Все права защищены © И. Герцкович и М. Гельфанд.
Данное художественное произведение распространяется в электронной форме с ведома и согласия владельцев авторских прав на некоммерческой основе, при условии сохранения целостности и неизменности текста, включая сохранение настоящего уведомления.
Любое коммерческое использование настоящего текста без ведома и прямого согласия владельцев авторских прав НЕ ДОПУСКАЕТСЯ.
По всем вопросам, связанным с коммерческим использованием текста, обращаться:
по тел. 03-5064592, 0546-949318, (в Израиле)
 или e-mail m_gelfand_2000@ yahoo.com

МИХАИЛ НЕМЕНОВ

В сети впервые

КОГДА СТРЕЛЯЮТ В СПИНУ

или семь дней из жизни майора Коренева.

Часть 1. Новый день и новые дела.
День первый. Четверг.

Плотные серые облака закрывали небо. Сыростью дышали стены домов и лужи на тротуарах. Но дождя еще не было и на улицах постепенно становилось светлее.
Город, раскинувшийся на холмах у великой реки, медленно вползал в новый день. Бесконечные пестрые ленты из разноцветных автомобилей ползли по мостам. Проглатывали и выплевывали плотную человеческую массу станции метрополитена. Дети шли в школу, взрослые - по делам, на работу, на заработки. Торопились на щедрые осенние базары все более многочисленные в наше время домохозяйки.
Изредка, мелкими группами и поодиночке, попадались в толпе люди в форме. Стояли по двое-трое у остановок транспорта, шли куда-то, по им одним известным делам. Другие - те, кто формы не носит, проходили и вовсе незамеченными, неотличимые от тысяч других низкооплачиваемых служащих, торопящихся попасть на работу. Милиция - те, кого многие боятся, мало кто уважает, практически никто не любит. Те, кто в меру сил и энтузиазма поддерживает в стране какой ни на есть порядок.
Новый день поздней осени одного из последних лет второго тысячелетия начинался для всех.
Новый день и новые дела.

* * *

Владимир Петрович Братухин, заведующий отделом маркетинга, так это теперь называется, крупного производственного объединения, очень спешил. Пять минут назад он дозвонился, наконец, до завода и узнал, что машина, которая должна была отвезти его на вокзал, поломалась по дороге. (Сам Братухин из-за плохого зрения машину не водил).
Машина проклятая поломалась, а встреча, на которую он опаздывал, была такая, что важнее не придумаешь.
Наконец-то, после стольких писем, звонков, факсов и прочих проволочек приезжали южные корейцы.
Наконец приезжали и, если повезет, если все на заводе им понравится, собирались заказать 230 станков.
Двести тридцать станков, господа!
И с оплатой не каким-либо занюханным бартером, не рублями, за которые после августа давали четыре цента за штуку, а скоро и вовсе, как говаривал Салтыков-Щедрин, в морду начнут давать.
Нет, господа, в СКВ будет оплата!
Опоздать на такую встречу - и можно было сразу, не заходя домой, идти на реку топиться.
Опоздать было никак невозможно, и Братухин, нервно глянув на часы, быстрым шагом направился к иномарке, стоявшей возле гаражей, углядев через стекло от самого подъезда, что за рулем кто-то есть.
Бросился в надежде, что водитель подвезет, не откажет человеку, оказавшемуся в отчаянном положении!
Шел быстро, почти бежал, по дороге осознавая постепенно, что с машиной этой, с водителем что то не так!
Стекла были закрыты, водитель действительно на месте, но... сидел как-то странно, словно задумался глубоко о чем-то, или даже дремал, и лицо... Братухин хотел уже постучать в стекло, но, поскользнувшись в крошечной лужице на асфальте, под ноги он, естественно, не смотрел, толкнулся в дверцу довольно сильно.
Толкнулся и в ту самую секунду, когда рука его еще двигалась к дверце, ясно увидел наконец лицо водителя с открытыми остановившимися глазами и понял, что тот никоим образом не спит, по крайней мере, от стука в стекло точно не проснется.
Человек за рулем был безусловно и совершенно мертв!
В первый момент из головы Братухина исчезли разом все мысли, ну абсолютно все. Совершенно пустая голова, казалось, даже зазвенела. В следующий же, правда, момент мысли нахлынули столь плотным потоком, что эта же самая несчастная братухинская голова чуть не лопнула. Мысли метались, перебивая одна другую, причем, все их перекрывала обида.
Почему именно ему выпала сомнительная честь найти труп?
И именно в тот момент, когда он катастрофически опаздывает.
Ну почему!
Постепенно из мысленной толчеи выделились три основные.
Первая - что надо позвонить в милицию.
Вторая - что, если он сейчас же вернется домой звонить, то точно опоздает на вокзал (при этом Владимир Петрович даже поежился).
Третья - что позвонить все-таки придется, потому что кто-нибудь мог видеть его возле машины и потом нужно будет объяснять, почему он не позвонил (при этом он не только поежился, но и вздрогнул, так как вдруг подумал, что при таком раскладе он может даже попасть в разряд подозреваемых).
Что делать - непонятно, но и медлить было невозможно.
С вокзала позвоню, если время будет, решил Братухин и мелкой рысцой, способом, совершенно нехарактерным для уважающего себя делового человека, бросился к воротам.
Машину Владимир Петрович, к счастью, поймал сразу и уже через десять минут стоял на привокзальной площади и смотрел на большие вокзальные часы. До прихода поезда оставалось семь минут, и он решил, наконец, исполнить свой гражданский долг.
Таксофонов на площади было много, но дозвониться по 02 удалось с третьей попытки - два предыдущих не работали.
Торопливо изложив помощнику дежурного факты и адрес, по которому эти факты находятся, Братухин, взглянув на часы, обнаружил, что нужный ему поезд уже должен подходить к платформе. Поэтому на естественный вопрос, кто он такой и каковы его координаты, отвечать не стал, сказал, что позвонит попозже, и повесил трубку.
Через минуту он уже был на платформе.
На том конце провода помощник дежурного, услышав в трубке короткие гудки, пожал плечами. Изрядное количество ложных вызовов составляло неотъемлемую и в то же время совершенно неизбежную особенность работы милиции. Вот и сейчас он подумал, что то ли еще один псих выискался, то ли шутник, каковых было еще больше, чем психов.
Сообщение, однако, было серьезным - труп все-таки. А голос говорившего не наводил на мысль ни о шутке, ни о приступе белой горячки. Голос, правда, слегка взволнованного и запыхавшегося, но солидного человека, не привыкшего болтать зря.
А вдруг, чем черт не шутит, это правда?
То, что неизвестный отказался представиться, милиционера не удивило. Свидетелем боится оказаться, время терять, дело знакомое. Да и опасно в наши дни свидетелем быть. Бывает, что ничего, а бывает, что очень и очень опасно.
Он вздохнул и повернулся к дежурному по городу, который тут же рядом закусывал на подоконнике, разложив на газете бутерброды и яблоки.
-- Анонимное сообщение о неопознанном трупе. -- Доложил "официальным" тоном. Дежурный с набитым ртом только кивнул в сторону микрофона.
Коль официальное сообщение было принято, доложено и зафиксировано, раздумывать становилось не о чем.
-- Группа немедленного реагирования из восьмого отдела на выезд.
Сказал дежурный в микрофон таким же официальным тоном.
-- Неопознанный труп в автомобиле БМВ, во дворе дома 36 по проспекту Первостроителей.
Дело завертелось.

Тюрьма.

