очень большой военный завод и собирался, сразу после выборов, если, конечно, все будет в порядке, организовать производство чего-нибудь престижного.
Кондиционеров, например, или принтеров.
Искал партнеров для совместного предприятия.
Сегодня я ее уже не увижу.
Ладно.
Придется действовать самостоятельно.
Утром, выйдя от отца, Лилия Олеговна провела его к себе в кабинет и сказала.
-- В принципе мы заинтересованы в этих алмазах.
-- Но?
Спросил Алексей.
-- Их два!
Максимальная осторожность!
Ни в коем случае мы не хотим ввязаться в разборку с организацией, которая все это натворила.
Во всяком случае, до того, как будем готовы нанести первый удар.
И второе...
Лилия Олеговна помолчала.
Прошлась по комнате.
-- Есть определенные правила игры. Даже для Сазонова. Вначале, до всего, необходимо выяснить, не находятся ли эти алмазы в сфере интрересов другой группировки, понимаете?
-- Да.
-- Никаких активных действий мы предпринимать не будем, пока не придем к выводу, что интересы людей, с которыми мы должны считаться, не пострадают. Как вы же сами сказали, какие могут тут быть обиды, работа...
-- Конечно.
-- Поэтому вы сейчас сходите к Нечипоренко, расскажете ему, какую предварительную информацию вы бы хотели получить о Юрьеве, ну и вообще... Составьте, как это называется, план оперативно-розыскных мероприятий.
Потом идите домой, отдыхайте.
Вы ведь не выспались, а эта ночь вам снова предстоит тяжелая... Надо быть в форме.
Лиля слегка улыбнулась.
-- Как только Нечипоренко получит нужную информацию, он вам позвонит, можем ли мы заниматься этим делом.
Если да...
Что вы на меня так смотрите?
(Что вы за человек такой, госпожа Сазонова?) -- хотелось сказать Алексею. -- (Надо быть в форме... В постели с Машей, вы хотели сказать! А вам-то что? Вы ведь неравнодушны ко мне, очень неравнодушны, я это чувствую, но...
Что за игру вы ведете? О чем думаете?)
Промолчал.
Лиля тоже молчала.
-- Ну хорошо, идите отдыхайте...
Когда вышел, она долго еще смотрела вслед...

* * *

Разочарование от того, что опоздал заняться Юрьевым, Алексей, конечно, испытывал, но думать об этом себе не позволял.
Что толку?
Был человек на скамейке, который следил за ним, это надо было использовать.
В конце концов, раз Юрьева похитили, значит, он нужен был кому-то живым.
Может быть, его, живого, еще удастся найти.
Посмотрим.
Посмотрим!
На улице уже через пару минут он засек хвост.
Тот самый, высокий в синем плаще, замеченный на скамейке в сквере, следил за ним, довольно неумело.
Алексей шел неторопливо, стараясь не подавать виду, что заметил.
Интуитивно он чувствовал опасность и с удовольствием вдыхал холодный воздух, чистый и сухой.
Засиделся я!
Пару раз незаметно проверившись, он определил, что, кроме (высокого), за ним идут еще двое. Идут достаточно умело. Не на столько, конечно, чтобы Алексей не мог от них уйти.
Если бы захотел.
Но в настоящий момент он был озабочен другим - как бы эти лопухи его не потеряли!
Он свернул в переулок, еще один, проверился у витрины и зашел внутрь маленькой кондитерской. Стульев здесь не было, за одним из столиков три девушки, очень молоденькие, школьницы, наверное, стоя, пили кофе с пирожными.
У стойки скучала толстая буфетчица.
Алексей вдруг вспомнил, что сегодня еще не обедал.
-- Двойной кофе и два пирожных, поскорее!
-- Какие пирожные?
-- Какие свежее.
Продолжая наблюдать за окном и дверью, он положил на стойку деньги.
Как ни странно, и кофе, и пирожные были вполне приличными.
Конечно, не Энди, но...
Ел он быстро, но еще не успел закончить, как дверь отворилась и в нее, нервно оглянувшись, вошел человек в синем плаще.
Он потоптался у входа и, решившись наконец, направился прямо к Алексею.
Не переставая есть, Алексей, на всякий случай, нащупал правой рукой рукоятку пистолета.
-- Не узнаете, гражданин начальник?
-- Лицо знакомое.
-- Вася я, (Птица), Дремов фамилия.
-- А, Дремов, помню, конечно, это ты у Щелоковского отпрыска дачу обчистил. Меня тогда начальство прямо из Большого театра выдернуло.
-- Было дело, уж вы не обижайтесь, Алексей Иосифович.
-- Да я не обижаюсь, только что это ты за мной следить вздумал?
-- Поговорить надо.
-- Ну говори, если надо.
-- Вы этим, Юрьевым, интересуетесь.
-- Интересуюсь?
-- Интересуетесь! А мне из Москвы рвать надо.
Вася провел ребром ладони по горлу...
-- Что, опять не ту квартиру взял?
-- Хуже. Намного хуже. Жить хочу.
-- Все хотят, но только я здесь причем?
-- Капуста мне нужна. Хотя бы пару тысяч. Я бы оторвал и на дно залег. Знаю где. Вы теперь на Сазонова работаете, для вас это не деньги, а я вам много интересного расскажу.
-- А не обманешь? -- Алексей смотрел ему прямо в глаза, Дремов выдержал взгляд.
-- Сазонова обманывать? У меня еще крыша не поехала!
-- Допустим. Но только скажи мне, друг ситный, кто это еще вместе с тобой за мной шел? Дремов казался озадаченным.
-- Со мной, за вами?
-- Ну да, такие из себя симпатичные, чернявые...
-- Дремов заметно побледнел.
-- Чернявые! Выследили, суки!
Он оглянулся затравленно, и перешел на шепот.
-- Спасите. Спасите, Алексей Иосифович, я вас, по гроб жизни!
-- Ладно. Возьми себя в руки! Иди за мной.
Алексей подошел к стойке.
Буфетчица заулыбалась.
-- Еще что-нибудь, пирожные вам понравились?
-- Пирожные вкусные. Есть тут у вас черный ход?
-- В каком смысле?
Краем глаза Алексей поймал на улице какое-то движение и достал из кобуры (Беретту). Глаза буфетчицы округлились. Она пыталась сказать что-то, но не могла издать ни звука.
-- Спокойно! - Рявкнул Алексей. -- Нам просто надо уйти! Пока тут стрельба не началась. Где тут черный ход, а? Вам же лучше будет!
Девочки за столиком, кажется, приготовились визжать. Дрожащей рукой буфетчица показала на маленькую боковую дверь.
-- Спокойно!
Громко повторил Алексей еще раз, подтолкнул Дремова, и двинулся за ним, пятясь и не пряча пистолета.
На соседней улице им повезло, почти сразу поймали такси, и молча, молниеносно уселись на заднее сидение.
Водитель был очевидно испуган и уже жалел, что остановился.
-- Да вам куда ехать?
-- Вперед!
Скомандовал Алексей.
-- Куда вперед-то?
-- Трогай, сейчас решим. Трогай, трогай, не обидим!
Алексей посмотрел назад, где из-за поворота вывернули обшарпанные желтые (Жигули), и медленно двинулись вдоль тротуара.
-- Трогай! -- закричал Дремов. -- Или жить не хочешь!
Водитель рванул с места так, что завизжали покрышки.

