Черные угловатые тени уменьшались на глазах.
В белом плаще с кровавым подбоем, в тщательно расправленной тоге, при легатских знаках различия и всех орденах, полученных за германскую кампанию, Понтий Пилат, пятый прокуратор Иудеи, утвердил свое могучее тело на резном табурете и приготовился ждать. Телевидение запаздывало.
Ничего не поделаешь.
Пока что от жары больше всего страдали пехотинцы второй когорты Молниеносного легиона, плотным двойным кольцом окружавшие Лысую гору, издали более всего походившую на человеческий череп.
Легионеры в начищенных панцирях неподвижно (знаменитая римская дисциплина) застыли, опираясь на копья, словно блистающие изваяния бога войны.
О том, что это живые люди, напоминали только ручейки пота, быстро высыхавшие на загорелых крестьянских лицах.
Набранные из арабов солдаты сирийской алы, охранявшие осужденных, спешились и прикрывались от солнца круглыми кавалерийскими щитами.
Становилось все жарче.
Сложенные из огромных золотистых камней стены и башни ненавидимого прокуратором Ерушалаима дрожали в знойном мареве, все более напоминая мираж.
Толпа зевак, собравшаяся поглазеть на редкое по нынешним временам событие, казнь на кресте, постепенно затихала.
Люди, еще недавно веселившиеся, жевавшие лепешки и сладости, купленные у пронзительно кричавших разносчиков и бойко заключавшие пари на осужденных, застывали на месте, переминаясь с ноги на ногу, будто придавленные беспощадным светилом.
Одни только продавцы воды еще двигались в этом скопище разноцветных плащей и накидок, целых и заплатанных, и просто рваных, с трудом удерживая на голове огромные, хоть и полуопустевшие кувшины.
Сам осужденный сидел на корточках, почти неподвижно, упершись взглядами в камень под ногами.
Понимал ли он происходящее?
О чем думал в эти, быстро, как вода, утекающие сквозь пальцы последние минуты жизни?
Тут же рядом, за редкой цепью арабов, грудой выцветшего тряпья сидели и стояли родственники, провожавшие преступника на казнь.
Одни только женщины.
Становилось все жарче.
Наконец они прибыли.
Приехали на двух здоровенных грузовиках с трейлерами на прицепе.
С огромными зелеными буквами на бортах.
Телевизионщики.
Разновозрастные мальчики и девочки в шортах и широких панамках. Засуетились, весело расставляя прожекторы и какие-то экраны.
Сразу бесцеремонно оттеснили и родственников, и даже кавалеристов.
Пилат еще выше поднял подбородок, стараясь не шевелить головой сглотнул вязкую от жажды слюну.
Масс-медиа, это было неизбежное зло.
Телевизионщики не обращали на него никакого внимания.
Вообще ни на кого.
Хлопотали, весело покрикивая.
Время от времени они забегали в прицеп, оборудованный холодильником, выносили оттуда маленькие, соблазнительно запотевшие бутылочки и банки.
Самый главный - высокий, худой, бритоголовый и тем похожий на египтянина - стоял под зонтом, поворачивался всем телом, зорко оглядывал панорамы из-под ладони, козырьком приставленной ко лбу.
Оператор - маленький толстячок в легкой белой фуражке - резво прохаживался между рядами стражи, то и дело щелкая крышкой экспонометра.
Наконец прожекторы вспыхнули, от чего жара еще более сгустилась, и оператор, последний раз щелкнув экспонометром, поднял кверху большой палец.
Режиссер с неожиданным сомнением покачал головой.
- Ну, начали, что ли…
Юноша с хлопушкой высоко поднял доску, на которой мелом было коряво выведено: “Распятие, дубль 1”
Прокуратор поднялся величаво и, расправив складки плаща, простер руку.
Слуги убрали табурет.
Палачи поволокли Сына Человеческого на крест.
Мальчишка-подмастерье, напутствуемый подзатыльником, метнулся за гвоздями.
Прожекторы шипели.
Жара сгущалась в неподвижном воздухе.
Палачи энергично орудовали молотками.
Распинаемый тихо стонал.
-- Отлично, -- заорал режиссер, -- ну просто хорошо! Массовка, массовка пошла. Давайте! Давайте же!!! --
Испуганные женщины в темных бесформенных одеждах, всхлипывая осторожно, двинулись к вершине холма.
-- Стоп!!! Стоп, я говорю! Левее! Левее, я вам говорю! -- Неожиданно громко заорал режиссер.
-- Мать!...
М-мать! Да мать же пропустите! --
Женщины сбились в кучу и оглядывались беспомощно.
Слезы оставляли глубокие борозды на их лицах, покрытых пылью.