Снилась тюрьма. На них, на заключенных, натаскивали служебную собаку, предназначенную, наверное, для конвойной службы.
Процедура была чрезвычайно проста.
Камеру за камерой, их вели на прогулку в маленький душный дворик, окруженный глухими стенами из старого, темно-вишневого кирпича. Вели по узкой и громкой железной лестнице, давно немытых, вонючих людей в засаленной одежде, полуголодных, унылых и злых, измотанных постоянной духотой невыносимо жаркого лета.
На все это.
На грязь, вонь, усталость, но больше всего на злобу и страх, а в тюрьме, как и кто там ни хорохорится, боятся практически все, на злобу и страх реагировала собака.
Она стояла на лестничной площадке, по команде "рядом", в полуметре от правого сапога проводника, молоденького белобрысого и конопатого солдатика внутренних войск с тонкой, детской еще шеей. Стояла, широко расставив ноги, натягивая короткий поводок, прикрепленный к широкому ошейнику, поджарая, серая, молодая красавица, поводя длинной изящной головой.
Первые дни стояла молча, поджав хвост, глубоко и часто втягивая носом тюремный дух, изредка жалобно повизгивая.
День за днем стояла, а люди все так же, молча, голова наклонена, руки за спиной, проходили по лестнице вниз. Идти старались как можно медленнее, коридор с выбитыми кое-где, глядевшими на север окнами, со свежим сквознячком, был единственным относительно прохладным местом между каменным, заасфальтированным, дышащим сухим жаром двориком для прогулок и влажной спертой вонью, которая в камере лишала их отдыха днем и ночью.
Собака, вначале напуганная происходящим, постепенно перестала скулить и поджимать хвост, потом, наконец, стала люто рычать и лаять, рваться с поводка, норовя добраться до зэков.
Еще через пару дней собаку убрали, сочли, видимо, готовой к работе.
Так было наяву, но во сне собака непонятным образом освобождалась, бесшумной серой молнией взлетала в воздух, норовя добраться до горла.
Андрей просыпался в холодном поту.
Кошмары у него начались еще в камере, начались тогда, когда понял, что все с ним происходящее не недоразумение, не дурной сон, который очень скоро закончится, а самая настоящая, другой долго, может быть, никогда, не будет, правда.
Что бы могло с ним после этого случиться, не познакомься он с Валентином Георгиевичем, он себе не представлял.
Но он познакомился. Выжил.
Аргунов посмотрел на часы. До подъема оставалось не более десяти минут. Сел на койке. Койка была почетная, угловая, свидетельствовавшая о высоком статусе владельца, спустил ноги на пол. Глубоко вздохнул.
Пахло сыростью, мокрыми окурками, немытым человеческим телом.
В тусклом свете начинающегося дня, с трудом пробивавшемся через редкие, грязноватые окна узкого бревенчатого барака, видны были двухъярусные кровати, застеленные темно-синими, в полутьме они казались черными, застиранными армейскими одеялами.
Кровати группами по четыре были расставлены вдоль узкого центрального прохода, многие из них пустовали. В лагере сейчас оставалось не более двух третей максимального списочного состава, а уж тут, в бараке, выбранном для себя самыми крутыми из зэков, в зоне их называли бурыми, была заполнена не более, чем половина коек.
Андрей снова посмотрел на часы. Часы были, между прочим, швейцарские, хотя и не из самых дорогих, но и не дешевые вовсе.
Часы в лагере носить не полагалось, но он, приближенный главвора, по-другому говоря - смотрящего, или, по старинному - пахана, на лагерные правила мог более или менее плевать, даже обязан был плевать.
Хотя бы иногда, для авторитета.
Тонкая золотая стрелка резво скакала по циферблату, отмеривая секунды, секунды последнего дня заключения. Наверное он, Андрей Викторович Аргунов, должен был бы испытывать по этому поводу волнение. Когда сердце бьется от радости и к горлу подступает. Когда руки дрожат в нетерпении, как у запойного пьяницы в ожидании рюмашки.
Аргунов не испытывал ничего.
Встал неторопливо, потянулся и медленным шагом направился в сторону умывальника. Долго плескал в лицо и на шею артезианской, очень холодной, если пить, ломило зубы, водой из крана.
Давно уже, почти с самого начала заключения, он ценил эти короткие минуты одиночества значительно больше, чем лишние десять минут сна.
К тому времени, когда над зоной завыла жутким своим голосом сирена, вырывая заключенных из тяжелого вязкого забытья, Аргунов, уже одетый в тщательно выглаженное, новенькое, черного цвета х/б, стоял у окна, глядя на узкую, сверкавшую на солнце ленту фьорда.
Справа, на причале завода технологической щепы, шевелились, несмотря на ранний час, портальные краны. Отправляли в Японию ценное сырье.
Отсюда, издалека и с высоты, они походили на тоненьких медлительных паучков.
Море и сопки, воля, и узкая полоска бетонного забора с колючей проволокой в самом низу окна, все это было видно только отсюда, из барака, стоявшего на горе, из-за этого, собственно говоря, "бурые"* его и выбрали.
БУРЫЕ, БУРЬЕ - заключенные, добившиеся в колонии привилегированного положения.
-- Любуешься?
Валентин Георгиевич, подошедший абсолютно бесшумно, как ходил всегда, с грацией опасного хищника, положил руку ему на плечо.
-- Сегодня там будешь!
Андрей пожал плечами.
Валентин Георгиевич смотрел на него с улыбкой, выражение лица для пахана совершенно нехарактерное. Все, что происходило и происходит в душе бывшего сокамерника, он видел почти так же ясно, как блистающую под утренним солнцем морскую воду.
Бывает, что в какой-то момент, незадолго до выхода на свободу, человек, особенно такой, которому выпало освобождаться в первый раз, перегорает. Вроде того, как летчик на войне, которому несколько раз отменяли вылет на опасное задание.
Еще неделю назад он с маниакальным нетерпением считал часы, не то, что дни, которые осталось сидеть, а сегодня ходит по зоне вялый и равнодушный, кажется, не столько желая выхода на свободу, сколько опасаясь его.
Впрочем, почему "кажется"?
Тут, "в зоне", жизнь, пусть и скотская, и рабская, и скудная, но привычная и знакомая до мелочей.
А там свобода!
Свобода, возможность думать и решать самому за себя...
Но ведь и необходимость!
Необходимость решать... и думать... и пенять на себя, если подумал неправильно!
Не этот ли ужасающий шок, переход от состояния неволи, пусть и не очень комфортной материально, а для многих, может быть, для большинства, и очень некомфортной, пускай некомфортной, но привычной, знакомой до мелочей, во всех подробностях предрешенной теми, кто сверху, переход от этого привычного рабства к свободе мучает многих и многих из нас до сих пор.
Все это Валентин Георгиевич мог бы подумать, будь он человеком, склонным к абстрактным философским размышлениям.
Валентин Георгиевич, однако, был человеком сугубо практического склада. На все на свете, все, что попадалось ему на глаза, все, до чего могли дотянуться его длинные руки, на вещи, на события, на людей, на все, короче говоря, смотрел он с точки зрения сугубо практической. С точки зрения выгоды.
С таким же весьма практическим интересом смотрел он и на Аргунова, когда тот, предпринимая отчаянные и все менее успешные попытки не сойти с ума, сидел на полу (самое прохладное место в камере), прислонившись к жесткой, впивающейся в спину каркасине железной двухъярусной койки.
Камера была переполнена. Не так, как соседние, где люди спали по очереди в две смены. Но переполнена, и перевести из нее "хотя бы человек десять", этого сделать тюремное начальство, как бы ни хотело оно угодить Валентину Георгиевичу, никак, ну никак, не могло. При всем уважении.
К деньгам его уважении, ежу понятно, не к нему самому. Уважение к богатым людям, людям, умеющим делать деньги, появилось в России, начало появляться, значительно позже.
Тюрьма, как и все тюрьмы во всех крупных городах, была переполнена под завязку.
Тогда казалось, что под завязку.
Потом, в середине девяностых, когда люди в камерах изоляторов временного содержания спали на кроватях в три смены, а те, чья смена прошла, должны были стоять, так как присесть было просто некуда, потом те времена, когда в камеру, рассчитанную на десять человек, заталкивали пятнадцать, те времена стали казаться не просто благополучными, а как-то даже слишком, нереально благополучными.
Чем-то вроде легенд о золотом веке.
Валентин Георгиевич в камере находился, разумеется, на привилегированном положении. Имел в своем распоряжении койку в нижнем ярусе возле самого окна, в форточку которого, пусть и прикрытую дощатым "намордником", проникала тонкая струйка свежего воздуха.
Да и в тюрьме он, известный в городе теневик, новичком не был.
Мучила скука.
Ожидая, пока оставшиеся на воле дружки найдут какую-нибудь управу на излишне ретивого сотрудника ОБХСС, он провел в предварительном заключении почти что год.
На допросах угрюмо отмалчивался, но где-то же хочется поговорить, душу отвести. Поговорить хотелось, а в сокамерники как назло попадалась всякая шваль, дубы, пригодные разве что для того, чтобы подать-принять.
Аргунов ему понравился. Понравился сразу, и по мере того, как Валентин Георгиевич к нему присматривался, нравился все больше и больше. Как его можно будет использовать, было пока еще неясно, но в том, что использовать будет возможно, и с немалой пользой, в этом Валентин Георгиевич не сомневался.
В конечном итоге так оно и произошло.

* * *

Парень был из Нигерии, из племени Ибу, совсем черный. Как шоколадка, которую рекламирует по телевизору излишне томная, вроде как травкой обкуренная, худая девица - "настоящий французский шоколад".
Оно и неудивительно, Нигерия по-английски значит "черная" страна, негритянская. Хотя, как рассказывал в прошлом году майор Лидин, побывавший по обмену аж в Лос-Анджелесе, они там у себя в Америке страшно обижаются, если их неграми называют, или цветными. Могут даже в суд подать, на компенсацию морального ущерба. Не говоря уже - по морде съездить. Хотя это же в Америке, в Америке могут обижаться, а в Нигерии гордиться, что-то он такое слышал по клубу кинопутешествий.
Коренев переступил с ноги на ногу и вздохнул. Набегался он за эти дни, да и вообще, в ногах правды нет. Но и сесть было совершенно некуда.
Красивый парень этот нигериец, высокий, стройный, лицо удлиненное с тонкими чертами. Звали его Николас, христианин, значит.
Был христианином.
В Россию приехал недавно, на врача собирался учиться. Сестра старшая училась уже два года в мединституте, а теперь родители решили и сына прислать, ума-разума набираться.
Не бедные родители были, по всему судя. Не самые богатые, конечно. Богатые отправили бы в Англию или в Штаты.
Три дня назад черт понес парня на поиски приключений, конкретно - клеить на остановке троллейбуса высокую крашеную блондинку. Если говорить честно, довольно страхолюдную блондинку. Судя по лексикону и повадкам, прожженную б....
Профессионалку. С русским языком у Николаса было еще очень слабо, поэтому он в качестве важнейшего аргумента использовал несколько пятидесятидолларовых бумажек, которые держал в руке.
Все это, а также последовавшие события видели, правда из окна и издалека, несколько студенток того же института. На следующий день, когда нигерийца начала искать его сестра, это сильно упростило дело.
Позавчера Коренев отыскал блондинку, а вчера с самого раннего утра лазил, следуя ее сбивчивым и довольно-таки бестолковым объяснениям, среди ивняка на противоположном берегу реки, лазил часа полтора до тех пор, пока не нашел парня.
Блондинка утверждала, что она совсем ни при чем. Ну, совсем ни при чем, в натуре! При этом рыдала. Выглядела она такой непроходимой идиоткой, что Вадим склонен был ей поверить.
Выходило по ее словам, что как раз тогда, когда она уже собралась пойти с Николасом, "вполне симпатичный, хоть и черный" - это она повторила несколько раз, к ним на "Опеле" подъехали трое совершенно незнакомых ей "крутых".
То ли они были на самом деле расистами, то ли просто не в духе, то ли не допили, но, обругав Николаса и ее последними словами, затянули обоих в машину и отвезли за реку. Там ее, немного побив, использовали разными способами, а нигерийца вытащили из машины и куда-то увели. Что с ним случилось потом, она не знала и думать об этом не хотела, своих проблем было более, чем достаточно.
Теперь бедняга из племени Ибу лежал совершенно голый, черный, немного блестящий и посиневший в ярком свете старой бестеневой лампы на мраморном столе института судмедэкспертизы. Был он разрезан широким разрезом от горла до лобка и как бы даже полувывернут наизнанку. Судмедэксперт, стоявший над ним, выпрямившись, держал в вытянутой руке добытое из грудной клетки розовое блестящее легкое, внимательно что-то на нем разглядывал. Вид у него был скучающий.
Дежурный эксперт, Валерий Кузьмич Маслов, был, так уж случайно получилось, кандидатом наук и доцентом мединститута. Вульгарный случай забития человека до смерти не представлял для такого выдающегося специалиста ни малейшего интереса.
Вадим вздохнул и еще раз переступил с ноги на ногу.
Опираться на узкий косяк было неудобно, но к кафельным стенам, хоть и чистым с виду, ему прислоняться никак не хотелось. Сесть же было совершенно некуда.
Единственный стул занимала, дама как никак, Лизочка Пожарская, двадцати четырех лет от роду, рыженькая и хорошенькая однофамилица знаменитого князя и вкусных котлет. Она в прошлом году закончила юридический институт и год уже работала следователем городской прокуратуры.
Не глядя по сторонам, Лизочка быстро писала, пристроив на коленях специальную пластмассовую дощечку с зажимом для бумажных листов.
Коренев кивнул одобрительно.
Работа следователя - это непрерывное изготовление официальных бумаг, и все они, сколько знал Вадим, а он за долгие годы работы в МВД познакомился со многими, использовали каждую свободную, хотя бы относительно свободную минуту для того, чтобы исписать лишний листок.
Он с тоской посмотрел за окно. На заднем дворе института под навесом курили студентки в белых халатах. Пятый курс. Кафедра судебной медицины располагалась тут же, на втором этаже.
Темно-синие тяжелые тучи все плотнее и плотнее затягивали горизонт.
Собственно, из-за погоды он вчера и поперся за реку так рано. Даже позавтракать толком не успел.
Послышались противные скребущие звуки. Маслов, отодвинув кожу с волосами, пилил череп. Рука его, сжимавшая блестящую ножовку из нержавеющей стали, двигалась автоматически равномерно. Взгляд, устремленный в окно, выглядел вполне отсутствующим.
Коренев вздохнул.
Хоть это так называлось и считалось полезным, "присутствовать на вскрытии", но делать ему тут, в секционной, было совершенно нечего.
-- Пойду покурю!
Заявил Вадим, ни на кого не глядя.
Позавчера он спал мало, долго и нудно допрашивал единственную свидетельницу, торговавшую всякой всячиной в киоске возле той самой троллейбусной остановки, (показания она стала давать только после того, как Коренев пригрозил добиться ее увольнения, натравив на владельца киоска управление по борьбе с экономической преступностью), потом до поздней ночи искал блондинку.
Вчера искал труп, устанавливал личности "крутых", разыскивал их и арестовывал, до часу ночи в паре с Лизочкой допрашивал. А сегодня с семи утра был уже на авторынке в поселке Водяное, искал и изымал автопокрышки от "Опеля", в который затаскивали беднягу нигерийца. Изъял две штуки и, более того, на одной из покрышек нашел характерную выщерблину в виде буквы "с", отпечаток которой он же сам вчера утром фотографировал на месте преступления!
Довольный собой, Вадим отправился искать Лизочку, надеясь все ей доложить, а после отдохнуть у себя в кабинете...
И вот - попал на вскрытие!