* * *

Тащить Дремова в правление (Руси) явно не следовало, немного подумав, Алексей сказал водителю.
-- Ты (Энди клаб) знаешь?
-- Нет.
-- Ну, езжай на Старую площадь, там я покажу, да поскорее.
В прихожей (Энди) швейцар и охранник встретили их изумленными взглядами.
Но пропустили.
Люди, которые постоянно обедают с госпожой Сазоновой, имеют определенные привилегии.
Фактически - могут делать все, что взбредет им в голову, или почти все.
-- Ничего. -- Пробормотал Алексей, -- Это со мной, столик у окна, пожалуйста.
В зале ресторана по-прежнему горели спокойные свечи, шторы на окнах были опущены.
Снег, холод, грязь, нищие в подземных переходах, похищения средь бела дня, убийства на улицах, отсюда все это казалось далеким и нереальным.
-- Ты вот что, (Птица), ты этих парней, что за нами ехали, знаешь?
-- Одного знаю, Исмаилом зовут, второго первый раз вижу.
Официант подошел совершенно бесшумно.
-- Случилось что, Алексей Иосифович?
-- Да, неприятности у меня, подайте сюда телефон.
-- Кушать будете?
-- Потом.
Лилии сегодня уже не будет. Позвонил Нечипоренко, но тот куда-то уехал.
Вот незадача.
Сазонову он звонить не решался, а Жене Акатову - не хотел.
Набрал тедефон приемной.
Ира, к счастью, была на месте.
-- Возьмите там где-нибудь три тысячи долларов и машину попроще, не очень заметную такую, которую не жалко будет разбить, и приезжайте к Энди.
Да, и пару ребят покруче из оперативного отдела. Тоже с машиной. Я вам тут все объясню.
Ира подумала пару минут. Может быть, советовалась.
Наконец ответила.
-- Поговорите с Верой.
Вера Андреевна говорила очень тихо и вежливо.
-- У вас действительно неотложные проблемы?
-- Да. Но это не телефонный разговор.
-- Ну хорошо, я Иру сейчас пришлю.
Тем временем официант принес ростбиф и какую-то холодную рыбу.
-- Вот, -- сказал он сочувственно, -- при неприятностях помогает.
-- Ладно. Спасибо!
Алексей подождал, пока официант отойдет, и поднял глаза на Дремова.
-- Давай, рассказывай.
История Дремова была достаточно простая, но по-настоящему интересная.
Лет четырнадцать назад, по первой еще ходке, он познакомился и близко сошелся в зоне с двумя молодыми чеченами.
Оба они сидели по небольшой какой-то статье, но были фактически настоящими бандитами.
Год назад, освободившись в очередной раз и приехав в Москву, сразу из зоны, даже еще не очень освоившийся на воле, тем более, что ведь и (воля) сильно переменилась, Дремов прямо на Ярославском вокзале встретил старшего из чеченов.
Исмаила.
Тюремная дружба крепкая. А забыть человека, с которым вместе срок тащил? И захочешь - не забудешь.
Не прошло и двух часов, как они с Исмаилом и его подругой, Людмилой, сидели дома у Людмилы, пили армянский, с потрясающим ароматом, коньяк и говорили за жизнь.
А еще через пару дней жизнь эта стала потихоньку у Дремова устраиваться.
Исмаил стал теперь большим человеком. На деньги, собранные чеченской диаспорой, он закупал в России ворованное или произведенное (сверх плана) оборонными предприятиями оружие, такое, которое нельзя было или очень трудно приобрести на месте, и передавал другой группе, переправлявшей оружие в Чечню.
-- Вот это да!
Только и смог сказать Алексей.
-- Что да?! -- Вскинулся Дремов.
-- Я только сегодня... -- (фантазировал), хотел он сказать, но промочал. -- Продолжай!
Работа была более, чем выгодная, почетная, но и рискованная. Опасаться приходилось всех. Продавцов, от которых каждую минуту ждали подвоха.
Русской контрразведки.
Просто бандитов, им бы очень хотелось добраться до чемоданчиков с (деревянными, росийскими) и, бери выше, (капустой), которые были у Исмаила при себе почти всегда.
И, самое главное, чеченских мафиози, многие из которых тесно сотрудничали с промосковским руководством Чечни.
Поэтому Исмаил, его сотрудники и телохранители непрерывно меняли квартиры, подруг, явки.
Внешность, однако, изменить было трудно, как ни маскируйся - восточный человек в Москве заметен.
Поэтому Дремов, имевший самую что ни на есть славянскую внешность, был им очень полезен.
Постепенно чечены стали ему доверять. А это означало, что денег через его руки проходило все больше и больше. Кое-что он тратил и на себя. Что ж, чечены относились к таким вещам с пониманием.
Жизнь была опасной, но интересной и веселой, и Дремову нравилась.
Внезапно это все закончилось.
В Москву для проверки резидентуры приехал из-за границы, кажется, из Турции, какой-то важный чин чеченской разведки, очень опасный человек, перед которым даже Исмаил (служил на задних лапках, как шестерка).
Звали его Аслан, но, возможно, это не настоящее имя.
Вначале он поставил на уши всех сотрудников, а потом, вместе с Исмаилом и еще двумя крутыми парнями, стал готовить суперважную операцию.
Речь шла о каких-то огромных, невообразимых по словам Исмаила, деньгах, которые были спрятаны то ли в СНГ, то ли за рубежом.
В конце концов, чечены вышли на Юрьева и решили его похитить.
Дремову Аслан откровенно не доверял, но на операцию с собой взял, нужны были славянская внешность и выговор без признаков акцента.
Приказал одеться в форму старшего лейтенанта милиции и сесть рядом с шофером.
Дремов согласился, хотя к этому делу душа и не лежала.
-- Что сделаешь, боялся, этот Аслан как глянет - глаза прозрачные, ледяные, такой не то, что иноверца, родную мать замочит!
Именно он, Дремов, стоя перед (глазком), уговаривал Юрьева открыть дверь.
Юрьев так и не открыл.
(Не глупый, видно, старик, но только это ему не помогло.)
Пока Дремов старался взять его на понт, чечены приклеили по краям двери специальный взрывчатый шнур такой... Знаете?
-- Не имеет значения! -- Отмахнулся Алексей.
-- Приклеили в два раза, потому что дверь была железная, как вроде бронированная.
Потом Исмаил махнул всем рукой отойти.
При этом Дремов пошел по лестнице наверх, на последний четвертый этаж. Он еще два дня назад пришел к убеждению, что Аслан этот его живым не отпустит, и твердо решил сделать ноги при первой возможности.
Возможность, однако, все не представлялась, Аслан, мокрушник проклятый, держал его при себе, на шаг отойти не позволял.
Но Дремов духом не падал.
Настоящий блатарь всегда цепляется за жизнь до последней возможности, на философские рассуждения времени не теряет.
Поднявшись на четвертый этаж, сразу понял, как ему повезло.
Короткая лестница вела отсюда на пятый технический этаж и оканчивалась возле чердачной двери, запертой совершенно плевым замком.
Когда внизу прогремел взрыв, Дремов бросился вверх по лестнице.
Снизу часто стреляли.
Вломился на чердак.
В крайнем случае рассчитывал отсидеться тут. Уверен был, что чечены после взрывов и стрельбы тратить время на поиски не решатся.
Но удача, как и беда, одна не ходит. Дверь, ведущая с чердака в соседний подъед, оказалась полуоткрыта.
Позвонил в первую попавшуюся квартиру.
Думал связать жильцов и ограбить.
Нехорошо, но одежда нормальная нужна была под завязку.
Повезло и тут. Квартира была пуста, замок плевый.
Дернул с вешалки первый попавшийся плащ.
Шапку достал из кармана.
Хорошо еще сунуть сумел незаметно, когда в гараже переодевались.
Свое пальто, хорошее, сшитое по моде, осталось в (Фордике).
Хрен с ним, было бы, на что надевать, в сохранности, а одежку добудем.
Дремов спустился на первый этаж.
Выглядывал осторожно.
Видел, как выволокли Юрьева в наручниках, вынесли исмаилова напарника. Кажется, мертвого, не голова, а кусок взлохмаченного мяса.
Потом, когда уехала машина, сразу же сделал ноги.
Возле Рижского вокзала, у метро, жила маруха, у которой Дремов хранил кое-какие сбережения.
Забрать и оторвать из Москвы, будь она проклята вместе с Чечней, да и всем Северным Кавказом в придачу.
Удача, однако, закончилась.
Женщина была мертва, горло перерезано от уха до уха.
Квартира обшмонана полностью. Все мало-мальски ценное и не слишком объемистое вынесено.
Под воров работали, падлы, но чует мое сердце...
Дремов возвысил было голос, но, оглянувшись по сторонам, примолк испуганно.
Без денег и имея на хвосте жаждущих крови, знающих все его привычки и связи чеченов....
Положение представлялось безвыходным и Дремов решил сдаться властям.
Явка с повинной!
Крови на нем не было, а срока тащить - не привыкать.
Сдаваться лучше было МУРовцам.
В райотдел пойдешь, так могут отторцевать для начала, не обрадуешься, что жив остался.
-- А тут вы, Алексей Иосифович, как ангел-хранитель вас мне послал.
Дремов расплылся в улыбке, демонстрируя многочисленные золотые зубы.
Алексей молча пил кофе с (рокфором).
Внимательно посмотрел на него.
-- Все-таки я не понял, что ты мне продаешь?
То, что чечены Юрьева похитили?
Это я и сам уже знаю.
Дремов оглянулся и понизил голос до еле слышного шепота.
-- Знаю, куда повезли.
-- И покажешь?
Дремов помялся.
-- Дача одна по Волоколамскому шоссе, километров тридцать с гаком, и...
-- Ладно, помолчи...
К столику, за которым они сидели, подошел официант.
На маленьком подносе лежали счет и авторучка с золотым пером.
-- Вас дама спрашивает, редкой красоты!
В дверях, обеспокоенно оглядываясь, стояла Ира.
Алексей встал.
-- Спасибо.
Подписал, не глядя.
-- Поехали, покажешь эту дачу.
-- Мы так не договаривались.
-- Не трусь, (Птица), не трусь, я тебя в машине оставлю.

* * *

-- Я за вас беспокоилась почему-то! -- Сказала Ира.
-- Спасибо, но у меня все в порядке. Пока. Вы на машине?
-- Да.
В холле их ждали двое мужчин, один высокий, тощий, судя по всему, очень сильный. Другой был поменьше, но тоже крепкий, с литой шеей и решительным лицом.
-- На машине? -- Спросил Алексей тихо.
-- Девятка черного цвета.
Говорил тот, что пониже.
-- Мотор форсированный?
-- Да.
-- Еще одну машину угнать на пару часов сумеете?
-- Конечно.
-- Выезжаем в таком порядке.
Вы немедленно, а я через...
За сорок пять минут машину успеете?
-- Успеем.
-- Встречаемся у института имени Жука, на развилке Волоколамского и Ленинградского шоссе, ровно в семнадцать тридцать, место знаете?
-- Конечно!
-- Поедете за мной по Волоколамскому шоссе с интервалом примерно километр.
Возможно, будет хвост.
Скорее всего, будет хвост.
Возможно, желтые (Жигули), и в них два человека, но, может быть, и другая машина. В любом случае надо будет от него отделаться.
По возможности без стрельбы, но так, чтобы эти люди сегодня нам неприятностей уже не доставляли.
Для этого машина краденая предназначена.
Сумеете?
-- Обижаешь, начальник. -- Усмехнулся тот, что пониже.
-- Потом еще одно дело... Это позже объясню.
Они ушли.
Алексей повернулся к Ире.
-- Вас куда пока что завезти?
-- Я поеду с вами.
Вера распорядилась, чтобы я ехала с вами. На всякий случай.
Слово (распорядилась) Ира подчеркнула.
-- Ну, если хотите...
Тогда у нас есть время посидеть в баре.
Ты как, Птица, насчет баров?
Когда они вышли на улицу, было ровно пять.
-- Не рано? -- Спросила Ира.
-- По городу покатаемся...
Снегопад только что прекратился, но машина, старый, пожалуй, еще семидесятых годов (Мерседес), была завалена снегом.
Быстро темнело.
-- Не раздумали со мной ехать?
Алексей отчистил от снега заднее окно.
-- Тогда садитесь за руль.
А ты, Дремов, впереди садись. Показывать будешь дорогу к даче.
Расположившись на заднем сидении, он положил возле себя пистолет и стал смотреть назад.
Скоро он заметил (хвост), те самые потрепанные (жигули) желтого цвета, работали они довольно умело, но машин на улицах, по которым кружила Ира, было немного.
Проехали институт имени Жука.
Миновали кольцевую дорогу.
Машины Жениных боевиков Алексей определить не мог, начинал уже беспокоиться.
-- Бинокль надо? -- Спросила неожиданно Ира.
-- А есть?
-- Возьмите в бардачке.
Но черной девятки не удавалось заметить даже в бинокль.
Слишком темно уже.
На загородном шоссе Ира нажала на газ.
Подскакивая на выбоинах, (Мерседес) скрипел всеми своими болтами, но мотор тянул хорошо.
Дистанция до желтых (Жигулей) стала увеличиваться.
Дорога слегка петляла и желтая машина иногда исчезала из виду.
Потом вдруг исчезла совсем, а на шоссе неподалеку от (Мерседеса) появились две других.
Черная девятка и следовавший за ней, как приклеенный, (Москвич) 2141 зеленого цвета.
-- Подъезжаем. -- Доложил Дремов.
Видно было, как он нервничает.
Вертелся на сидении, будто шило в задницу вогнали.
-- Поселок тут рядом, за следующим поворотом и километра три в сторону.
Там аллейка такая, из тополей.
-- Остановите, как свернем с магистрали! -- Скомандовал Алексей.
-- Место такое надо выбрать, где (Жигуль) оставить можно будет.
-- Оставить?
-- Ну да, мы все поедем на краденой машине вперед. Вы, Ира, за нами, метрах в трехстах сзади.
Если сумеем, вернемся обратно на той же машине, и тут ее бросим.
Если нет, будем отходить пешком и вы нас подберете.
Но если вы сомневаетесь...
-- Не говорите глупостей! Я сделаю все, что надо!

* * *

Дом стоял в глубине двора.
-- Собака там, -- прошептал Дремов. -- Поосторожнее.
Но собаки не было слышно.
Вообще ни звука.
И света там тоже не было.
Алексей осторожно всматривался сквозь тонкую щель в заборе.
Наконец, рассмотрел темный провал разбитого окна.
Осторожно продвинулся дальше.
Через другую щель, пошире, видно было что-то длинное и темное, лежавшее у крыльца.
Труп, скорее всего.
Опоздали!
Опять опоздали!
Махнул рукой боевикам.
Тот, что пониже, держал перед собой автомат.
Высокий бесшумно делал что-то с калиткой.