-- Мать пропустите вперед! Ну! Бараны! Мать вперед - и пошли.
По одной.
И сдержанней! Сдержанней, я вам говорю! Поменьше этого… заламывания рук.
Поменьше, черт возьми!
Медленнее и сдержанная скорбь на лицах.Ну! --
Женщины неуверенно двинулись с места.
Оператор махнул рукой.
Режисер снова придвинул микрофон ко рту.
-- Ну все, ладно, хватит, все назад.
Назад! Бараны! Назад, я вам говорю!! Все по новой!!! --
Палачи, почти успевшие установить крест, тихо ругаясь на смеси русского и арабского языков, повалили его на землю.
Мальчишка-подмастерье, стоявший с открытым ртом (работу телевизионщиков, да еще так близко, он видел впервые в жизни), получил еще один подзатыльник и побежал за клещами.
Помреж вытирал обильный пот со лба.
-- Может не надо гвозди вытаскивать? -- Неуверенно спросил он.
-- Ладно, ладно! -- Рявкнул режиссер. -- У нас тут не детский утренник! Бараны! --
Солнце, равнодушное и горячее, начинало уже медленно опускаться.
Солдаты оттеснили женщин на прежнее место, и помреж, мешая латинский с арамейским, пытался с ними репетировать.
Прокуратор снова уселся на табурет.
Оператор советовался с режиссером.
-- Может с той вон стороны снимем? Зорко приглядываясь, они обошли Голгофу.
Мысль все больше нравилась.
-- Представляешь! Раскаленное солнце - и крест медленно поднимается на его фоне. --
Но режиссер сомневался. -- А это вот куда девать --
Он указал на стройку неподалеку, посредине которой торчал здоровенный башенный кран, чьи металлические потроха четко прорисовывались на фоне неба.
Оператор не успокаивался.
-- При монтаже уберем! Первый раз, что ли. Зато какой ракурс! --
-- Ракурс. Ракурс на мою голову. Ладно, -- режиссер махнул рукой -- попытка не пытка! --
Палачи закончили наконец вытаскивать гвозди.
Приговоренный не мог ровно стоять, покачивался все время на израненных ногах, и один из палачей, тот, что говорил по-русски, поддерживал его за плечо.
-- Ладненько! -- Махнул рукой режиссер, сзывая свой расползшийся в поисках тени отряд.
-- Дубль два. И это... -- он повернулся в сторону массовки, -- сдержанная скорбь! Б-бараны! --
Прокуратор величаво поднялся, и слуги опять убрали табурет...
* * *
Тени Иудейских гор все росли и росли, и накрыли наконец ненавидимый прокуратором город.
Жирная черная туча пришла со стороны Средиземного моря.
Настала ночь, ночь великой субботы.
И хлынул ливень, возможно последний в этом году.
И зажглись окна в домах, уютные и разноцветные.
И мерцали за стеклами свечи в серебряных подсвечниках, и собрались за праздничными столами мужчины и женщины с детьми, и главы семей благословили вино и хлеб...
И в Тальпиоте, в немногих открытых в эту ночь переполненных кабаках за шумными столиками пили те, кто праздника не признавал - христиане и атеисты, и римские офицеры, и журналисты, и телевизионщики разных компаний.
И прокуратор, одинокий как никогда, полулежал в беседке, за накрытым столом, прислушивался к шуму дождя, прихлебывал теплое красное вино, густое, как кровь.
В номере, арендованном агентством новостей, в роскошной гостинице на холме у въезда в город режиссер в последний раз просматривал отснятый и смонтированный материал, прежде чем отправить его по спутниковой связи в CNN.
В который уже раз крест на экране поднимался на фоне огромного, притушенного светофильтром солнца, глаза приговоренного мучительно поднимались к небу, и неподвижно лежала в пыли лишившаяся чувств мать в бесформенном балахоне.
-- Круто, ух, как круто.-- приговаривал режиссер, -- Давно я ничего такого не снимал.! --
* * *
Также и на Голгофе жара сменилась дождем, и бешеный ветер весенней бури погасил факелы, которыми полагалось по уставу освещать место казни, и проштрафившиеся (потому и назначили в этот собачий караул) солдаты третьей когорты, промокшие и замерзшие до нитки, сгрудившись под навесом смотрели, как палачи разыгрывают при свете маленькой лампадки одежду казненных.
И мать, тихонько пробравшаяся к кресту, не замечая дождя, всхлипывала безнадежно, обнимала колени умирающего сына.
Пропадали великолепные кадры.
Но, впрочем, к утреннему выпуску новостей на восточном побережье США они бы все равно не успели...
конец
М. Неменов 1992-2002