* * *

В соседней с секционной комнате, называлась она препараторской, было сумрачно, но намного уютнее. Горела на длинном письменном столе настольная лампа, поблескивали в ее свете бинокулярные микроскопы, никелированные рукоятки микротома.
Препаратные стекла, крошечные прямоугольные пластинки из отшлифованного стекла, стопками торчали из специальных гнезд.
С кожаного дивана бесшумно поднялась очень высокая, очень стройная, очень худая негритянка, сестра Николаса. Лицо ее, продолговатое с тонкими правильными чертами, казалось посеревшим. Коренев вспомнил, что на черной коже это означает бледность.
Одета она была в джинсовый костюм и накинутый поверх него белый халат.
"Час от часу не легче, принесло" - подумал Вадим. Потом сообразил, что девушку вызвала, скорее всего, Пожарская для официального опознания.
Позавчера в кабинете следователя Глэдис, так звали сестру, долго рыдала, жадно пила воду, стуча зубами о край стакана. Но сегодня она казалась спокойной.
-- Вы их поймаете?
По-русски девушка говорила совершенно правильно. Голос был тихий и печальный.
-- Поймал уже!
Потом неожиданно для себя добавил.
-- Доказать что-либо будет трудно. Свидетели боятся!
Глэдис понимающе кивнула. У них там, в Нигерии, так же точно законность была относительной, и нормальные граждане, боясь полиции, а гангстеров еще больше, старались ни во что не ввязываться.
Она стояла молча, рассеянно пощелкивая замком сумки, то открывая, то закрывая его. Вадим тоже не знал, что еще можно бы было добавить, переминался с ноги на ногу.
Зазвонил телефон на втором письменном столе.
Он оглянулся, словно проверяя, одни ли они в комнате, и снял трубку.
-- Кафедра судмедэкспертизы.
-- Это из городской прокуратуры вас беспокоят. Можно там найти следователя Пожарскую? Начальник следственного отдела хочет с ней поговорить.
-- Попробую.
И Вадим с облегчением скрылся опять в прозекторской.

* * *

Пожарская говорила по телефону довольно долго. Коренев сидел на единственном стуле, расслабившись, бездумно глядя в окно. Мысли его витали вдали от секционного зала.
Хотелось прилечь, что он и собирался сделать в ближайшем будущем.
Валерий Кузьмич уже окончил вскрытие и неторопливо мыл под краном руки в резиновых перчатках.
Санитар Игорек, с большим чувством и довольно правильно насвистывая "Миллион алых роз", зашивал разрезы на трупе крупными стежками толстой суровой нити.
Еще минут десять и можно будет предъявить его для формального опознания.
Потом минут пять, в крайнем случае, десять, успокаивать бедную Глэдис, потом полчаса, максимум сорок минут, с Лизочкой, тут же в препараторской, обсуждать возможность найти дополнительных свидетелей и... в управление, в кабинет, пару часов подремать.
Игорек бросил насвистывать. Он обтер лицо трупа мокрой губкой, до самой шеи затянул его клеенкой, а сверху ловко обернул голову застиранным полотенцем.
-- Ну все, Вадим Анатольевич, почти, как живой, можете уже родственникам показывать.
Пожарская тем временем вернулась в прозекторскую. На лице ее, что, вообще говоря, бывало крайне редко, явно читалась досада. Девушкой она была жизнерадостной и большую часть времени улыбалась.
Видно было, что ничего хорошего начальник следственного отдела ей не сказал.
-- Ну, что тут у вас, чем дело кончилось?!
Валерий Кузьмич, он уже помыл руки и покуривал неторопливо, сидя на высоком подоконнике, кивнул головой.
-- Смерть наступила примерно трое суток назад от утопления.
-- Утопления?
Удивленно переспросил Вадим.
Лизочка тоже насторожилась.
-- Да, утопления. Видимо побои привели к беспомощному состоянию потерпевшего, в результате чего, попав головой в лужу, в которой его нашел наш уважаемый Вадим Анатольевич, он не смог оттуда выбраться и захлебнулся. А может быть, его туда, в лужу головой, запихнули специально. Только это трудненько будет доказать.
Эксперт прервался. Сделал затяжку.
-- С полной уверенностью я все это вам повторю позже. Микроскопию жидкости, найденной в легких, надо сделать. Еще кое-что...
А что, вас что-то не устраивает?
Коренев покачал головой.
-- Получается не убийство из хулиганских побуждений, а нанесение побоев, всего лишь... Ну, там, оставление без помощи...
Совсем другая статья!
То есть, зачем я вам это говорю? Вы же кодекс знаете не хуже меня.
Валерий Кузьмич усмехнулся понимающе.
-- По любому имеем групповое изнасилование! --Вмешалась Лизочка.
-- Той шлюхи? Ты что, рассчитываешь от нее каких- либо показаний добиться?
Вадим безнадежно махнул рукой.
Эксперт легко спрыгнул с подоконника.
-- Не переживайте. Имеем внутричерепную гематому в правой затылочной области и множественные переломы ребер, с повреждением легких заостренными концами отломков. То есть повреждения, которые хоть и не привели к смерти пострадавшего, погибшего от другой причины, но были, несомненно, в момент нанесения опасными для жизни!
Следовательно, как минимум - нанесение тяжких телесных повреждений!
И он усмехнулся победоносно.
-- Ладно! -- Махнула рукой Пожарская. -- На худой конец сойдет.
Завтра я за заключением кого-то пришлю. А сейчас давайте проведем опознание.
Только в темпе! Нам с Вадиком снова на труп выезжать!

* * *

Когда часа через три, уже встретив корейцев, уже привезя их на завод и проведя предварительные переговоры, Братухин, наконец, перевел дух и даже выпил кофе,перед ним снова, во всей своей конкретности, встала необходимость вернуться к делу с найденным им на свою голову трупом.
Можно было, конечно, плюнуть и не звонить. Можно, но боязно как-то. В детективных романах, которыми ограничивалось знакомство Братухина с уголовным миром (романами да еще кражей колхозных овощей в те далекие уже времена, когда инженеров посылали в колхоз), в детективных романах случайных свидетелей часто и запросто подозревали в убийствах.
Он тяжело вздохнул и потянулся к трубке телефона, решив больше не откладывать неприятную обязанность.
Владимир Петрович до этого случая дела с милицией никогда не имел, по 02 не звонил и правил смены дежурных не знал. Поэтому, когда услышал в трубке голос,
произнесший: "Помощник дежурного слушает", не нашел ничего лучшего, как сказать: "Это опять я".
Помощник, к счастью, оказался тот же, голос звонившего узнал, однако все же уточнил.
-- Кто это "я", фамилия есть у вас?
О том, что сообщение, принятое им от неизвестного, оказалось чистой правдой, он уже знал.
-- Есть, конечно, Братухин моя фамилия. Братухин Владимир Петрович. Живу в том же доме, где увидел... Ну, вы сами знаете, что увидел.
-- Точный адрес ваш, пожалуйста.
-- Проспект Первостроителей 36, квартира 6. Я вам сейчас все объясню. Я утром должен был...
-- Вы сейчас свободны? -- Перебил его помощник. -- Езжайте прямо домой, бригада еще там. Следователю все и объясните. Она очень хотела бы с вами побеседовать. Ее фамилия Пожарская. Пожарская Елизавета Ивановна.
-- Понял. -- Сказал Владимир Петрович сразу пересохшим голосом. -- До свидания.
-- Прощайте. -- Хмыкнул милиционер.