* * *

Это, то, что лежало у крыльца, оказался не труп.
Собака, и даже не убитая, а усыпленная специальной стрелочкой, которую выстреливают из безшумного пневматического ружья.
Вполне живая.
Трупы были в доме.
Четверо.
Одинаково аккуратно застреленные, они лежали в разных комнатах, там, где застала их смерть.
Судя по всему, нападение было тщательно организованным и внезапным, так что сопротивления оказать или даже взяться за оружие никто из них не успел.
Опять опоздал, повторил про себя Алексей.
Соседей пойти опросить или...
Внезапно он сообразил, что давно уже не служит в милиции и находится тут совершенно незаконно.
-- Сматываемся?! -- Словно отвечая его мыслям, полувопросительно, полуутвердительно сказал один из боевиков.
-- Минуту, где-то тут должен был быть подвал.
Подвал нашелся быстро.
Глубокий.
Юрьева держали тут, конечно.
Куча тряпья в углу.
Несколько темных пятен.
Кровь, наверное.
Ранен?
Или уже пытали?
Но где же он?
Один из трупов лежал лицом вниз.
Алексей осторожно приподнял голову, посветил фонариком.
Тридцать лет, не больше.
Все убитые были молодыми людьми - следовательно, Юрьева среди них не было.
-- Сматываемся! -- Скомандовал он.
Ситуация была очевидной.
Юрьев был нужен чеченам, решившимся ради него устроить похищение со взрывами и стрельбой в самом центре Москвы.
Он нужен был Алексею.
Он нужен был еще кому-то, и этот кто-то отбил его у чеченов.
Но кто?
И где его искать?

* * *

Домой заскочить удалось только в восемь.
В спешке принял душ, переодел белье и рубашку.
Жене сказал, что домой уже не вернется сегодня, а, может быть, и завтра.
-- Служба!
Наблюдал за ней исподтишка, но очень внимательно.
Жена, казалось, ничего не заподозрила.
-- Давно уже этого не случалось. Собственно, с тех пор, как ты у Сазонова работаешь, ни разу. -- Сказала она. -- Я отвыкла как-то.
-- Стечение обстоятельств.
Жена ничего больше не добавила.
Ушла на кухню.
Алексей чувствовал ужасающую неловкость.
Неловкость и стыд.
Что это я в самом деле, это же смешно!
Но было совсем не до смеха.
Когда подъехал к огромному кирпичному дому на Ленинградском проспекте, была уже полдесятого.
Таксист долго возился со сдачей и Алексей почувствовал, как сердце начинает стучать все сильнее и сильнее.
Маша открыла в ту же секунду. Словно ждала под дверью.
В квартире были зажжены все лампы.
Было похоже на киносъемку.
И сама она выглядела, как кинозвезда.
Короткое платье из затканной золотом парчи открывало стройные, очень длинные ноги.
На тонкой черной ленте, подчеркивающей белизну гордо поднятой шеи, висел хрупкий золотой цветок с огромным изумрудом.
С мочек маленьких ушей свисали сияющие бриллиантовые капельки.
Синие глаза сверкали.
Он снова опустил взгляд.
Первый раз он видел Машу не в джинсах.
Вокруг узкой изящной лодыжки обвивалась тоненькая золотая цепочка.
У Алексея перехватило дыхание.
Потом он сообразил, что все еще молча стоит в дверях. Маша смотрела на него испуганно.
-- Что-то не так, может быть, лучше все это снять?..
-- Нет, что вы, просто... я поражен... Я никогда в жизни не видел даже такой красоты.
-- Это я купила в Рамат-Гане, гарнитур называется (Весна).
-- Я имел в виду не бриллианты, а вас.
Маша покраснела.
-- Пойдемте, что мы стоим. Хотите чаю? И знаете что, Алеша, давайте будем, наконец, на ты.
-- Давайте. Давай!

* * *

В десять ночной ресторан только еще начинал наполняться народом.
Женя Акатов был уже на месте.
Энергично помахал им рукой.
Пианист в глубине зала, на небольшом возвышении, вяло наигрывал что-то. Справа от него на узкой эстраде медленно извивалась девушка в черном белье.
Впечатление было такое, что она занимается оздоровительными упражнениями.
Стараясь не обращать ни на что внимания, Алексей повел Машу через зал.
-- Знакомьтесь, господа!
Акатов поднялся во весь рост, впечатление было такое, что он чуть-чуть прищелкнул каблуками.
-- Душевно рад.
Потом улыбнулся и подозвал официанта, прилетевшего стрелой.
-- Моэт и Шандон! И чтобы льда побольше.
Он повернулся к Маше.
-- Вы не будете против?
Немного выпить за встречу.
Маша лучезарно улыбнулась.
-- С удовольствием.
Официанты суетились, как будто их подгоняли пинками.
Их было уже трое и каждый старался чем-то услужить.
Зрелище было, скорее, комичное, но Женя оглядывался с самодовольной улыбкой.
Как у меня люди работают, а?
Маша листала меню.
-- Слишком хорошо - это тоже плохо. -- Сообщила она, наконец. -- Тут столько всяких названий...
-- Бывает. -- Согласился Женя. -- Мы сейчас повара позовем, узнаем, что сегодня удачно получилось.
-- Повара?
Один из официантов уже летел на кухню.
-- Дело в том, что Женя - хозяин этого заведения.
Пояснил Алексей.
-- Правда? Как интересно! Я никогда в жизни не видела настоящего ресторатора.
Наверное, это очень сложно, руководить таким бизнесом!?
Женя улыбнулся.
-- Ну, вообще-то, я всего только президент закрытого акционерного общества.
Больше занимаюсь финансовой стороной...
О, вот и повар.
Что посоветуешь, Сережа?
Сережа, бывший повар советского посольства в Бельгии и Венгрии, худой, высокий, одетый в длинный крахмальный халат, белый, как платье новобрачной, улыбался снисходительно.
Весь его вид говорил, казалось:
(Ну что, ну вы там всякие миллиардеры и крутые гангстеры, небось любите пожрать, пожрать-та все любят.)
-- Отбивная вроде как неплохо получилась сегодня.
Картофель молодой, соус острый...
Вино советую токайское.
Мороженое (по-дунайски) со свежими фруктами, только что закончили, как раз в холодильник поставили.
Закуски, естественно, из рыбки.
Фрукты.
Да вы не беспокойтесь, господин Акатов, я там распоряжусь!
-- Давай, распорядись.
Женя удовлетворенно откинулся на спинку стула.
Кивнул официанту, застывшему возле серебряного ведерка, из которого торчали бутылки французского шампанского.
Приступай!
Пока разыгрывался этот спектакль, ресторан начал постепенно заполняться народом.
Нормальная тусовка.
Интернациональная, в сущности. Алексей, дважды в течение года сопровождавший Лилию Олеговну в ее заграничных поездках, это уже понимал.
Классом пониже, чем в Лондоне, но для нас сойдет.
Худосочные молодые люди, которые появляются неведомо откуда, одеваются непонятно во что и считают себя пупом земли, просто потому, что плохо учили в школе географию.
Несколько разновозрастных педерастов.
Какие-то совсем уже странноватые девицы.
Другие девицы, очень приличного вида, но явные профессионалки.
Депутат парламента, очень богатый человек, со своей красивой, шлюховатого вида женой.
Другой депутат, бородатый и явно не с женой, поскольку спутница годилась ему во внучки.
Редактор престижного журнала, на глянцевых страницах которого рекламировались жакеты от Бетти Джексон $599, часы (Корум) из цельного золота и платья Юдашкина...
И, вперемежку со всеми, толстые лоснящиеся мужики средних лет, оборудованные сотовыми телефонами, в сопровождении своих разряженных неуклюжих баб. Как раз такие толстяки, с телефонами или без, бывают повсюду, и всюду составляют большинство, и никуда от них не скрыться, поскольку, что бы ни говорила и ни думала остальная тусовка, как раз они-то и платят за все.
Наконец, когда почти все столики были уже заняты, появилась, видимо в качестве гвоздя вечера, внушительных размеров блондинка с прямыми волосами и необъятной задницей в сопровождении двух томных молодых людей.
Алексею лицо ее показалось знакомым.
Потом он сообразил, где ее видел, конечно. Неделю назад, одетая в платье до середины бедра, она скакала в телевизоре и немузыкально пела.
Блондинка остановилась на самом проходе и долго громко объясняла одному из своих спутников, как ей скучно.
Потом, когда метрдотелю и спутникам удалось увести ее за столик, она начала объяснять то же самое второму парню.
И, между прочим, в тех же самых выражениях.
Фамилии Алексей припомнить не мог, но это была несомненно какая-то московская знаменитость.
Женя улыбался горделиво.
Какие люди у меня бывают, а?
Пианист на возвышении продолжал играть, равнодушный ко всему на свете.
Играл он очень хорошо.
Девушки на эстраде, теперь их было уже несколько, медленно раздевались, но мало кто обращал на это внимание.
Две из них ухитрялись при этом еще и петь и пели, между прочим, лучше эстрадной звезды.
Алексей смотрел на них со жгучим сочувствием.
Люди работали.
Женя продолжал разыгрывать из себя гостеприимного хозяина.
Трое Жениных парней, прихваченных им даже не на всякий случай {какой мог быть случай?}, а просто для солидности, пили и иронически усмехались за соседним столиком.
Певица устроила небольшой скандал.
Официанты, собравшиеся возле нее, дружно разводили руками.
Алексей упорно боролся с желанием выпить.
За рулем, да и вообще...

* * *

На обратном пути ему показалось, что за Машиным (Мерседесом) следят.
Алексей сделал несколько крутых поворотов.
Проверился.
Ничего определенного.
Показалось или отстали?
Маша молчала, не спрашивала ни о чем.
Когда они въехали под арку, во двор, было уже полвторого ночи.
Алексей остановил машину и заглушил мотор.
Радио продолжало играть, на панели радиоприемника мигали крохотные разноцветные огоньки.
Почувствовал, как от возбуждения его бьет мелкая дрожь.
Во рту пересохло.
Как у мальчишки, который собирается поцеловаться первый раз.
Стыдно, но ничего поделать с собой он не мог.
Маша сидела рядом, по-прежнему молча, сложив руки на коленях, смотрела перед собой.
Надо было притянуть ее к себе, что-то сказать, на худой конец.
Алексей не мог себя к этому принудить.
Потом он осторожно взял ее руку в свою. Рука была маленькая и теплая. И тоже дрожала. Женщина повернулась к нему так поспешно, что Алексей, вздрогнув, убрал руку.
Они молчали.
Наконец, Маша заговорила.
-- Хочешь чаю? -- Голос у нее был низкий и хриплый.
Алексей поспешно сглотнул.
-- Да, хочу.
Маша взялась за ручку дверцы. Алексей опомнился.
-- Подожди.
Он внимательно оглядел двор, потом вылез из машины и, прикрываясь (Мерседесом), осмотрел огромную стену дома, поблескивающую квадратами закрытых окон. Все они были плотно закрыты. Во дворе пусто.
-- Пошли.
В подъезде тоже было пусто.
Пока она отпирала дверь, Алексей стоял у нее за спиной, внимательно прислушиваясь, потом оттер ее плечом и первым вошел в квартиру.
-- Что-то случилось? -- Не выдержала она, наконец.
-- Наверное, показалось, но я был обеспокоен.
-- Но теперь все в порядке?
-- Да.
-- Слава богу!
Она стояла в дверях, лицом к нему, словно он был хозяин, а она гостья. Потом медленно повернулась. Защелкнула замок. Осторожно, стараясь не коснуться плеч, он принял шубу.
-- Иди в комнату. Сейчас будет чай.
Но он прошел за ней на кухню, смотрел, не отрываясь, как она движется, быстрыми плавными движениями ставит на поднос чашки, сахарницу, печенье в фарфоровой вазочке. Тонкие блюдечки для варенья.
Электрочайник забулькал.
Алексей снял его с подставки.
Маша, до этого момента избегавшая его взгляда, коротко посмотрела ему в глаза.
Глаза у нее были огромные, темно-синие, того особого цвета, который бывает в разгар лета у высоких грозовых туч, и казались испуганными.
Она забрала кипяток, сполоснула заварочный чайник и бросила в него чайные листья из большой фарфоровой вазы с плотной крышкой.
На крышке скалился вычурный крылатый змей.
Накрыла заварник большой ватной куклой.
-- Пойдем!
Алексей взял поднос.
-- Почему ты молчишь?!
-- Я...
Она махнула рукой и пошла в комнату.
Алексей глотнул чаю и ему стало легче. По крайней мере, в горле так не сохло.
Маша села поодаль, чуть повернувшись к нему. Короткая юбка задралась очень высоко.
Ну что тут такого, успокаивал он себя, она женщина, а я мужчина,... если надо причину....
Но понимал, что на самом деле все не так просто.
А как?
А так!
Она закинула ногу за ногу, потом перехватила его взгляд и встала.
-- Хочешь выпить?
Не дожидаясь ответа, прошла на кухню и через минуту вернулась.
В руках у нее была бутылка французского коньяка и коньячные высокие бокалы.
-- Налей нам. Выпьем за нас с тобой! Хорошо?
-- За тебя. -- Алексей поднял бокал и глотнул. Маша выпила сразу все.
Он поставил бокал и взял ее руки в свои.
Она не сопротивлялась, но и не сделала движения навстречу. Губы были холодными, и поцелуй получился почти невинным. Потом она высвободила одну руку и сказала.
-- Пойдем!
Кровать в спальне была уже разобрана. Алексей наклонился и легким движением оторвал ее от пола. Тонкие руки обвили его шею, и на этот раз поцелуй получился уже настоящим.
-- Пусти, -- сказала она. -- Я пойду на минуту в ванную, ложись.
Выключила верхний свет и ускользнула.
В спальне было тепло, почти жарко, в углу светился огонек на электроконвекторе, но простыни оказались холодными и Алексей прижал к подушке разгоряченный лоб.
Оглянулся.
Маша в прозрачном пеньюаре стояла рядом и тело ее, стройное и гибкое, без малейшего изъяна, в мягком желтом свете ночника казалось прекрасной статуей, отлитой из чистого золота.
-- Я тебе нравлюсь? -- спросила она совершенно серьезно, без тени кокетства.
-- Ты как богиня...
Она наклонилась над ним и они поцеловались, снова и снова. Глаза Алексея застилала багровая пелена. Никогда в жизни он не желал так страстно. Никогда даже не подозревал, что можно так желать. Руки его скользнули вверх по упругим бедрам, наполнились округлым, нежным...
Маша покорно и мягко прижималась к нему, целовала, гладила плечи.
Потом они перевернулись.
Алексей не помнил себя... кажется, он стонал.
Все кончилось очень быстро и сразу, еще когда кровь шумела в ушах, он понял, что что-то не так...
Она лежала молча, совершенно неподвижно, плотно закрыв глаза и судорожно сжав напряженные колени.
Алексей откатился в сторону.
-- Машенька, любовь моя, -- прошептал он, -- я что-то не то сделал, прости меня!
Она открыла глаза.
Медленно провела ладонью по его щеке.
Вздохнула.
-- Дело не в тебе, дело во мне...
Потом отвернулась и заплакала.

* * *

Девочка Маша была веселая и живая, по мнению многих, особенно учителей, слишком живая.
Всегда готовая на похождения и проказы.
Быстрая и легкая.
Человек дня, живущий разумом.
Смеющийся и всегда готовый поделиться смехом.
Из книг и рассказов она знала, конечно, что у жизни есть и другая темная сторона.
То место, где во тьме за пределами разума бродят чудовища.
Маша замолчала и отвернулась к стене.
-- Потом меня изнасиловали.
Двое парней сопляков из нашего класса.
Случайно.
Не знаю, может быть, я и в самом деле вела себя легкомысленно.
Но я и подумать не могла.
Ты понимаешь?
Алексей понимал. Он был милиционер, пусть уже бывший. Видел всякое.
-- Что они творили со мной...
По телу ее пробежала судорога и она заплакала.
Алексей осторожно погладил ее по плечу.
Маша вздрогнула.
Он отдернул руку.
-- Потом я боялась. Страшно боялась, понимаешь?
Юра ухаживал за мной долго, он очень мягкий, нежный. Недаром его женщины любят. Что-то ему удалось сделать... Потом родился сын. Стало еще лучше... Иногда мне казалось, что вот-вот...
Она снова заплакала...
-- Он не выдержал... Ему нужна была женщина, а не манекен. И Саше тоже...
И тебе!
Она рыдала в голос.
Алексей сходил на кухню и принес воды.
Наконец, нарыдавшись, заснула.
Во сне прижималась к нему всем телом, будто от холода, и иногда стонала тихо и жалобно.
Алексей спать не мог, ему было жарко и душно.
И стыдно.
Почему?
Этого он и сам толком не понимал.
Посмотрел на часы.
Три тридцать пять.
Высвободил руку, плавно и осторожно сполз с кровати. Тихо ступая по ковру, прошел в гостиную.
Чай был совсем холодный, Алексею хотелось горячего.
Огляделся в поисках розетки.
Трогать телевизор ему не хотелось.
Взял электрочайник и прошел на кухню.
Чайник вскипел очень быстро.
Задумавшийся Алексей этого не замечал.
Как это все...
Наконец, он тряхнул головой, отыскал в ближайшем шкафчике большую чашку, красную с черными кругами, под божью коровку, и, налив в нее почти доверху кипяток, отправился в гостиную за заваркой.
Шел он медленно и осторожно, стараясь не расплескать горячую воду, босиком, по толстой ковровой дорожке, которой был устлан паркет в коридоре.
Получалось бесшумно.
И был совершенно голый.
Это его спасло.
Потому что, свернув за поворот, он увидел в двух метрах от себя здоровенного мужика в сапогах, теплой куртке и с автоматом (Узи), израильского производства, в руках.
Впоследствии, вспоминая все это, Алексей винил в происшедшем только себя.
Двери квартиры были надежные, двойные. Наружные - из стального листа.
Оборудованные засовом и толстенной, с колодезную, сделанной на заказ цепочкой.
В прошлом году, когда Юрия Веселова похитили и семья жила на осадном положении, все эти железки были установлены под личным наблюдением охранявшего ее Дмитрия, сотрудника ЦРУ, проще говоря, американского шпиона, уроженца Украины.
Интеллигентного, симпатичного, очень несчастного человека.
Замки тоже были надежные, финские, и замки Маша защелкнула, но при наличии квалификации и опыта открыть можно любой замок.
Почти что любой.
А задвинуть засов она забыла.
От волнения.
И Алексей тоже забыл.
Человек с автоматом вздрогнул и полсекунды промедлил.
Он был готов почти ко всему, но зрелище совершенно голого человека с чашкой в руках его, видимо, поразило.
Алексею этой полусекунды хватило.
Дико закричав, он прыгнул вперед и вбок и выплеснул кипяток прямо в лицо убийце.
Громко, как в бочке, ударила автоматная очередь.
Она еще не успела закончиться, когда Алексей выбил одной рукой автомат и второй изо всех сил ударил стрелявшего по подбородку.
С грохотом, под курткой был, видимо, бронежилет, человек вылетел на лестничную площадку.
Алексей метнулся за ним.
Не успел.
Убийца сумел все-таки сгруппироваться, крутнулся на скользком мраморе, вскочил и, не разбирая дороги, вопя от боли, бросился вниз по лестнице.
Бежать за ним голышом Алексей не решился.
Вернулся обратно, задвинул засов и, схватив автомат, побежал к балкону, выходившему на улицу.
Черт подери!
Балкон был плотно закупорен.
Видимо, его не открывали даже летом.
Улица шумная, конечно...
Начинать откупоривать не стоило и пытаться, смыться успеют, сволочи.
Он опустил автомат, повернулся и увидел перед собой Машу.
Голая, маленькая, с трясущимися губами она стояла среди комнаты, прижав руки к груди.
-- Он, они хотели тебя у-убить?
-- Нас с тобой.
Закричав, женщина метнулась к нему, повисла на шее, плакала, целовала.
Алексей, отшвырнув автомат, поднял на руки теплое, нежное тело...

* * *

Проснулся ровно в одиннадцать, где-то, скорее всего за стенкой, мелодично били часы.
Маши рядом не было.
Воспоминания о том, что наступило потом, после того, как бросил автомат, были отрывочны...
Маша, которая обхватила его с неожиданной силой, целовала до боли в губах, до крови.
Шептала.
-- Возьми же меня, возьми, ну возьми, ну же я хочу этого, хочу!!!
Молча извивалась под ним, потом, в какой-то момент, когда Алексею уже казалось, что больше он не сможет, жалобно застонала.
Алексей остановился.
Тогда она закричала.
-- Нет, нет! Еще!
Вцепилась в плечи!
-- Пожалуйста, пожалуйста, о-о-о пожалуйста...
Алексей покраснел.
Закрыл глаза.
Казалось, что даже вспоминать об этом неловко...
Снова открыл.
В дверях стояла Маша. Умытая, причесанная, в длинном, глухо застегнутом халате.
Вкусно запахло свежесмолотым кофе.
-- Завтрак в постели? Или сначала душ?
Алексей долго не отвечал.
Вглядывался в ее лицо.
Казалось, в нем ничего не изменилось.
Огромные синие глаза, нежные черты...
Наконец, она забеспокоилась.
-- С тобой все в порядке?
-- Наверное, нет. Я счастлив.
-- Я тоже. Это так непривычно.
Она отвернулась.
Тихо добавила.
-- И ненадолго.
После завтрака Алексей хотел позвонить Лилии Олеговне, но Маша его остановила.
-- Это будет наш день, мой и твой, ладно?
-- Но надо же меры принять... Могут еще раз попробовать!
Маша покачала головой.
-- Могут, но...
Мне кажется - пока мы тут взаперти, нам с тобой ничего не угрожает.
Алексей прошелся по комнате.
-- Дверь взрывать?
Там датчик специальный, еще Дима поставил, успеем меры принять.
Разве что из гранатомета в окно...
Он закрыл глаза, вспоминая расположение Машиного дома, проспекта...
-- Сложно, только с улицы и сложно... Надо точно знать, что мы с тобой в гостиной и...
Маша подошла сзади, обняла его за плечи.
-- Ну, значит, мы не будем заходить в гостиную, обойдемся, правда?