* * *

Уже в машине Лизочка оправдывалась.
-- Ну, ты же знаешь, как оно всегда бывает. У Нинки ребенок болеет, Семен пенсии ждет, Димыч как раз сегодня громкое дело в суд передает.
Ну и вообще...
Она махнула рукой.
"Вообще" означало то, что на молодую, энергичную, бездетную и безответную Лизочку, к которой был к тому же практически постоянно прикреплен Вадим, майор угрозыска Коренев - "этакий зубр нашего розыска", как говаривал любивший цветистые фразы начальник следственного отдела Зимин, на безответную Лизочку вешали все то, от чего прочие следователи старались отбрыкаться.
Вадим вздохнул и закрыл глаза.
Сразу, по солдатской, навсегда усвоенной в Афгане привычке, погрузился в сон и проснулся тоже мгновенно, как только машина остановилась.
Ехали недолго, минут двадцать, но в голове сильно посвежело.
Двор, в котором случилось убийство, какое, он даже не спросил у Лизочки, любопытства к таким вещам давно уже не испытывал, был большой, с высокими раскидистыми деревьями. Вдоль каменного забора тянулись густые, довольно запущенные, заросли сирени.
Дождь уже начался, мелкий, занудливый, мокрые ветви смотрелись на редкость тоскливо.
Под углом к кустам у подножия высокого брандмауэра из красного кирпича располагались рядком гаражи. Некоторые из рифленого, крашенного суриком железа, но были и капитальные, из свежего белого кирпича.
В углу между сиренью и гаражами стояла лицом к нему новенькая, обтекаемая, как огромный майский жук, иномарка, БМВ черного цвета.
Метрах в пяти от нее возле микроавтобуса с мигалкой курили трое милиционеров.
Вадим огляделся. К брандмауэру примыкал старинный, очень красивый, но запущенный, трехэтажный дом из такого же потемневшего от старости красного кирпича. На высоком крыльце с колоннами по бокам, не обращая внимания на милицию, играли дети.
Дальше, слева, за высоким кирпичным забором начинался еще один такой же, окруженный старинными зданиями, двор.
Сзади еще один дом, старинный, шестиэтажный, но выше современной девятиэтажки, с балконами и эркерами, с двумя ржавыми пожарными лестницами, в которых не хватало уже многих ступенек, с глубокой и темной подворотней, в которую они, судя по всему, только что проехали.
На балконе второго этажа пожилая женщина в платке и пальто, наброшенном на халат, поспешно снимала белье.
На милицию, приехавшую на двух машинах с мигалками, никто внимания не обращал.
Вадим помнил еще времена, когда появление УАЗика с мигалкой в таких вот старинных домах, где большинство людей прожили всю жизнь и все знают все про всех, собирало толпы зрителей и милицейский сержант, поставленный охранять от посторонних место происшествия, в миг приобретя начальственную важность, расхаживал, как журавль, надувал щеки.
-- Граждане, отойдите подальше! Гражданочка, ну я же вам говорю!
Увы. Нынешние граждане научились сдерживать свое любопытство. Жизнь научила.
Увидев Коренева, один из милиционеров, в форменных непромокаемых плащах они все были на одно лицо, решительно бросил сигарету и двинулся к нему навстречу.
-- Добрый день, Вадим Анатольевич.
-- Если бы он был действительно добрый. -- Махнул рукой Вадим.
Милиционера он не узнал. Точнее говоря, лицо было очень знакомым, но фамилия, тем более имя, на ум не шли.
-- А где Пожарская?
Лизочка, не упустившая случая напоследок, сидя в машине, записать что-то в блокноте, выскочила на асфальт под дождь и, морщась, сражалась с автоматическим зонтом. Наконец зонт раскрылся.
-- Здесь Пожарская! -- Откликнулась она.
-- Здравствуйте, Елизавета Ивановна.
-- Здравствуйте. Эксперты приехали?
-- Давно, в машине сидят. -- Милиционер показал рукой в сторону микроавтобуса. -- От дождя.
-- Тогда пошли, посмотрим.
Она сунула милиционеру ручку зонтика "держите надо мной" и поправила на груди массивный фотоаппарат "Киев".
Фотографировала Лизочка не просто хорошо, а исключительно хорошо.
С восьми лет занималась в фотокружке дворца пионеров и даже, когда еще училась в школе, получила третью премию на последнем всесоюзном конкурсе.
Действительно последнем - вскоре после подведения его итогов случился фарс ГКЧП, и Союз исчез с географической карты.
Вадим этот призовой снимок видел. Мама Лизочки показывала, когда были с женой у нее на двадцать четвертом дне рождения. Цветной и очень красивый.
Назывался "Осень" или "Золотая осень". Золотые спелые хлеба и над ними на горизонте растет грозовая туча.
Осень...
Он поплотнее запахнул куртку от дождя. На этот раз ничего красивого Лизочке снимать не предстояло.
Дверцы машины были заперты. Убийца, видимо случайно, а может быть, и намеренно, опустил кнопку стопора, а потом захлопнул дверцу. Дождавшись, пока Лизочка несколько раз щелкнет общую панораму машины и мужчину, скорчившегося, уронив голову на руль, а эксперт для проформы проверит дверцу на отпечатки пальцев (ночью шел дождь, и отпечатки пальцев, если б даже убийца оказался таким непроходимым идиотом, чтобы их оставить, сохраниться никак не могли), дождавшись, пока все это закончится, Коренев отжал замок монтировкой.
Дверца распахнулась неожиданно резко и в ноздри им ударил застоявшийся в маленьком объеме сладковато-противный запах горелого пороха, смешанный с запахом крови. Лизочка сморщилась. Вадим отступил в сторону, борясь с желанием закурить.
Курить он бросил в прошлом году из педагогических соображений. Жена пожаловалась, что десятилетний сын уже пробовал курить, а когда она начала его воспитывать, сослался на пример отца.
Теперь курить уже практически не хотелось, кроме тех редких случаев, в которых раньше, по молодости лет, он закуривал, чтобы перебить тошноту.
-- Начнем с покойника? -- Бодро спросил судмедэксперт.
Лизочка не отвечала. Согнувшись в крайне неудобной позе, как бы чего-нибудь не коснуться, она заглядывала внутрь машины.
Наконец, отодвинувшись обратно, сделала еще несколько снимков.
-- Начните с отпечатков. Дверца изнутри, сидение, щиток, дверца перчаточного ящичка.... Ну, не мне, молодой, вас учить!
Вы, Егоров, труповозку вызывали? -- Спросила она, повернувшись к милиционеру, державшему зонт.
Конечно, капитан Егоров по прозвищу Митрич, с облегчением вспомнил Вадим. Что это со мной сегодня, что я знакомых не узнаю?
-- Вызвал, конечно, только они не торопятся, все, как обычно! -- Доложил Егоров.
-- А где мужик, который в дежурную часть звонил? Мне Зимин говорил, что он вроде бы сюда поехал.
-- Точно, приехал уже. Братухин Владимир Петрович, он тут во дворе живет. -- Егоров показал рукой в сторону шестиэтажки. -- Квартира 6, второй этаж. Так я его отпустил домой пообедать. Позвать?
-- Лучше мы сами к нему поднимемся, чуть позже.

* * *

Братухин оказался симпатичным мужчиной лет примерно пятидесяти, подтянутым, спокойным, аккуратным во всем, в том числе в разговоре.
-- Позже, возможно, мне придется еще раз вас пригласить в прокуратуру для дачи показаний. -- Лизочка развела руками. -- Но сейчас я хотела бы все-таки оформить ваши показания протоколом. Я запишу, а вы подпишете!
-- Конечно, как вам удобнее.
Лизочка тут же разложила на столе свои бумаги.
Пока она задавала Братухину формальные вопросы, имя, фамилия, год рождения, Вадим рассматривал найденные в карманах убитого документы.
Полный набор, паспорт, права и даже почему-то свидетельство о рождении. Кроме того, в бумажнике были деньги, рубли и доллары, довольно много, фотография симпатичного юноши лет шестнадцати, весьма похожего на убитого, сына, очевидно, и много разных бумажек - чеки, счета какие-то, визитки в отдельном кармашке.
АОЗТ "Прогресс", генеральный директор Харитонов Александр Афанасьевич, адрес, телефон, факс. Улица Краснодарская, 87, комната 305, где же это, интересно? Он представил себе мысленно Краснодарскую, длинную улицу, вдоль которой сплошняком тянулись заводы и институты. Наверное в здании какого-либо института.
Понятно.
Харитонов Александр Афанасьевич, одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения, русский, родился в Невинномысске Ставропольского края. Отец, мать, жена, сын... Вадим нашел страничку с пропиской.
Прописан в Краснозаводском районе аж в 1980 году, улица Третья проектная, название улицы было незнакомым, хотя город свой Вадим знал очень хорошо. Не только по долгу службы, но и вообще любил, с детства. Еще когда в школе учился, гордился тем, что знал множество улиц, в том числе очень далеких от центра.
Ладно, на карте посмотрим. Наверное, частный сектор на окраине, там много таких улочек, Третьих и Четвертых, на которые у горсовета фантазии уже не хватило!
Братухин говорил, а Лизочка записывала, и он как раз дошел до того места, как, выскочив в спешке во двор, обнаружил в машине труп.
-- Почему вы решили, что труп? -- Прервал его Коренев. -- Сидит человек, положив голову на руль! Ну и что? Может, спит.
Братухин думал почти минуту.
-- Он не так сидел. Он сидел ровно, как будто вот-вот поедет, глаза открытые, остекленевшие, челюсть отвисла, нижняя...
-- Нижняя челюсть?
-- Ну да, конечно, а что?
-- Ничего, ничего, продолжайте!
Подбодрила свидетеля Пожарская.
-- Челюсть отвисла и глаза остекленевшие совершенно... Я от неожиданности руку выставил вот так, -- он показал, -- и с разгона оперся на машину. И тогда он начал, от толчка, наверное, начал как-то складываться вперед, как кукла! Понимаете?
Братухин посмотрел на Лизочку, потом на Коренева.
Вадим кивнул.
-- Понимаем. Вы очень хорошо рассказываете.
Лизочка снова, наклонив голову, быстро писала на листе бумаги. Потом спросила, на секунду подняв глаза.
-- Вы вчера, Владимир Петрович, когда домой вернулись?
-- Как обычно, около семи часов вечера.
-- Машина во дворе уже стояла?
-- Нет! Определенно нет. Я бы заметил!
Вадим вмешался.
-- Так ведь темно было уже, и дождь.
-- Я бы заметил. -- Повторил Братухин. -- Дождя, кстати, не было, дождь перестал, потом около полуночи опять пошел, мелкий с туманом...
Меня сослуживец привез. На своей машине. Я ему отдать должен был кое-что, палатку, байдарку. Они хотят, если погода хоть чуть-чуть улучшится, на воскресенье с байдаркой поехать...
Он приостановился, Вадим и Лизочка слушали, не перебивая.
-- Он заехал во двор, к подъезду, у нас парадный ход, тот, что на улицу, закрыт с незапамятных времен... Заехал, мы снесли вещи в машину и он стал разворачиваться. А я стоял в дверях, смотрел, рукой ему помахал, ждал, пока уедет. Он разворачивался с включенными фарами. Если бы машина стояла, невозможно было б не заметить!
-- А звуков громких вы не слыхали вчера вечером? -- Спросил Коренев. -- Похожих на выстрелы.
-- А как же, я их весь вечер слышу. Мать ужасно жалуется, с тех пор, как стали петарды в киосках продавать, весь вечер только и слышно: бах-тарарах! бах-тарарах! Под этот шум постоянный роту перестрелять можно, никто и в окно не выглянет!

* * *

В УАЗике они с Пожарской подвели первые итоги.
-- Братухин правду говорит. Свидетель толковый на редкость! -- Начала Лизочка.
-- Тот, кто выстрелил Харитонову в затылок, после подтянул его голову вверх и пристроил так, чтобы со стороны казалось, сидит человек, ну и сидит.
Хладнокровный, гад! Не спешил. И ничего не взято! Четыре тысячи рублей, двести долларов!
Убийство похоже на заказное!
Она глубоко вздохнула. Подтекст этого глубокого вздоха был вполне очевиден. Раскрывать заказные убийства удавалось редко даже в Москве. Правда, в Москве они и случались несравненно чаще.
Вадим кивнул утвердительно и продолжил.
-- Харитонов сидел за рулем, загнал машину во двор, остановил. Тогда убийца выстрелил, пристроил труп, как ты говоришь, и вышел из машины. Уже темно было. Даже если кто- то все это видел, примет мы не получим. Разве что рост... и то приблизительно. Все это хорошо продумано. Но... На заказное убийство не очень похоже.
Человек этот, убийца, был Харитонову хорошо знаком. Он ему доверял. Иначе не позволил бы сесть у себя за спиной! Скорее разборки какие-то деловые.
Лизочка кивнула.
-- Тогда возникает вопрос, по-моему, важный! Зачем Харитонов приехал сюда, в этот двор? Сам он живет в другом месте, а кто живет здесь?
Убийца?
Приехал, застрелил и домой ужинать отправился... Так не бывает.
-- А как бывает?
Пару минут они молчали,
Лизочка смотрела задумчиво в одну точку. Вадим просто помалкивал.
В том, что Харитонов в последнюю минуту своей жизни оказался именно в этом, окруженном старинными зданиями дворе, он ничего загадочного не видел. Пока не видел. Приехали два хорошо знакомых мужика, один из которых собирался убить другого (но второй этого не подозревал, конечно), по какому-то делу. Этот, который убить собирался, это дело, скорее всего, и придумал. Двор присмотрел заранее, и двор этот ему по каким-то причинам понравился. Потом уговорил Харитонова сюда заехать после работы...Правда, Харитонов мог кому-то рассказать, куда и с кем собирается. Это надо было взять на заметку.
Что надо делать, ему было совершенно ясно. Но ждал, пока Лизочка сама решит, самостоятельность проявит.
Лизочка ему нравилась ужасно. Не как женщина, была она по современной моде жутко худая и плоская, как доска, может быть, даже худее давешней негритянки. Нравилась веселым неунывающим характером и тем, как умела наладить отношения с сотрудниками, с ним, в частности, простые, дружеские и уважительные.
Умная девочка...
И, кстати, о негритянке.
-- Теперь как будет, у нас нигерийца этого заберут или мы с тобой два убийства на себе тащить будем?
Лизочка прервала свои размышления.
-- Зимин предлагал на выбор, забрать или...Я решила, что лучше "или".
Дело это, с нигерийцем, мы уже раскрыли, зачем же отдавать?
Вадим с сомнением покачал головой.
-- Это только так говорится, что раскрыли.
Сволочи эти, которые парня порешили, сами на себя показаний давать не будут! Не совсем же идиоты.
Да и алиби у них найдется, будь спокойна. Десять подонков и каждый готов подтвердить, что именно в указанное время бухал с обвиняемыми на даче в тридцати километрах от города!
Киоскерша, если ты ей предложишь против бандитов в суде показания давать, она не только с работы уволится, но и из города уедет, и вообще в Белоруссию эмигрирует. Жить ей, судя по всему, не надоело.
О проститутке в качестве свидетельницы я уже и не говорю... Ее просто пришьют. И трупа не найдешь!
-- Проститутку мы предупредим, это верно. И вообще... придумаю что-нибудь.
Лизочка оптимизма не теряла ни при каких обстоятельствах.
-- Покрышки у нас!
Покрышки с иномарки ее владельцы успели сменить на новые. В методах экспертизы кое-что понимали. Старые покрышки они владельцу гаража велели сжечь.
Но жечь такую ценность, как полный набор почти что новых покрышек на иномарку, было жалко. Бандитам владелец сказал, что сжег, а сам толкнул все это добро одному перекупщику с авторынка.
Резина была хорошая, так что две покрышки этот парень с авторынка, к моменту, когда Коренев его нашел, уже продал. Как пишут в протоколах, "не установленным лицам". Две продал, а две Коренев у него изъял по акту вместе с объяснительной.
Вообще-то получилось даже лучше, чем если бы прямо на машине нашел.
"Попытка сокрыть улики преступления..."
Коренев покачал головой.
-- Покрышки у нас. А сколько еще бумаг! Допросов!
Лизочка энергично кивнула головой.
-- Прорвемся!
Она немного подумала.
-- Ну ладно, я пока что тут останусь. Заставлю Митрича со товарищи все квартиры обойти. Если кто-то что-то видел или слышал, допрошу... А может, еще найдется и тот, к кому Харитонов приезжал. А ты пока что езжай к жене. Начинай устанавливать связи.
-- Может быть, сначала в фирму поехать? -- Усомнился Коренев.
-- В фирму вместе поедем. Там, я думаю, предстоит основная работа.

* * *

Ехать, как и предполагал Вадим, пришлось далеко. Уже кончились многоэтажные дома, пошли улицы, застроенные разнокалиберными, большими, поменьше, совсем маленькими одноэтажными домами.
Вадим даже подумал мимолетно, не фальшивые ли документы у покойника - как-то не вязались шикарная иномарка, в которой его нашли, и вообще весь прикид, с разворачивающейся за окном милицейской машины картиной. Дома большие, пять окон по фасаду, белого кирпича, тут попадались, но стояли возле заборов и во дворах все-таки по большей части "Жигули" разных моделей,"Запорожцы", а если даже и иномарки, то очень старые.
Попетляв еще немного по совсем уже узким, даже кривоватым улочкам, машина, наконец, выбралась на самую окраину города и остановилась у порядочно запущенного небольшого дома, давно уже мечтавшего о покраске, а, может быть, снаружи не видно, и более существенном ремонте. Палисадник перед домиком, правда, был ухожен и радовал глаз последними хризантемами.
Вадим еще раз сверился с записной книжкой - ошибки не было. Харитонов Александр Афанасьевич, 1957 года рождения, прописан по этому самому адресу.
Ну, что же, с Богом, как говорится.
Коренев постучал в калитку.
На стук из домика выглянула женщина в подоткнутой юбке с тряпкой в руках. Голова замотана платком. Увидев незнакомого мужчину, ойкнула и нырнула обратно в дом, крикнув.
-- Я сейчас, погодите секундочку.
Вадим переминался с ноги на ногу, как на раскаленной сковородке. Сколько уже ни приходилось ему исполнять роль горевестника, но привыкнуть к этому так и не смог.
Слишком хорошо представлял себе он сцену, которая разыграется вслед за его первыми, нет, пожалуй, вторыми словами. Во-первых, он уточнит, туда ли попал, и, если окажется, что туда, тогда уже...
Неужели это жена? Контраст между Харитоновым, даже мертвым, и этой вполне живой женщиной был разительным. Даже по возрасту. Мать, может быть, или сестра?
Через пару минут она вышла к калитке, одетая в платье и, хотя и наскоро, но причесанная, и теперь оказалась вполне миловидной женщиной лет тридцати пяти, смущенно улыбающейся и с любопытством глядящей на Вадима.
-- А я тут полы надумала помыть, никого не ждала, а вы кто?
Выпалила она все разом.
-- Я из милиции, угрозыск. -- Коренев показал удостоверение.
Женщина едва взглянула на него и побледнела.
Ну вот, начинается, заныло сердце у Вадима, однако вслух произнес совсем другое.
-- Здесь проживает Харитонов Александр Афанасьевич?
Женщина с облегчением вздохнула, даже румянец вернулся на ее щеки. Такая реакция Вадима сильно удивила. По его понятиям, побледнеть она должна была еще сильнее.
-- Ну, живет - это, пожалуй, слишком сильно сказано. -- Презрительно бросила она. -- Прописан разве что. А что он натворил?
-- А почему вы думаете, что он что-то "натворил"? -- Ответил Коренев по-одесски вопросом на вопрос.
-- Ну, вы же из милиции... -- Смутилась женщина. -- И вообще...
-- Что вообще? -- Продолжал допытываться Вадим.
-- Вообще - это значит вообще! -- Отрезала женщина сердито. -- Это значит, расспрашивайте о нем не меня, а его выдру, с которой он живет и всюду представляет как жену. А меня оставьте в покое, я его видела последний раз в прошлом году, да и то случайно, на вокзале.
-- И давно он здесь не живет?
-- Да лет пять уже.
-- А адрес, где он действительно живет, вы знаете?
-- Знаю, -- тяжело вздохнула женщина. -- Оставил на всякий случай. Адрес и телефон. Пойдемте в дом, у меня записано.