* * *

Лиля приехала на работу как обычно, около десяти.
Зайдя к себе в кабинет, тут было намного теплее, чем в остальном здании, рукоятка кондиционера раз и навсегда установлена на максимум, позвонила по внутреннему телефону в вестибюль.
-- Яворский пришел?
-- Нет еще, нет почему-то.
Милуются.
Собственно говоря, именно на это она и рассчитывала, но где-то в груди зашевелился противный маленький червячок.
Уж не ревную ли я?
Я, Лилия Сазонова, стараюсь добиться и ревную своего мелкого служащего!
Что делать!
Именно так и обстояло дело.
Позор, какой позор....
Усилием воли Лиля заставила себя вернуться к текущим делам.
Строительство крупного торгового центра недалеко от Тверской все больше овладевало ее мыслями.
Это был огромный проект, и по уровню капиталовложений, и по калибру властных структур, которые, так или иначе, предстояло привлечь на свою сторону.
Недавно ей в голову пришла оригинальная мысль, одним из инвесторов сделать достаточно солидную итальянскую фирму, фактически, через подставных лиц, принадлежавшую Сазонову.
Сегодня Лиля собиралась выяснить, удастся ли на эти, якобы иностранные, капиталовложения получить гарантии Московского правительства.
Она достала из сейфа нужные документы, разложила их перед собой.
Знала, что скоро увлечется работой и сможет выбросить из головы проклятые мысли, забыть о них, хотя бы до вечера.

* * *

Часа в два, когда она уже вернулась от (Энди) с обеда и собиралась ехать в мэрию, позвонила Ира.
-- Тут женщина какая-то звонит, разыскивает Яворского. Представилась как Алла Семеновна.
Говорит, срочное дело, личное.
(Пошли ее...)
Хотела ответить Лиля, настроение у нее весь день падало и к этому моменту было хуже некуда.
Сдержалась.
-- Пусть подождет!
Она включила компьютер, вызвала специальную программу, в которую, так или иначе, заносились все люди {имена, отчества, анкетные данные, а в отдельные файлы особенности характера и компромат}, контактировавшие с организацией Сазонова или попадавшие в поле ее зрения.
Через несколько секунд машина отобрала несколько человек, Алла Семеновна - сочетание не очень редкое, но и не такое уж распространенное.
Лиля быстро просмотрела данные на экране.
-- Спроси, ее фамилия Долинина?
-- Говорит, да!
-- Соедини с...
Лиля уже щелкала клавишами, отыскивая Машин телефон. Нашла. Продиктовала.
Приказала.
-- Поставь разговор на запись, и сразу же мне сюда передавай на компьютер. И пленку пусть принесут тоже. Давай!
Разговор этот подслушивали также сотрудники Багрова, и люди маленького рыжего урода, с утра снова установившие слежку за Аллой Семеновной.
Ничего интересного они не услышали.
-- Валика надо навестить! -- Сказала Алла Семеновна. -- Наташе звонила, говорит, хуже стало.
Алексей обеспокоился сразу.
-- Я сейчас жене позвоню, пусть посоветует консультанта, может быть, все-таки гематома внутричерепная, не дай бог, может быть, томографию надо сделать... ты откуда звонишь?
-- Я из дома, но сейчас должна выйти, тут рядом к приятельнице.
-- Давай, я сейчас всем этим займусь, а ты...
-- А я зайду к тебе на работу часа через полтора, ладно? Или лучше через час.
Вместе и поедем.
Алла Семеновна повесила трубку.
Звонила она из дома и была уверена - телефон прослушивается.
Ну послушайте, послушайте, ублюдки!
Несколько часов назад в дверь позвонили.
Алла сидела за компьютером, маленьким, старым, еще даже экран черно-белый, но хорошо хоть такой есть, печатала различные бумажки, до которых в обычное время просто не доходили руки.
Выводила на принтере.
Посмотрела в глазок.
Ютанов.
Спрятала пистолет в карман халата.
-- Боже мой, в каком ты виде!
-- Я-я-я дд-а, выпил немного. Можно, я зайду?
-- Зайди, черт с тобой!
Заперла за ним дверь.
-- Я идиот!
Сообщил подполковник.
-- Заметно.
Алла Семеновна не любила пьяных.
Ютанов не слушал.
-- Круглый идиот! А знаешь, почему?
-- Пошли в комнату, там расскажешь.
Впрочем, хлопот с ним было немного.
Сел на диван и почти что сразу заснул.
Сказались две подряд бессонные ночи.
Алла Семеновна вздохнула, принесла подушку, сняла с подполковника ботинки и, пристроив его поудобнее, снова занялась своими документами.
История, которую Ютанов рассказал, немного отоспавшись и прихлебывая крепчайший кофе, была совершенно обычной.
Предсказуемой очень легко.
В сущности, случилось то, что и должно было случиться.
Услышь Ютанов такую историю о ком-либо другом, не удивился бы ничуть, сказал бы, пожав плечами, что-то вроде: (А чего бы ты хотел, друг мой? Такова жизнь).
И сразу же выкинул бы рассказ из головы.
Своих неприятностей хватает.
На этот раз обычная история приключилась с ним.
Получив в свои руки такую интересную возможность, заполучить для ФСБ огромное количество алмазов, нигде к тому же не учтенных, Ютанов сразу понял, какие перспективы тут открываются.
Особенно в год президентских выборов.
Пошел непосредственно к директору и получил полную свободу действий.
Старался изо всех сил.
Само собой разумеется, что рассчитывал и на соответствующее вознаграждение.
Полковничьи звезды и повышение по службе. Это как минимум. И попасть на глаза высшему начальству.
Самому высшему!
Увы.
Точно так же, как в Москве, ни с чем не считаясь, конкурировали различные разведслужбы, в самой ФСБ, гигантской и плохо управляемой организации, конкурировали различные группы и кланы сотрудников.
Особенной, даже не активностью, а наглостью отличались сторонники и ставленники нынешнего директора.
Иллюзий относительно его способности долго продержаться у руководства они не строили и старались урвать все возможное за то короткое время, на которое кормушка оказалась у них в руках.
Пока Ютанов прочесывал Москву, не спал ночами, собирал информацию, выслеживал чеченцев, штурмовал дачу, на которой они базировались - делал тяжелую и грязную работу, которая неизвестно чем еще могла закончиться, эти люди помалкивали.
Когда же к утру работа была, в основном, закончена, пошли к директору и уговорили его Ютанова от дела отстранить.
-- Нормально?
Нет, ты мне скажи, нормально!?
Теперь эти лизоблюды долбаные все и получат.
А нам с тобой вот, фига!
В этот момент Ютанов искренне думал, что окончись все дело успешно, поделился бы с Аллой и успехом и деньгами.
Алла Семеновна поморщилась и выключила компьютер.
-- Возьми себя в руки!
Несколько секунд смотрела ему в глаза.
Ютанов молчал. Наконец, опустил взгляд, заерзал.
Допил кофе и поставил чашку на письменный стол.
-- Уже взял. И что?
-- Иди в ванную и почисти зубы...
С тобой же целоваться невозможно.
От неожиданности Ютанов встал покорно и поплелся в ванную.
Через пару минут, когда вернулся обратно, Алла Семеновна уже все решила, по крайней мере, для себя.
Достала из стола несколько листов бумаги, написала на первом.
(Что рассказал Юрьев?)
Ютанов прочел, внимательно посмотрел на нее и взял авторучку.
(Пока ничего, был без сознания всю ночь. Ранение не очень тяжелое, но потерял много крови, да и человек немолодой уже. Им сейчас врачи занимаются. Считают, что допрашивать можно будет завтра. Ну и что?)
(Где он?)
Написала Алла.
(На базе небольшой конспиративной, в Подмосковье.)
(Почему не в Лефортово?)
Ютанов пожал плечами. Написал.
(Мало ли что?)
Эта фраза (мало ли что) означала, что Юрьева, возможно, придется пытать, а после того, как даст показания и их достоверность будет подтверждена - ликвидировать.
В наши дни с заключенным, официально зарегистрированным в Лефортовской тюрьме, проделать все это достаточно сложно.
Если не достоверные сведения, то слухи просочатся непременно.
Газеты начнут копать.
Алла Семеновна кивнула.
Идея, мелькнувшая у нее сразу же, как только Ютанов закончил свой рассказ, обретала реальные черты.

* * *

Переезд Алексея из Машиной квартиры в здание АО (Русь) вылился в грандиозную операцию Жениных боевиков.
Два из них остались в квартире охранять Машу, а восьмеро с автоматами и портативными радиостанциями, на двух машинах и пешком болтались по проспекту, пока он выходил из подъезда и садился в машину к Ире.
На самом деле опасности никакой не было.
Ликвидировать Алексея вчера вечером, даже толком не зная, кто он такой, приказал сгоряча Ютанов.
К счастью, исполнители оказались неопытными и операцию завалили.
Утром, когда его отстранили от дела, он этот приказ среди прочих, отданных конфиденциально, отменил.
Алла Семеновна уже ждала в приемной.
Она прошла за ним в кабинет, достала из кармана сложенный листок бумаги и сунула ему под нос.
(Где тут можно поговорить?)
Было написано на листке.

* * *

Поговорить можно было тут же, на третьем этаже, в зальце со стеклянной крышей.
На длинном кожаном диване.
Рядом с собой Алексей положил для гарантии включенный магнитофон, первый концерт Чайковского.
Музыка Алексею нравилась, кроме того, из опыта, было известно, что отсеять этот концерт от разговора, на пленке практически невозможно.
Разве что найти именно эту запись.
Но запись была очень редкая.
Когда музыка зазвучала, Алла Семеновна вздохнула глубоко.
Вздохнула и проглотила комок, стоявший в горле.
Было страшно и очень хотелось заплакать.
Но плакать было некогда.
Примерно так же она чувствовала себя десять лет назад, решившись на первый в своей жизни и пока что, {тьфу-тьфу, чтоб не сглазить}, единственный аборт.
-- Залезайте на кресло!
Сказала ей высокая толстая врачиха.
Медсестра на столике рядом перебирала стерильными руками в желтых от йода перчатках маленькие, острые, холодно поблескивающие железки.
За окном в радостном утреннем свете размахивали зеленью высокие тополя.
Было ясно, сейчас, вот сейчас, эти железки пустят в ход и от нее отрежут что-то живое.
Отрежут и выбросят в мусор какую-то часть ее самой.
И прежней Аллочки уже не будет.
Никогда не будет.
-- Алеша.
Очень тихо сказала она.
-- Ну вот, я знаю, где находится Юрьев, место, план, систему охраны...
Все!