* * *

На обратном пути, рассеянно посматривая в лобовое стекло, за которым домишки и посеревшие от дождей заборы сменились постепенно такими же, посеревшими от дождей и, к тому же, покрытыми во многих местах потеками ржавчины, девятиэтажками, Коренев просмотрел только что набросанные записи и подытожил в уме разговор с женщиной.
Да, Харитонова Ольга Федоровна оказалась все-таки женой покойного, однако же, только официальной женой, а не фактической.
Бывает.
Особенного горя при сообщении о смерти Александра она не испытала и не сочла нужным демонстрировать. Хотя и всплакнула немного.
-- Жалко все же. Хоть он и бросил меня, а до того жили неплохо. Правда. И сына любил, баловал даже. Подарки там всякие, модные тряпки, магнитофон, то-се...
-- И деньги?
-- Деньги тоже, конечно. Я, когда увидела, что вы из милиции, прямо вся обмерла. О Вовке сразу подумала, о сыне, значит. Возраст, знаете, такой... Опасный возраст.
Так вот какая мысль заставила ее побледнеть! Ну-ну, расспросим Ольгу Федоровну об этом самом Вовке поподробнее.
-- А сколько ему?
-- Семнадцать недавно стукнуло. Вообще-то он мальчик хороший, ласковый такой. Саша тоже был ласковый, пока не... -- Она снова заплакала. -- Только время сейчас такое, тревожное. Школу весной закончил, а на работу устроиться не может.
-- Не может или не хочет? -- Как можно мягче поинтересовался Вадим.
Ольга взглянула на него неприязненно, но ответила честно.
-- А может быть, и не хочет. Да и зачем ему? Деньги отец дает, а скоро и в армию. Ой, -- спохватилась она, -- а теперь-то что будет?
Коренев понял, что только сейчас она осознала грядущие материальные затруднения, связанные с тем, что денег Вовке давать будет уже некому.
-- А вы где и кем работаете? -- Попытался отвлечь ее Вадим от грустных мыслей.
-- Я вообще-то на заводе, на экскаваторном. Инженер по технике безопасности. Да только завод сейчас стоит, так мы все за свой счет. По собственному, так сказать, желанию... начальства.
-- А вчера вечером где вы были? -- Вадим постарался задать обязательный по процедуре вопрос как можно более безмятежным тоном.
Ольга, однако, мгновенно поняла его подоплеку и резко бросила. -- Дома. С Вовкой. -- Этим она сразу предвосхитила его следующий вопрос насчет местонахождения сына.
Не такая уж она простушка, какой кажется. Или хочет казаться.
-- Вы даже не поинтересовались, какое именно время меня интересует.
-- Это вы не поинтересовались. Спросили просто "вечером". А я весь вечер дома была, да и день тоже. -- Вздохнула она. -- Куда мне особенно ходить?
-- А сын тоже целый день дома сидел?
-- Нет, конечно. Что ему за радость со мной сидеть? Днем с приятелями где-то шлялся, а как стемнело, домой пришел.
-- В котором часу, не помните?
-- Не глянула. Не знала, понимаете, что это хоть кого-то на свете может заинтересовать. Но помню, сразу, как стемнело.
В голосе Ольги сквозила обида.
-- Я вам вот что скажу. Может, вам и положено каждого подозревать, по должности, как говорится. Только я муху не способна убить - всегда полотенцем их выгоняю, когда одолеют, а не то, что человека. Пусть он такой-сякой, и много слез я пролила за эти годы, да только он отец моего сына и... А Вовка в нем вообще души не чаял, я даже ревновала порой.
-- Не сердитесь, Ольга Федоровна. -- Как можно мягче сказал Вадим. -- Никто никого пока не подозревает, а вопрос этот положено задавать всем, кто так или иначе мог быть связан с убитым.
Кстати, где и когда я мог бы поговорить с вашим сыном? Он, судя по вашим же словам, гораздо чаще виделся с отцом, чем вы.
-- Вечером обещал быть дома, а где его сейчас носит, один Бог знает.
Коренев продолжал настаивать, задавая вопросы и так, и эдак. Когда нужно, он умел быть весьма въедливым. Особенно Вадим упирал на то, что убийство - очень серьезное преступление, от которого она тоже пострадала... Пусть и только материально, но очень существенно.
Наконец Ольга сдалась.
Назвала и кафе, в котором обычно Вовка "тусовался" с очень не нравившимися ей приятелями. Припомнила и имена некоторых приятелей, весьма похожие на клички.
Объяснила и то, почему считает эту компанию совершенно неподходящей.
Объяснила очень здраво.
-- Деньги у них у всех откуда?! Откуда они деньги берут? Прикинуты, так теперь говорят, отлично, в кафе целыми днями... а цены там сами знаете, простому человеку подойти страшно...
Не работают, не торгуют! Откуда деньги?
Моему муж дает, бывший, ладно, а у остальных?
Этот, "Ленек", Леонид, по-простому говоря, я его знаю немного, жил тут через три улицы, с Вовкой в одной школе учился, правда, в разных классах.
Отец алкаш у него, мать в колонии, завмагом была, еще при советской власти посадили. Теперь, может, и выпустили.
А может, и до сих пор сидит. Да это и неважно, он, Ленька, родителей своих, по-моему, и не знал практически. Бабка с дедом воспитывали. Теперь дед помер, а бабка на одну пенсию живет... Бедствует, сами знаете.
Откуда у него деньги?
"Жигуль", кроссовки "Пума", костюмчик "Адидас"!
А видели бы вы эту харю. Плечи во! -- Ольга развела руки далеко в стороны, -- стрижка короткая! Ну, настоящий бандит!
После этого оставалось только попрощаться и уехать.
И вот теперь, в машине, он пытался привести свои мысли и впечатления в порядок.
Все сведения о покойном, которые удалось получить у Ольги, относились, в основном, к прошлому Александра.
Первое - она знала, что лет эдак девять назад он с товарищами организовал кооператив при заводе, где все они работали. Пару лет кооператив процветал, потом...
Потом там была какая-то история и одного из товарищей посадили. Остальные, и Александр в том числе, остались на свободе и организовали на базе того кооператива фирму.
Как назывался кооператив, она не помнит, что-то связанное с "прогрессом", такое было название, а как фирма называется - просто не знает.
Муж от Ольги ушел вскоре после того самого суда, а фирму основали еще позже.
Собственно, о фирме она узнала от сына. Когда еще жили вместе, муж ее не очень стремился в свои дела посвящать, "не имел такого обычая", ну а потом - тем более.
Второе - Ольга Федоровна выглядит искренней и беззлобной женщиной, но не глупой... Хотя и притворяется простоватой. И мотив для убийства у нее есть. Во всяком случае - мог быть. Да и алиби хлипкое.
Мотив, конечно, в наши времена слабый - из ревности убивают крайне редко, да и времени прошло много после первого потрясения. Но кто знает, что у них могло произойти в последнее время.
Она говорит, что больше года его не видела, но и это может быть ложью. А может быть, и через сына что-то узнала.
Что?
Что он собирается развестись с ней официально? Ну и что? Зачем ей этот штамп в паспорте при реальном отсутствии мужа? Только обуза.
Нет, так не пойдет. Бытовуха тут, скорее всего, ни при чем. Скорее уж, корысть.
Ну, и какая у нее выгода от его смерти? Опять же никакой, на первый взгляд. Одни убытки. Ей он, правда, не помогал, в доме не бывал, однако помогал сыну. Может быть, наследство светит, пока они официально муж и жена?
Эта мысль Вадиму понравилась - она, по крайней мере, не выглядела такой бредовой, как предыдущие.
Надо будет проверить, записал он себе в книжечку.
Третье - сын Владимир. Пока он его не видел, трудно что-либо предполагать. Однако, насколько можно судить по словам матери, которая, естественно, рассказала милиционеру о сыне не худшее, образ жизни наводит на подозрения: не работает, не учится, целыми днями где-то ошивается с подозрительными приятелями.
Может быть, и криминал.
Мотив может быть тот же - наследство, но могут быть и другие. Пока не познакомились с ним, судить трудно.
Да, хорошо бы увидеть его до того, как он встретится с матерью. Интересно, что он расскажет о вчерашнем вечере без ее подсказки.
-- Притормози, Сереж. -- Обратился он к шоферу. -- Маршрут меняется. Ко второй жене, или кто она ему там, поедем позже.

* * *

Паша Новиков из отдела по борьбе с экономическими преступлениями, куда Вадим заехал, получилось почти по дороге, как раз собирался уходить. Запирал кабинет.
Завидев издалека быстро идущего по коридору Вадима, махнул рукой каким-то своим мыслям и отпер дверь.
Они поздоровались.
-- Спешишь? -- Паша покачал головой. -- Опять у тебя какой-нибудь свеженький труп на шее. Хотя постой, я же сводку читал с утра. Трупов вроде как двое суток уже не появлялось. Разве что нигериец этот?
-- В завтрашней сводке будет. -- Пояснил Вадим. -- Нигерийца я уже раскрутил, но жизнь наша продолжается, будь она проклята. Имеем свеженький, как ты говоришь, труп в БээМВэшке черного цвета с маленькой дырочкой в затылке.
-- В БээМВэшке черного цвета... -- понимающе протянул Паша. -- Тогда конечно. Тогда да...
Владимира Харитонова он не знал. "Не попадался пока что на глаза." Так Павел выразился. Зато "Ленька", Иванова Леонида, ранее судимого дважды за хулиганство, первый раз, в возрасте пятнадцати лет, взятого на поруки дружным споенным коллективом ПТУ 114, а второй раз, в шестнадцать, получившего два года колонии с отсрочкой исполнения приговора, он знал отлично, по его словам, "как родного".
Даже фотографию нашел, порывшись в сейфе.
Разглядывая широкую физиономию, отнюдь не уродливую, симпатичную даже, с глубоко посаженными, маленькими, пустыми какими-то, совершенно без выражения глазами, Вадим мысленно согласился с Ольгой Харитоновой.
"Типичный бандит".
Был Иванов Леонид, что бы он там из себя ни корчил, типичной шестеркой, и промышлял он на Конном базаре, называвшемся так с незапамятных времен, так, а еще Сенным.
Лошадьми там теперь не торговали, тем более, сеном, а торговали всем на свете, начиная от местных свинины, говядины и льняного масла, и кончая бразильским кофе, испанскими фруктами и китайским ширпотребом.
Конный базар "держали" армяне. Солидные, крутые люди - в мелких разборках участвовать не считали нужным, прикармливали для этих целей несколько местных хулиганов, выбирая таких, у кого кулаков много, а головы совсем чуть-чуть.
-- Убить он мог бы, Иванов этот? -- Спросил Вадим.
-- Армяне люди серьезные, могут и заказать, если будет на то причина.
-- А сам Иванов?
Паша с сомнением покачал головой.
-- Иванов вряд ли. Затоптать в драке может, или шею свернуть, если разойдется, это может, наверное. Сила есть - ума не надо.
А из пистолета, в машине, спланировать... Да и не пустил бы просто так взрослый неглупый бизнесмен такого ублюдка к себе в машину. Тем более, спиной бы не повернулся. Для такого убийства голова нужна. Специалисты... Но теперь таких специалистов навалом, сам знаешь, особенно после Чечни...
Вадим утвердительно кивнул головой.

* * *

В кафе было тихо и по-утреннему свежо.
Вообще место тут было удобное. Улица широкая, зеленая, людей немного, елочки у входа. Дома старые, не такие, как в центре, не старинные, пятидесятых годов постройки, но и не "инкубаторские", как на окраинах, кирпичные. Почти что во всех первых этажах сверкали витринами недавно открывшиеся красивые и дорогие магазины.
Конный рынок, с вечным его многолюдством, шумом, теснотой и горами мусора, находился на параллельной улице, в двух кварталах отсюда.
Посетителей было немного.
Две молодые девушки в мини-юбках пили кофе, да шестеро парней в спортивных костюмах, за сдвинутыми столиками в углу, тихо о чем-то своем толковали.
Покуривали неторопливо, прямо под висевшим на стене объявлением о том, что "у нас не курят".
Матерились, но очень тихо матерились, не так, что вот-вот руками махать начнут, а просто, для связки, если к слову приходилось.
Коренев направился прямо к ним. Иванова он узнал сразу, сразу же узнал и Владимира Харитонова, тонкого, высокого юношу, очень похожего на отца. Волосы только были очень светлыми и мягкими, в мать.
Красивый мальчик.
-- Харитонов Владимир Александрович, -- твердо сказал он, остановившись перед столиком.
Владимир промолчал, но вскинулся так, что стало сразу понятно, он и есть Харитонов.
-- Пойдемте! Мне надо с вами поговорить!
-- О чем говорить? Вы кто такой?
Вадим достал книжечку с орлом и показал, не раскрывая.
-- Никуда я не пойду, тут и говорите! У меня секретов нет!
-- У вас нет, а у меня есть! Не хотите отойти, поедем в другое место, для беседы!
Последние слова Вадим проговорил с нажимом.
Владимир озирался, ничего не отвечая. Наконец вмешался Леонид Иванов, он, по всему судя, был в этой компании признанным вожаком.
-- Пойди, поговори! Видишь, просит гражданин начальник.
Коренев промолчал.
Владимир нехотя поднялся и они отошли к угловому столику. Толстая барменша из-за стойки проводила их обеспокоенным взглядом.
Коренев начал без предисловий и не присаживаясь.
-- Где ты был вчера?
-- Здесь был, а что?
-- Это днем, а вечером?
-- Вечером домой пошел, а что?
-- В котором часу домой пошел?
-- Ну, в семь. Или в полседьмого.
-- По дороге заходил куда-нибудь?
-- Не-а.
-- Домой на чем добирался?
-- Как обычно, на метро, а потом автобусом.
-- В котором часу добрался?
Вадим старался говорить как можно спокойнее, ровным деловым тоном.
-- Ну, в полдевятого, или в четверть. Я на часы не смотрел особенно. А в чем дело, в конце-то концов?
Вадим не отвечал.
В четверть девятого, или даже в половину. Ольга, стало быть, соврала. К делу такое, конечно, не пришьешь. Скажет, ошиблась, да и парень может впоследствии от показаний своих отказаться. Но предположить что-нибудь да можно.
Он вздохнул.
Сколько уже было в его жизни таких предположений, подозрений, версий, выражаясь официально, оказавшихся на поверку чепухой на постном масле!
Работа была такая.
-- Сядь! -- Приказал он. Владимир покорно сел. -- Отца ты в последний раз когда видел?
-- Вчера. А что случилось!?
-- Вчера в котором часу?
-- Вчера в обед, мы с ним по магазинам ездили, новый магнитофон подбирали к нему в машину. После он меня сюда и завез, часа в три... Что случилось, вы мне скажете, наконец!? Что, с отцом что-то?
Вадим опустил голову.
-- Что с отцом?!
-- Убили, вчера вечером...

* * *

Дом, в котором реально жил, вернее, раньше реально жил, Харитонов, находился в самом центре города, в двух кварталах от скверика с панелью и напротив другого скверика, совсем уже маленького.
Дома, окружавшие сквер, были старинные, с высокими потолками и парадными подъездами, многие были украшены разных размеров скульптурами. Построили их в давние времена для банкиров, промышленников и богатых купцов, которых много было в городе до революции. И теперь в них, после расселения коммуналок и ремонта, снова вселялись торговцы и банкиры.
У тротуара густо, несмотря на разгар рабочего дня, стояли иномарки.
Посреди сквера грустно и понимающе улыбался с постамента бронзовый Чехов. Почему именно Чехов тут стоял, в городе мало кто знал.
Вадим знал.
Город свой, в котором родился, учился, женился и прожил всю жизнь, практически никуда, за исключением службы в армии, не выезжая, он любил.
Историей его всегда интересовался и знал о ней много интересного.
И такого, о чем пишут в учебниках, и такого, о чем в учебниках ни в коем случае и никогда не пишут.
История у города, надо сказать, была.
Была и старинная, в летописях русских упоминался он намного раньше, чем Москва, например, была и современная история.
Чего стоил один экскаваторный завод, на строительстве которого, в одно примерно время с Беломорканалом, отрабатывали коммунисты методы массового использования рабского труда зэков, на котором во время войны и позднее делали половину всех советских танков, тех самых танков, что дошли до Берлина в сорок пятом, уродовали в пятьдесят шестом Будапешт и давили пражскую весну в шестьдесят восьмом.
Теперь, правда, танков в городе не выпускали, в восьмидесятые на экскаваторном делали, в основном, двигатели разного предназначения, а в последние годы он вообще практически стоял.
Бюст Чехова относился к истории недавней, о которой рассказывала ему старая тетка, всю жизнь проработавшая завхозом в художественном музее.
Вообще-то на этом месте, в сквере, должен был стоять бюст другого писателя, то ли Чухова, то ли Чахлого, ныне прочно забытого и никем не читаемого лауреата сразу нескольких Сталинских премий.
Его, Зачуханного этого, правда, и тогда нормальные люди не читали, но бюст ему полагался.
Бюст же Чехова, подаренный городу скульптором, его уроженцем, скульптором талантливым, но раскритикованным за формализм и умершим в конце концов от голода в блокадном Ленинграде, этот бюст лежал под навесом во дворе местного художественного музея и имел все шансы там навсегда остаться.
Но...
Бывают в жизни такие "но".
Дело было в пятидесятом году и в город приехал по каким-то своим делам сам товарищ Берия Лаврентий Павлович, маршал юстиции и шеф НКВД, человек весьма и весьма известный. Оч-чень опасный человек. Приехал, узнал о торжестве и выразил желание самолично памятник великому писателю открыть.
Своими, тэ-эк сказать, руками.
Состояться это собственноручное открытие должно было в воскресенье и, само собой разумеется, при большом стечении народа. Оркестры, пионерки в белых фартучках с цветами и прочее.
А в субботу вечером, даже ближе к ночи, на банкете в свою честь поднял упомянутый товарищ тост в честь великого русского писателя Чехова, который не дожил, значит, до светлого будущего и строительства социализма, но своим творчеством это самое строительство приближал.
Спьяну он писателей перепутал или это было такое своеобразное проявление мингрельски-энкавэдистского юмора, история не сохранила. Сохранила зато дальнейшие факты.
Полутрезвые, пили они со страху мало в тот вечер, полутрезвые местные начальники при этих словах переглянулись.
Какой еще Чехов?
Но переспросить страшного гостя не решились, конечно.
И правильно сделали, что не решились, потому как позже, перед тем, как отправиться спать, Берия вернулся к теме Чехова еще раз. Переспросил с улыбкой, хороший ли памятник великому писателю они тут пэ-эстроили, чтоб не стыдно было открэ-эвать.
И ушел, оставив местных начальников пока еще не мертвыми, но и не совсем живыми.
С кем они, горемычные, совещались этой ночью и о чем думали, осталось тайной, но только к позднему утру, к тому времени, когда Лаврентий Павлович отоспался после вчерашнего, бюст Чехова был не только найден, но и установлен на постаменте, и закреплен, и накрыт подходящим к случаю покрывалом.
Оркестр, речи, девчушки с цветами - и Чехов остался стоять, радуя глаз редких прохожих, которым случалось среди городской спешки задержать на нем взгляд.
А от сталинского лауреата ничего не осталось.
Ни имени, ни бюста.