* * *

Деды верили.
Верили во все подряд.
В свободу, в равенство, в мудрость и справедливость вождей.
Потом, когда вдруг выяснялось, что мудрости и справедливости нет и в помине, свобода ограничивается возможностью строем идти вперед {шаг вправо, шаг влево, считается побег}, а равенства вообще не существует, даже в мисках с баландой, деды бывали ошеломлены.
Некоторые стрелялись.
Выжившие старались изо всех сил забыть открывшуюся им правду.
До бесконечности твердили идиотские лозунги.
Твердили не для постороннего даже уха.
Для себя!
Отцы, те не верили уже ни во что.
Лгали всем вокруг и самим себе, и одной половиной души знали, что это ложь.
Второй половиной привыкли чувствовать, что за этой ложью что-то есть, какая-то высшая необходимость.
Но первой половиной знали, что и это чувство -- тоже вранье.
Потом, наконец, появились внуки.
Эти старались помалкивать.
Старались что-то делать полезное, хотя бы по мелочам.
Или уж вообще ничего не делать.
Уходили в дворники и ночные сторожа.
Другие уходили в себя, как в раковину.
Среди всеобщего воровства и пьянства старались сохраниться в чистоте.
Для чего?
Неизвестно!
В восемьдесят восьмом раковины приоткрылись.
В девяносто первом открылись совсем.
Наступила свобода.
Пиршество.
Потом похмелье.
Потом оказалось, что все благие порывы и высокие слова нужны были только лишь для того, чтобы слегка обновить списки допущенных к кормушке.
И больше ни для чего.
И все.
Стоило ли к чему-то вообще стремиться, если результаты стремлений будут такими?
Тогда люди-моллюски оглянулись назад и обнаружили, что раковины, в которой они прятали свою драгоценную жемчужину, свою живую душу, больше нет.
Спрятаться некуда.
Надо жить.
В дерьме.
А зачем?

* * *

Алла Семеновна устала.
Она работала честно, была хорошим следователем, умным и инициативным, умело распутывала сложные дела, но...
Как-то так получалось, что настоящие преступники, те, кто воровал миллионами, а потом и миллиардами, те, кто ПРИКАЗЫВАЛ убивать, всегда оказывались недосягаемы.
При новом режиме круг этих, недосягаемых, даже расширился, наглость их выросла во много раз.
(Закон - это паутина), с горькой усмешкой повторяла она сентенцию из книги Рабле, (маленькие мухи в ней запутываются, а большие пролетают насквозь).
За улыбкой скрывалась усталость.
Если так, если закон таков, то какой же смысл ему служить?
Она хотела разбогатеть.
Разбогатеть и уехать их этого дерьма.
Куда-нибудь, где люди рождаются людьми, живут, как люди, и после смерти, оплакиваемые родственниками и друзьями, успокаиваются на просторном и зеленом кладбище, будучи совершенно уверены, что ни через десять, ни через двадцать, ни через сто лет, никому не придет в голову устроить на месте кладбища городскую свалку или площадку для выгула собак.
Уехать.
Она и мужа, к которому была уже много лет равнодушна, терпела из-за того, что надеялась, пусть и слабо, на его деловые способности.
Муж занимался бизнесом.
Но бизнес не шел.
В некоторые месяцы он зарабатывал прилично.
В другие - оставался в нуле или даже в проигрыше.
На жизнь более или менее хватало.
Не больше.
Уехать просто так, в чем стоишь?
Начать жизнь сначала, с нуля.
Мыть полы и ухаживать за маразматиками в доме престарелых...
Она не чувствовала в себе нужного количества сил.
И, кроме того, были еще престарелые родители, о которых она должна была заботиться, которых невозможно было ни бросить в Москве, ни взять с собой в нищету и неизвестность.
Нет.
Уезжать можно было только с деньгами, хотя бы на первое время.
Но деньги не появлялись.
А годы, немногие отпущенные человеку для радости и любви, годы последней молодости уходили один за другим.
Сегодня, когда Ютанов, проспавшись, принялся жаловаться на судьбу, она сразу поняла.
Вот информация, которая стоит достаточно дорого и, это главное, такая, которую можно продать.
Информация, за которую можно выручить кучу денег, приходила ей в руки и раньше.
Нечасто, но приходила.
Однако!
Вероятность того, что вместо денег с ней расплатятся автоматной очередью, превосходила все разумные пределы.
Сегодня она могла предложить информацию Яворскому, человеку, одному из немногих на этой земле, которому доверяла.
Убедить Ютанова оказалось непросто, но, в сущности, это было делом техники. Тем более, что ему ведь и самому очень хотелось, чтобы его убедили.
-- Допустим, -- говорил, точнее говоря, писал на бумаге подполковник. -- Яворскому можно верить и мы с тобой заработаем кучу денег.
А потом меня вычислят и пристрелят, и тебя заодно.
Он полусидел в постели, подложив под спину две подушки, утомленный и донельзя довольный самим собой {Алла старалась изо всех сил, сегодня был ее день}, писал, подложив большой плоский бювар.
Алла сидела рядом, скрестив ноги по-турецки и закутавшись в одеяло.
-- Все свалим на чеченов, ты их людей уничтожил, теперь они жаждут мести.
Логично?
-- Логично, но как это сделать?
-- Придумаем, прямо сейчас!
Ты их перестрелял, информаторы у них хорошие, боевиков хватает.
Главное, придумать какой-то чеченский след.
Ютанов слегка покачал головой.
Алла смотрела на него искоса, но внимательно.
-- Можешь себе представить, какие морды будут у всех этих недоносков, начиная с директора?
Ютанов сомневался, но глаза блеснули.
Но сомневался.
Однако Алла Семеновна была опытным следователем.
Согласится. Поломается и согласится, в конце концов.
Сам же этого хочет.

* * *

-- Значит так, ты мне предлагаешь устроить налет на базу ФСБ и выкрасть Юрьева. Так?
-- Ну да, но у тебя будут все козыри на руках.
Алексей отмахнулся, встал, прошелся вдоль длинного кожаного дивана.
-- Я и сам хочу, не все от меня зависит.
Подожди тут, я пойду поговорю с Лилей.
Лиля колебалась тоже.
Сазонов после обеда почувствовал себя плохо и прилег отдохнуть.
Будить его не хотелось.
Вроде бы операцию он одобрил.
Вроде бы.
Но налет на ФСБ?!
Наконец, она вызвала Акатова и Аллу Семеновну в специальную комнату для совещаний.
Комната не имела окон и была защищена от подслушивания всеми мыслимыми и немыслимыми способами.
-- Начнем с оплаты ваших услуг. Если я приму окончательное решение о проведении операции, вы получите шесть процентов от суммы чистой прибыли.
Причем, я ни при каких обстоятельствах не желаю иметь дела с кем-либо, кроме вас.
Ваши друзья - это ваши друзья, как вы и что поделите - ваше дело.
Согласны?
Если да, то я хотела бы выслушать ваши соображения.
Голос у Лилии Олеговны был, как всегда, мягкий, нежный.
Но смотрела внимательно.
-- Конечно.
Алла наклонила голову и слегка улыбнулась.
Даже не улыбка, а намек на нее.
Говорила тихо, но твердо.
-- Первое:
В нашем распоряжении план базы, схема охраны, даже индивидуальные характеристики на персонал. Это, несомненно, облегчает атаку.
Второе:
Нами разработана дополнительная операция, позволяющая представить этот налет, как проведенный чеченскими боевиками.
И третье:
Расследование, скорее всего, будет поручено... моим друзьям. Согласитесь, что при таких обстоятельствах... истинных виновников найти не удастся.
Лиля бросила взгляд на Акатова.
Акатов, полуприкрыв глаза, развалился в кресле.
Слегка поджала губы.
-- Очень хорошо, кто-то хочет сказать еще что-нибудь?
Женя?
Акатов позу не изменил, но глаза открыл.
-- До сих пор я ничего не слышал о предполагаемых доходах.
Вы, Алла Семеновна, во сколько оцениваете свою долю?
Эти шесть процентов.
-- Миллиона три-четыре, долларов, естественно, это минимум.
Акатов пошевелился слегка.
-- На чем основана ваша оценка?
-- Как удалось выяснить моим друзьям, покойный Рзаев вложил за последнее время пять или шесть миллионов в различные фирмы тут, в России.
Имел также около восьми миллионов долларов в различных биржевых фондах и банковских сберегательных программах на Западе.
Это то, что удалось отыскать, но это, конечно, не все.
Если предположить, что это треть... А это, скорее всего, четверть, потому что Юрьев должен был иметь столько-же, и технические исполнители и, самое главное, есть еще минимум один важный соучастник... в Израиле, я в этом уверена.
Такую гору алмазов, ее же надо продать без шума!
Она оглянулась на Лилю.
Лиля кивнула.
-- Я думаю, тот человек в Израиле имел больше всего!
Алла перевела взгляд опять на Акатова.
-- Получается, что речь идет о шестидесяти, ну, пятидесяти миллионах.
Как минимум!
Акатов кивнул.
-- Вы меня убедили. Теперь излагайте свои идеи, насчет чеченцев.

* * *

В гараже компании возле своей обтекаемой, коричневой, как спелый каштан, японской машинки, переминалась с ноги на ногу Ира.
В углу возле (Тойоты) стояли оба Лилиных телохранителя, о чем-то спорили тихо. Старший помахал рукой и снова повернулся к напарнику.
-- Лилия Олеговна приказала мне и им, -- Ира кивнула в сторону (Тойоты), -- вас сопровождать и после развезти по домам. Беспокоится о вас.
Она пожала плечами.
-- А сама Лиля?
-- Поедет с отцом, он что-то совсем...
Ира вздохнула.
-- Садитесь, что ли.
Минут пять назад после короткого совещания Женя сказал.
-- В порядке, детали я доработаю. А сейчас вы, Алексей Иосифович, идите звоните своей жене и выезжайте за консультантом, невропатогом.
Через полчаса вы с Аллой Семеновной должны быть у этого, как его... Валентина.
Чему вы удивляетесь?
За вами следят, за Аллой Семеновной следят... Все должно идти обычным порядком....
По-научному это называется (операция прикрытия).
-- Я знаю. -- Согласился Алексей.

* * *

Солтанов был симпатичный смуглый парень, стройный, с черными и блестящими глазами, окруженными черными же, как смоль, ресницами такой удивительной длины, что ни одна девушка на факультете, даже с помощью специальной туши и даже после целого часа сидения перед зеркалом, не могла с ним сравниться.
Впрочем, девушек на физическом факультете МГУ, на котором учился Солтанов, было очень немного.
Звали его Махмуд, так горцы произносят имя пророка Мухаммед, в честь которого, а также в честь деда, седобородого, всеми уважаемого старика, парень был назван.
Учился он хорошо, как многие чеченцы, был талантлив, и, как все они, отличался упорством и настойчивым трудолюбием к любому делу, за которое бы ни взялся.
Учился хорошо и жил припеваючи в семье дяди со стороны отца, тоже Махмуда, и, естественно, тоже Солтанова, крупного и удачливого в делах торговца строевым лесом.
Парень Солтанов был добродушный, мягкий и за всю свою короткую жизнь не сделал никому и ничего плохого, разве что портил московских девушек, но девушки в Москве относятся к этому совсем не так, как в горах.
Многие из них, оказавшись вблизи высокого, с тонкой талией, красавца Махмуда, к тому же всегда вежливого и любезного, не то что были готовы на все, но и просто-таки выскакивали из платьев, от нетерпения.
Махмуд Солтанов не сделал никому ничего плохого, и если был виноват в чем-нибудь определенном, то только в том, что родился чеченцем.
Только в этом.
Да, может быть, в том еще, что семья его, отец, мать, семеро братьев и сестер, жила в райцентре Шали.
Следовательно, выражаясь языком доноса, Махмуд имел постоянные и устойчивые связи с районами Чечни, находящимися под контролем незаконных вооруженных формирований.
Отец, мать, куда деваться.
Россия вела против чеченского народа бесконечную войну, более или менее непонятную российским гражданам, и российское руководство, стараясь как-то оправдать ее в глазах своего собственного народа, не упускало случая подчеркнуть наличие в российских городах и особенно в Москве многочисленных чеченских бандитов, шпионов и террористов.
Постепенно люди, придумавшие этот пропагандистский трюк, сами в него поверили, стали требовать от ФСБ раскрытия чеченских заговоров и выявления кишевших у них в воображении дудаевских агентов.
Приказы не обсуждают.
Агентов было выявлено множество, благо и деньги на оперативную работу, в отличие от таких пустячных занятий, как образование и здравоохранение, отпускались регулярно.
Среди прочих агентов был выявлен Солтанов.
Арестовывать его не торопились.
Прокуратура, адвокат... Наконец, перспектива суда, на котором потребуются хоть какие-то доказательства...
Зато (оперативные действия), слежка, подслушивание, выявление связей шли вовсю.
Одна из девушек, с которой Солтанова удалось заснять {инфракрасной камерой, ночью, в дядином (Форде), за городом}, оказалось дочерью полковника, служившего в ХОЗУ МВД.
Находка!
Писались рапорты, составлялись справки, готовились обзоры.
Дело, заведенное на Солтанова в ФСБ, пухло от документов.
{На самом деле агенты Дудаева в Москве тоже были, но было их мало, да и обнаружить не удавалось.
По разным причинам, важнейшей из которых было то, что немногие квалифицированные контрразведчики, еще оставшиеся в ФСБ, от участия в этой (дерьмовой войне) старались воздерживаться.}
Зимой девяносто шестого года Солтанову кошмарно не повезло.
Ютанов со своими сотрудниками просматривал перед операцией все материалы на чеченское подполье, хранившиеся в компьютерах ФСБ.
Солтанов попался ему на глаза и запомнился потому, что дядя Махмуда жил на той же самой улице, на которой сам подполковник, но только на четной стороне. Совсем рядом.
Забавно, сказал он тогда, второй год напротив шпиона живу, и ничего.
Совсем чутье утерял.
И засмеялся при этом.
Надо отдать ему должное, стараясь держаться от (всего этого дерьма) подальше, Ютанов истинной цены (чеченскому подполью), созданному в бумагах ФСБ, не знал.
Подозревал, конечно, что там не все чисто, но чтобы совсем (из пальца)?!
Придумывая вместе с Аллой Семеновной способ создания (чеченского следа), он вспомнил фамилию и адрес Солтанова.
Судьба его была, таким образом, решена.

* * *

В полпятого вечера, как обычно, Солтанов возвращался домой.
Думал о чем-то своем.
Человека, который шел за ним от самого университета, невысокого, плотного, одетого в потертую теплую куртку и меховую шапку, ничем непримечательного, похожего на сотни и тысячи москвичей, он, естественно, не заметил.
Думал о чем-то своем, бесконечно далеком от контрразведки, организованной преступности, войны, президентских выборов и прочих вполне реальных, но, если подумать, совершенно противоестственных вещей, наполнявших столицу.
Размышлял о конформных отображениях, осуществляемых с помощью эллиптических функций.
Скорее всего.
Этому был посвящен семинар, который он посетил именно в тот день.
Последний семинар в последний день своей жизни.
Остановившись у киоска лотереи, неприметный человек в теплой куртке сделал вид, что закуривает, спрятавшись от ветра.
В руке у него, кроме сигареты, была маленькая коробочка радиостанции уоки-токи.
-- Пятый прошел, как поняли? -- Тихо сказал он.
Поняли хорошо.
Двое здоровяков с большим полосатым баулом в руках неторопливо двинулись вдоль длинного многоподъездного дома, стоявшего торцом к проспекту.
Когда Солтанов свернул с проспекта им навстречу, они как раз заходили в третий подъезд, именно тот, в котором жил Махмуд.
Доехали на лифте до последнего этажа и сразу же нажали кнопку спуска.
Время было рассчитано точно. Когда двери лифта раскрылись, Солтанов, стоявший перед ними, посторонился, вежливо пропуская здоровяков, выходивших навстречу.
Рукой в толстой рукавице с нашитым на ладони сложенным втрое куском сукна один из них зажал рот Махмуду, второй тренированным движением завернул обе руки назад.
Волоча за собой ошеломленного и не имеющего никакой возможности сопротивляться чеченца, они, действуя с согласованностью циркачей, выполняющих сотни раз отрепетированный номер, шагнули в лифт и тот, что шел впереди, одним коротким движением нажал кнопку десятого этажа.
Когда они снова спустились на первый этаж, один из них волок на спине огромный мешок.
Второй, поспешно забежав вперед, предупредительно приоткрыл дверь и быстрым шагом направился к грузовичку (Газель), стоявшему на противоположной стороне улицы, возле дома, в котором жил подполковник Ютанов.
Махмуда {это он, с тщательно заткнутым ртом, спеленутый, словно младенец, и привязанный к раскладной алюминиевой лесенке, ранее находившейся в бауле, не имеющий возможности даже пошевелиться, тем более, нанести себе какую-либо травму, лежал в мешке}, погрузили в кузов.
Неприметный человек в теплой куртке, ранее следивший за ним, уже сидел за рулем.
(Газель) резво взяла с места.
Радиостанция, лежавшая на сидении рядом с водителем, была достаточно мощной.
-- Шеф, -- сказал он, -- вся колбаса упакована и загружена, что дальше?
-- Не протухнет? -- Хохотнул Женя в динамике.
-- Ни в коем случае!
-- Ну, подъезжайте. Не торопясь. У вас еще полчаса в запасе.

* * *

С утра опять пошел снег, потом прекратился.
Стояли небывалые холода.
Морозный пар поднимался над извивающейся, стремительно мчащейся на северо-запад, почти непрерывной лентой разноцветных машин. Навстречу ему опускалось за покрытые сверкающим инеем леса слева от дороги огромное, совершенно красное солнце.
Четыре машины, (Жигули) разных годов выпуска, (Газель) и здоровенный МАЗ с кузовом, обтянутым толстым голубым чехлом, ничем не выделялись среди них.
Они мчались на северо-запад, казалось, совершенно независимо, каждая сама по себе.
Если и была между ними связь, то об этом знали только водители и пассажиры, квадратные, чем-то похожие друг на друга мужчины в бронежилетах, поддетых под удобные, не стесняющие движений куртки.
Все четыре машины были, конечно, крадеными.
Планировалось пять, но операция готовилась в спешке, пришлось угонять первое, что попадалось под руку, и на самом выезде из Москвы у одной из них забарахлил мотор.
Пришлось бросить.
Женины мальчики со страхом ожидали его реакции, но Женя, он ехал в последней машине с тонированными стеклами, был против обыкновения либерален.
-- Жаль, -- сказал он только, -- но хрен с ним, обойдемся.
С машиной, в которой он сидел, тоже была возня, искали долго, и в конце уже боялись, что не найдут, а Женя требовал тонированные стекла категорически.
-- Морда у меня слишком заметная.
В конце концов все уладилось.
Не доезжая Зеленограда, повернули налево.
Потом еще раз налево.
Теперь машины собрались вместе, ехали плотной колонной.
Дорога, окруженная высоченными елями, плавно изгибалась среди обочин, засыпанных глубоким снегом.
Тут, неподалеку, МАЗ притормозил.
Четыре человека, сидевшие в (Жигулях), выскочили наружу.
На головах под шапками уже были одеты вязаные шерстяные мешки с дырками для глаз и рта.
Коротким молниеносным броском взобрались на кузов, улеглись в прогибах заранее ослабленного брезента, воткнули в ткань, защелкнули, чтобы держаться, специальные скобы.
(Жигули) остались стоять на обочине.
Через два километра МАЗ, не снижая скорости, свернул под знак (въезд запрещен).
Тут дорога была уже совсем узкой, ели густо стояли справа и слева.
За поворотом, у КПП со шлагбаумом, махал рукой человек с автоматом.
Водитель открыл дверцу, так что стало видно, в кабине он один, размахивал накладной.
Спросил.
-- Вече нуль сорок четыре тридцать два - это тут?
-- Допустим, -- ответил человек с автоматом.
Второй вышел на крыльцо КПП.
-- Случилось что?
Выстрелы автоматов с глушителем хлопнули резко, но негромко, звуки затерялись среди сосен.
-- Гони!
Скомандовал стрелявший с крыши.
МАЗ заревел, снес шлагбаум, с ревом рванулся вперед.
Второй боевик, сидевший в кабине, он прятался за задним сидением, перекинул тело вперед, взвел автомат.
Женя приоткрыл заднюю дверцу, прислушивался, (Жигули) стояли за поворотом дороги. Услышав стрельбу, дверцу захлопнул.
Он не сказал ни слова, да это и не понадобилось.
Водитель лихо рванул с места на третьей передаче.
За ними с интервалом в полминуты двинулась (Газель).
На поляне, окруженный высоким забором, утопал в снегу большой двухэтажный дом.
Окна верхнего этажа зарешечены.
Уютный дым из кирпичных труб медленно поднимался в неподвижном воздухе.
МАЗ, ревущий мотором, словно рассерженный слон, снес ворота и в тот же миг один из боевиков, лежавших на крыше, выстрелил из гранатомета.
Граната пробила решетку на окне верхнего этажа {третьем слева, там, где узел связи}, из выбитого окна рвануло тугое желтое пламя.
Вторая граната сорвала решетку на соседнем окне.
Человек, сидевший рядом с водителем, уже успел опустить ветровое стекло возле себя.
Выстрелом из гранатомета он высадил входную дверь и теперь короткими очередями стрелял в окно, возле которого водитель остановил машину.
Люди на крыше вскакивали и, извернувшись, без разбега прыгали в выбитые окна второго этажа.
-- Быстрее, быстрее, связь ищите, -- кричал с кавказским акцентом, распоряжался, изображал из себя командира, высоченный молодой парень.
Сам он не стрелял, только кричал, пару раз матюкнулся на непонятном языке, такой получил приказ.
Это была идея Лилии Олеговны.
В дополнение к той, которую предложил Ютанов.
Три часа назад она вызвала парня, звали его Русланом и он занимал в иерархии Сазоновской организации очень незавидное положение, к себе.
Нашла его Лиля с помощью компьютера, в базе данных содержавшей личные дела работников компании.
-- Мы тут в организации, как одна семья, в сущности, это так. -- Говорила Лиля самым нежным из своих голосков.
-- Ты будешь мне верно служить... станешь моим человеком, если захочешь, конечно...
Захочешь?
Руслан робел.
Он и в центральной конторе фирмы ни разу не бывал, а разговаривать с дочкой директора, о которой в организации ходили легенды...
-- Захочешь?
Повторила Лиля.
Руслан с усилием проглотил слюну.
-- Конечно.
-- Ты ведь в Баку вырос, можешь говорить с кавказским выговором?
-- Я и азербайджанским свободно владею, и лезгинским.
-- Хорошо. Говорить по-русски, с кавказским акцентом и несколько раз выругаться по-лезгински. Сумеешь?
-- Конечно.
-- Тогда иди к Жене, он тебе все объяснит.
Женя был краток.
Сказал, оглядев парня с головы до ног.
-- Люди, которые служат Олегу Юрьевичу под моей командой, служат хорошо и верно.
И тогда у них есть все!
Деньги, бабы, любая помощь и забота, которая потребуется!
Иначе...
Он провел рукой по горлу.
-- Понял?
-- Да.
-- Тогда пошли на инструктаж. Ты где в армии служил?
-- Морская пехота. Снайпер.
-- Годится. Меньше, чем через минуту, все было кончено.
Мужчины, находившиеся в здании, убиты, Юрьев погружен на носилки, две медсестры, приставленные к нему, уложены на пол лицом вниз и тщательно связаны.
Двое Жениных подчиненных, орудуя огнетушителями, заливали дымящиеся обои в комнатах, куда угодили выстрелы гранатомета.
(Никакого пожара! -- Приказал Женя. -- Смотрите у меня. Пожар внимание привлекает.)
Двое других, крепко держа за руки, привели в здание Махмуда Солтанова.
Полузадохнувшийся в мешке, он не сопротивлялся, неуверенно переставлял ноги, голова моталась из стороны в сторону.
Женя уже разыскал подходящее оружие, (Калашников), который крепко сжимал двумя руками один из убитых.
Легко, одним рывком, поднял на ноги труп вместе с автоматом.
Тем временем боевики подтащили Махмуда, ухватив за плечи, подтянули вверх, чтобы стоял ровно.
Стараясь не смотреть в остановившиеся, застланные ужасом глаза, Женя спустил курок.
Прошил очередью сверху вниз от пупа до подбородка.
Боевики отпустили руки и убитый рухнул вниз лицом, заливая пол обильной кровью.
Женя посмотрел на часы.
-- С минуту пусть полежит и уходим!

* * *

Ближе к утру Ютанов, срочно вызванный на службу, осматривал в морге труп Махмуда Солтанова.
Труп нашли работники ГАИ в багажнике угнанной машины, которую преступники бросили недалеко от Белорусского вокзала.
Судя по всему, из-за неисправности в моторе, которую то ли не сумели обнаружить, то ли побоялись искать, нервы не выдержали.
-- Смотри, как распороли АКМом, -- сказал один из его помощников. -- Будто в атаку шел.
-- Ага, в атаку. -- Ютанов зевнул. -- Кровь на исследование криминалистам. Сравнить с той лужей в коридоре, знаете?
Помощник кивнул.
-- Пули, если найдете, на трассологическую экспертизу, сравнивать с нашими стволами, которые могли сегодня стрелять, сами знаете, где...
Он зевнул еще раз и потянулся.
-- Что за жизнь такая, третью ночь из-за этого Юрьева не сплю и когда еще придется.
Парня загримировать под живого, сфотографировать и показать по телевидению...
Может, кто и опознает.
Ютанова позвали к телефону.
В госпитале ФСБ бригада специалистов уже несколько часов возилась с насмерть перепуганными медсестрами.
Одну из них только что вывели из шока.
Вторая была покрепче, но толку от нее было мало.
Проснулась от взрывов, слышала стрельбу, в коридоре что-то гортанно кричали, потом огромный мужик в черной шерстяной маске выбил дверь, и, молча, сорвав ее с койки на пол, привязал к батарее отопления.
Вторая зато рассказала много интересного.
-- С кавказским акцентом, -- сказал Ютанов с сомнением, -- Ну-ну, а может, ей это со страху показалось.
Нашим русским бабам всюду чеченцы снятся, сам знаешь.
Подполковник медслужбы, он был среди экспертов старшим, он и звонил, настаивал на кавказцах.
Лингвистическая экспертиза показала, что слова, которые произнес командир, лично привязывая медсестру к кровати, были сказаны по-лезгински.
-- Что, неужели она эти слова запомнила?
-- Под гипнозом воспроизвела, придумать она их не могла, конечно.
По-лезгински!
-- Да, придумать по-лезгински, это конечно, это бы и мы с тобой не сумели...
Директор ФСБ, которому Ютанов докладывал в ту же ночь, переспросил.
-- Лезгины?
Кто такие лезгины?
При чем тут лезгины?
-- Народ такой.
Ютанов достал из папки справку, красиво отпечатанную на принтере.
-- Живут в Азербайджане и Дагестане.
Как раз на границе.
Некоторые горячие джигиты воевали в Абхазии вместе с Басаевым.
Замечены также вместе с ним во время похода на Буденновск.
Что касается парня, которого гаишники нашли, он был застрелен нашим человеком. Стопроцентно. Экспертиза показывает...
Директор его не слушал.
-- С Басаевым. -- Протянул он. -- С Басаевым...
У-у-у, черножопые, мало их там наши бомбят!
Длинно и изобретательно выругался.

* * *

Нападение Жениных боевиков Юрьев проспал.
Услышал грохот, выстрелы, крики, рядом отчаянно вопила медсестра, попытался сесть на кровати, голова кружилась от слабости, потом в комнату ворвались люди с черными лицами, сильные руки прижали его к кровати, одна из рук, державшая голову, зажимала глаза.
В руку вонзилась игла.
Очнулся он в полной темноте.
Руки шевелились, слушались, но поднять их к лицу не удавалось.
После нескольких секунд, когда он в испуге рвался и дергался, безуспешно и бессмысленно, понял.
Глаза тщательно заклеены черной лентой, а на руки надето что-то вроде смирительной рубашки.
Раньше ни чечены, ни те, кто отбил его у чеченов, кто это был { Кто? ФСБ, ГРУ, Служба охраны президента, еще какие-нибудь бандиты?}, он так и не понял, скрывать свои лица не считали нужным.
Эта перемена была единственной, что доказывало: нападение, которое он смутно помнил, не приснилось, произошло в реальности.
И, судя по всему, завершилось успешно.
Очень быстро Юрьев утратил представление о времени.
Люди, следившие за ним, постоянно молчали.
Казалось, они и звуков никаких не производили.
Юрьев догадался, что и уши у него закрыты специальными наушниками.
Ему делали какие-то уколы, видимо те, что надо, потому что, просыпаясь, он каждый раз чувствовал себя все лучше и лучше.
Несколько раз, сколько, он не помнил, ему помогли сходить в туалет.
Подумав, Юрьев пришел к выводу, что такое поведение похитителей - благоприятный признак.
Если бы собирались убить, то глаза не завязывали бы.
Зачем? Мертвецы показаний не дают!
Один раз, подняв с кровати, его посадили перед столом, на котором, судя по запаху, была еда.
Юрьев внезапно почувствовал страшный голод.
Даже до тошноты.
Его покормили.
Аккуратно, с ложечки, и даже не забывали промокать рот салфеткой.
Куриный бульон, отбивная с жареной картошкой и сладкий кофе со сливками.
Кормежка была явно не тюремной.
Потом с ушей что-то сняли.
В комнате было очень тихо, но Юрьев обостренным от долгой тишины слухом уловил доносившиеся откуда-то сзади звуки уличного движения.
Потом понял, скорее догадался, чем расслышал, в комнате кто-то есть.
-- Хотите сигарету?
Спросил человек.
-- Спасибо, я не курю.
-- Бросили, -- подтвердил невидимый собеседник, -- семь лет назад. Дочка настаивала. Даже на сеанс Кашпировского заставила пойти...
Ну, ладно, дело ваше. Если захотите, скажете.
Человек, сидевший напротив, закурил.
Неторопливо затянулся.
-- Давайте поговорим серьезно. Как взрослые люди. Речь идет об алмазах. Многое я уже знаю, остальное надеюсь узнать от вас.
Человек замолчал.
Курил.
Юрьев молчал тоже.
-- Рассмотрим альтернативу.
Снова заговорил невидимый собеседник.
-- Вариант первый:
Вы мне рассказываете все, что знаете. Честно.
Это, разумеется, само собой, потому что многое я уже знаю, а что именно мне неизвестно, вам догадаться будет затруднительно.
После этого вы некоторое время остаетесь тут.
В сравнительно комфортабельных условиях.
Потом укол, и вы приходите в себя за границей.
В Ужгороде. На набережной.
С чистым украинским паспортом и небольшой суммой денег в кармане.
Еще несколько часов - и вы в Словакии, как туда попасть, мы вас подробно проинструктируем, да, в общем, это и несложно в наши дни.
Из первого попавшегося города, Кошице, например, звоните в Канаду.
Дочка приезжает за вами.
Хэппи энд.
Юрьев несколько раз глубоко вздохнул.
-- А если?
Замолчал снова.
-- Если вы решите молчать, вы это имели в виду?
Невидимый собеседник вздохнул тоже.
-- Тогда вас сейчас же, немедленно, отведут в подвал и начнут пытать, будут колоть специальные наркотики, подключать ток к разным местам...
Когда все расскажете - пристрелят.
Если окажетесь уж слишком неуступчивым, постараемся привезти из Канады ваших внуков.
Конечно, это потребует времени, сил и денег, но, уж поверьте мне, все это у нас есть.
И силы, и деньги.
Он вздохнул еще раз.
-- Отобрать вас у ФСБ было сложнее.
-- Хорошо.
Юрьев постарался выпрямиться.
-- Какие у меня гарантии? Я вам все расскажу, а вы меня в расход, а?
Невидимый собеседник вздохнул совсем уж тяжело.
-- Степан Захарович, ну вы же взрослый человек, разумный... Ну какие я вам могу дать гарантии?
И главное.
Что вы теряете?
Допустим, вы мне не поверите.
Тогда уж точно умрете и смерть ваша будет очень тяжелой.
Он помолчал некоторое время.
-- Обычно в таких случаях говорят: (мол, подумайте, то-се...)
Я считаю, тут думать нечего, хотите вы жить или нет, решайте!
Только одно слово.
Да или нет.
-- Да.
-- Ну, тогда рассказывайте, сначала и поподробнее, магнитофон включен.

* * *

-- Хорошо старика расколол. -- Прокомментировал Женя Акатов. -- Видна сноровка.
Они сидели втроем в комнате для совещаний.
Показания Юрьева, уже распечатанные на принтере, лежали на столе.
Только

МИХАИЛ НЕМЕНОВ

Первая публикация - "Эксмо" Москва

в сети впервые

ГРЯЗЬ ЧИСТОЙ ВОДЫ

УБИЙСТВА

ГРЯЗЬ ЧИСТОЙ ВОДЫ

Часть 2

РАЗБОРКИ