* * *

Коренев остановился перед массивной дверью (бронированная, с отделкой под дуб, три замка - на уровне), позвонил.
Дверь распахнулась сразу, еще, казалось, не окончилась мелодия, издаваемая звонком. Впечатление было такое, что женщина, открывшая ему, стояла под самой дверью. Она явно ждала кого-то, и отнюдь не Вадима. За несколько мгновений на ее лице сменилось несколько выражений: вначале радость, вслед за ней разочарование и, наконец, испуг.
Все это Вадим по профессиональной привычке зафиксировал в памяти.
Надо сказать, что лицо это, само по себе, невзирая на всякие на нем выражения, раз увидев, забыть было невозможно. Женщина была очень красива, потрясающе, можно сказать, красива. Лицо ее напомнило Вадиму виденный Бог знает, как давно, голливудский фильм, снятый еще до войны, какую-то мелодраму с happy end. В те далекие времена в кино принято было снимать красавиц. Он забыл и название фильма, и фамилию актрисы, тем более, сюжет, осталось в памяти только лицо героини, показавшееся ему, тогда еще подростку, невыразимо прекрасным. Теперь, стоя перед этой женщиной, Вадим сам себе показался героем какой-то романтической киноленты.
Однако все это, увы, было реальностью, а не фильмом, и сейчас ему предстоит сообщить этой высокой, стройной, испуганной женщине то, что ее мужа нет в живых.
Женщина, однако, его опередила.
-- Кто вы? Вы, наверное, ошиблись квартирой. -- Голос ее тоже был завораживающим. Глубокий, грудной, о таком говорят "бархатный". И в голосе вновь промелькнула надежда, что, мол, да, ошибся, извините, мне этажом выше. И сейчас она ничего страшного не услышит.
Коренев достал удостоверение.
-- Я из угрозыска, Коренев Вадим Анатольевич. А вы Марина? Отчества, простите, не знаю.
-- Юрьевна. -- Машинально произнесла женщина, не отрывая взгляда от его лица. -- Что-то с Сашей?
Они все еще стояли, разделенные порогом.
-- Может быть, мы пройдем в квартиру? -- Спросил Вадим.
-- Да... Да, конечно, простите меня. Входите, пожалуйста.
Круто повернувшись, она пошла по коридору, не закрыв входную дверь. Вадим осторожно прикрыл ее, вряд ли он с ходу справился бы с хитроумными замками, и пошел за Мариной в комнату.
Интерьер квартиры вполне соответствовал виду входной двери. Все было на высоте - мебель итальянская, аппаратура японская, люстра чешская. И все было на удивление стандартным.
Вадиму приходилось бывать в таких квартирах. Все они, и эта не была исключением, были какими-то обезличенными, ничего не говорившими о живущих в них людях, только об их достатке. Как будто это и не квартиры вовсе, а номера пятизвездочных отелей, главное достоинство которых в том, что такой номер выглядит одинаково в любом уголке мира, чтобы богатым людям, по этому самому миру непрерывно колесящим, не приходилось каждый раз привыкать к новому.
-- Ну, говорите, не тяните, ради Бога! Я уже обзвонила все больницы и морги. Он жив? Вадим только отрицательно покачал головой.
Марина рывком поднесла руки к лицу и зажала ими рот, как бы сдерживая готовый сорваться крик. Глаза ее, поверх стиснутых рук, показались ему огромными. Она, не отрываясь, смотрела ему в лицо.
Комната была залита светом и при этом свете Вадим разглядел в этом лице то, что ускользнуло от него в коридоре. Оно было измученным, под глазами темные круги. Видимо, она сегодня не спала.
Марина, пошатываясь, подошла к креслу и, тяжело опустившись в него, зарыдала, как-то по-бабьи всхлипывая, Вадим переминался с ноги на ногу, привычно пережидая первый взрыв горя.
-- Я принесу вам воды, -- сказал он и направился в сторону кухни, насколько он запомнил, она должна быть справа от входной двери. Марина замотала головой и отняла руки от залитого слезами лица.
-- Не надо. -- Глухо произнесла она. -- Не надо воды, я не истеричка. Садитесь, пожалуйста, я сейчас умоюсь и вернусь.
Коренев опустился в другое кресло. Оно было очень глубоким и очень мягким, Вадим как бы утонул в нем. И снова почувствовал, как устал сегодня. А ведь еще далеко "не вечер", конца этому дню пока не видно.
Вернулась Марина и села в кресло напротив Вадима. В руках она сжимала полотенце. Несколько мгновений прошло в молчании.
-- Когда вы в последний раз видели Александра? -- Нарушил молчание Коренев.
-- Вчера. Вечером. Я ждала его всю ночь... И утро... -- Марина нервно вытерла полотенцем лицо. -- А потом начала звонить. Нигде его нет. Где он?
-- Я думаю, уже в морге. -- Как можно мягче произнес Вадим. Ему было жаль эту женщину. Он встряхнул головой и попытался отогнать это чувство, оно явно мешало делу. -- Его нашли в машине, убитого выстрелом в затылок.
Марина что было силы стиснула челюсти, видимо, чтобы снова не заплакать.
-- Расскажите, что было вчера вечером, насколько можно подробнее, пожалуйста. -- Взяв себя в руки, продолжил Коренев уже более деловым тоном.
Марина глубоко вздохнула. Глаза ее вновь наполнились слезами. Она снова вытерла полотенцем лицо и снова вздохнула. Вадим терпеливо ждал. В некоторых случаях свидетеля лучше не торопить, знал он по опыту.
Наконец она сказала.
-- Вчера сюда приехал мой муж. Прямо с вокзала. Позвонил, правда, перед этим, с вокзала прямо, я сказала, чтобы он приехал сюда. Он и приехал.
Она снова замолчала.
-- Простите, не понял, с какого вокзала, почему с вокзала? -- Вадим даже головой замотал от удивления. -- Он что, уезжал куда-то? -- Он вспомнил, что сын Харитонова говорил, что в первой половине дня встречался с отцом.
-- Уезжал? -- Переспросила Марина с недоумением. -- Да, уезжал, конечно. На восемь лет. Он сидел в колонии.
До нее, видимо, дошло, наконец, что Коренев не понял, о ком речь. -- Ой, да вы, наверно же, ничего не знаете о нас. Я говорю об Аргунове, своем бывшем муже. Но мы не разведены официально.
-- Да нет, кое-что я знаю.
Возразил Вадим, с трудом беря себя в руки. Внутренне он крепко выругал себя, нельзя так распускаться и выказывать удивление. Видимо, эта женщина своими красотой и обаянием выводила его из привычного для разговора со свидетелями состояния сосредоточенного спокойствия.
-- Продолжайте, пожалуйста.
-- Ну вот. Андрей приехал и ...
-- Простите, в котором часу это было? -- Перебил ее Коренев.
-- Около пяти, наверное. Когда он пришел, я не посмотрела на часы, но до этого после его звонка часто смотрела на часы, ждала.
-- Нервничали?
-- Конечно. Видите ли, Андрей не знал, что мы с Сашей... Ну, в общем... Ну, короче, что я его не ждала. -- Выпалила она, наконец.
-- А вы навещали его в колонии?
-- Да.
-- Часто?
-- Нет... нечасто. Это очень далеко отсюда, на Дальнем Востоке. Но я приезжала, и он, наверное, думал... То есть, не наверное, а точно, я теперь знаю, думал, что когда вернется, все у нас будет по-прежнему.
-- Он вам это сказал?
-- Ну да. Ну, не то, чтобы сказал, а вел себя так, что это казалось само собой разумеющимся. Понимаете? -- Марина взглянула исподлобья, выглядела она смущенной.
-- Да. Кстати, откуда он знал ваш телефон?
-- Как откуда? Мы с ним здесь жили раньше. То есть, Андрей вообще всегда здесь жил, это его квартира.
-- Ах, вот как!
-- Да. Ну, конечно, здесь многое изменилось, ну там, ремонт, обстановка и вообще... -- Она повела рукой, как бы иллюстрируя все сказанное. -- Ну, и Сашины вещи, конечно.
В общем, Андрей, когда все это заметил, ну... Она снова замолчала.
-- Что было, когда он заметил?
-- Ну, он спросил, что все это значит. А я ему, конечно, все рассказала.
-- А он? -- Разговор начинал напоминать Вадиму пересуды кумушек, однако он чувствовал, что просто необходимо представить себе все, вчера здесь происходившее, как можно лучше. Возможно, это окажется важным, ситуация, описываемая Мариной, что ни говори, была не совсем стандартной.
-- А он взвился, конечно. Ужасно кричал. Вазу разбил вдребезги. Я потом весь вечер осколки выметала.
-- Угрожал?
Марина молча кивнула и как будто бы погрузилась в свои мысли, видимо, вспоминая вчерашнюю сцену.
-- Вам или Александру угрожал?
-- Всем по кругу. Но потом успокоился. Я сказала, что старого не вернешь и что все остальные вопросы можно уладить. И он, вроде бы, согласился. В конце концов, сейчас не средневековье, чтобы "оскорбления смывать кровью".
Я, честно говоря, даже когда он кричал, не испугалась, не приняла всерьез, в общем. Мы же интеллигентные люди!
-- А как вы себе представляли свою жизнь, когда Аргунов вернется, кстати, в свою же, как вы сказали, квартиру? Вы знали, когда он освобождается из колонии?
-- Точно, до дня, не знала, но, что этой осенью, то знала, конечно.
Как представляла?
Мы с Сашей решили, что, когда Андрей вернется, мы ему все расскажем. Потом снимем для начала квартиру, пока не купим свою. Ну, и все.
-- Не разумнее ли было сделать это заранее?
-- Наверное, вы правы. Но Саша работает... работал, -- поправилась Марина, -- по пятнадцать-шестнадцать часов в сутки и мы все как-то откладывали. В общем, мы не считали актуальным, до его приезда мы отсюда уедем или сразу после. Я думала, что будет даже лучше рассказать все самой, а не демонстрировать опустевшую квартиру.
Да, -- повторила она со значением, -- так было честнее.
Вадим не совсем был согласен с таким мнением. Он представил себе состояние Аргунова, вернувшегося после восьми лет колонии в свой, как он думал, дом и к своей, как он опять-таки думал, жене, и вздрогнул.
-- Ну, и что было дальше?
-- Когда он немного успокоился, я позвонила Саше на работу. Сказала, что Андрей у нас. Саша обещал скоро приехать. И действительно вскоре приехал.
-- В котором часу это было?
-- Часов в семь. Мужчины ушли в кабинет "потолковать", как сказал Саша. Толковали они довольно долго, полчаса, может быть, и больше. Потом вышли и Саша сказал, что им нужно съездить кое-куда ненадолго.
И ушли.
Больше я его не видела. -- Марина снова уткнулась в полотенце.
-- А о чем был разговор, вы не слышали?
-- Нет, я не имею привычки подслушивать. -- Она горделиво подняла голову и с вызовом взглянула на Коренева.
-- Я не имел в виду, что вы подслушивали, но, может быть, и так что-то доносилось. Марина отрицательно покачала головой.
-- Стены здесь толстые, двери массивные. Этот дом строили еще при императоре, и, кажется, даже не последнем. Иногда доносились звуки голосов, видимо, когда говорили на повышенных тонах, но и тогда не слышно слов. А когда тихо разговаривали, то и вообще ничего не слышно. Ни звука.
-- Как вы считаете, мог Аргунов убить Александра?
Марина снова покачала головой.
-- Я не знаю, что и думать. Андрей не убийца, он вообще-то человек незлой, мягкий, я бы даже сказала.
-- А за что он сидел, кстати?
-- Какие-то там финансовые дела, я в этом не разбираюсь, с кооперативом тем бывшим. Он, возможно, тоже в них не очень-то разбирался. Вот и сел.
-- Скажите, Марина Юрьевна, у Александра было оружие?
-- Нет, конечно, зачем?
-- Ну, время сейчас такое... опасное, в общем.
-- Нет, Саша был не мафиози, обычный предприниматель, как теперь говорят. Нет, никакого оружия у него не было. Газовый баллончик был, кажется, разве что.
-- А у Аргунова?
-- Не знаю. Я не заметила, во всяком случае. Да и не похоже это на него, я же вам говорила уже.
-- Были ли у Александра враги?
-- Которые могли бы убить?
-- Да. Меня в первую очередь интересуют именно такие.
-- Не думаю. У них обычная фирма, легальный бизнес, производят весьма сложные и современные приборы. Даже за границу продают.
Не наркотики, не девочки, не оружие - ничего такого, куда бандиты слетаются, как мухи на мед.
-- Вы ошибаетесь, Марина Юрьевна, в оценке тех мест, куда, как вы говорите, "слетаются бандиты". Уверяю вас. Они "слетаются" в те места, где пахнет большими деньгами. А то, что вы перечислили... Ну, что же, там действительно крутятся деньги, и немалые, но не только там.
Так что же?
-- Не знаю. -- Сокрушенно развела руками Марина. -- Может, и были конкуренты какие-нибудь, но чтобы враги... Саша был очень контактным человеком, умел уладить любой спор миром.
-- Ну, ладно. -- Вздохнул Коренев. -- Кстати, вы сказали, что фирма "у них". У кого это "у них"? Разве Харитонов был не единственным владельцем фирмы?
-- Нет, конечно. -- Марина с удивлением взглянула на Вадима. -- Я думала, вы знаете. Фирмой владеют трое: Саша, Кравченко и Брянцев. Портфели, так сказать, у них были распределены. Саша был генеральным директором, а те двое еще какими-то директорами, финансовый, кажется, и еще какой-то, я не помню.
Это было для Коренева новостью, которую он лихорадочно попытался переварить в уме, прежде, чем задать следующий вопрос.
-- Харитонов всегда был у них генеральным директором? -- Вадиму пришло в голову, что могли бы иметь место карьерные разборки.
-- Нет. Вначале генеральным был Андрей, а потом уже, когда его посадили, стал Саша. Это еще при кооперативах было.
-- М-г-м... Значит, Александр и по этой части стал его наследником.
В следующее же мгновение Вадим пожалел о своих словах.
Марина вскочила с кресла и выпрямилась во весь свой не маленький рост. Она резко побледнела, а глаза ее просто-таки метали молнии. Сейчас она напоминала не героиню американской мелодрамы, а Электру в кульминации знаменитой трагедии.
-- Вы что же, Вадим Анатольевич, полагаете меня переходящим призом за успехи в бизнесе?! -- Произнесла она гневно своим изумительным голосом. -- Мы с Сашей любили друг друга очень давно, еще тогда, когда я жила с Аргуновым. Я все равно ушла бы от Андрея, сел бы он или остался на свободе.
Несмотря на критический момент допроса, сердить свидетелей никоим образом не входило в планы Коренева, он залюбовался ею.
-- Что вы, Марина Юрьевна, -- произнес Вадим после мгновенной заминки, -- ничего подобного я в виду не имел. Извините, если невольно вас обидел. Я просто вслух подвел итог сведениям, полученным от вас.
Простите еще раз, если я невольно задел ваши чувства.
Сядьте, пожалуйста, мы скоро уже закончим нашу беседу.
Марина постепенно остывала, румянец вернулся на щеки. Она глубоко вздохнула, машинально поправила волосы и буквально упала в кресло.
-- Я слушаю вас, Вадим Анатольевич. Что еще вы хотели бы узнать?
Вадим лихорадочно искал следующий вопрос, чтобы снова не рассердить Марину. Он бросил на нее взгляд украдкой. Гнев ее, похоже, улетучился, сейчас она выглядела просто смертельно усталой и какой-то апатичной. Обычная реакция на всплеск сильных эмоций.
-- Знал ли Аргунов тогда, семь лет назад, о ваших отношениях с Харитоновым?
-- Какие отношения вы имеете в виду? Я сказала только, что мы с Сашей любили друг друга. -- Спросила она устало.
Вадим мысленно недоверчиво хмыкнул, взрослые люди все-таки, но вслух, помня о недавнем инциденте, сказал спокойно и мягко.
-- Именно это я и имел в виду, ничего более. При таких обстоятельствах отношения в семье обычно портятся.
Марина тяжело вздохнула.
-- Отношения с Андреем у нас и правда были не безоблачными, мы очень разными людьми оказались. Но к Саше это отношения не имело. Я думаю, да нет, я просто уверена, что Андрей ничего не подозревал.
-- Почему вы так в этом уверены?
-- Потому, что я его знаю очень много лет. Он не стал бы молчать. Скорее всего, ушел бы еще тогда. Да и не вернулся бы сейчас ко мне.
-- Он что же, не любил вас? -- Мысль о том, что можно не любить такую женщину, показалась Вадиму кощунственной. "Крепко же тебя обаяла свидетельница" - усмехнулся он сам себе.
-- Любил, почему же, очень даже любил. -- Произнесла она насмешливо, с каким-то даже сарказмом, повернувшись к Кореневу еще одной гранью своего, видимо непростого, характера. -- Только у мужчины, кроме способности любить женщину, обычно имеется еще и гордость.
Вы так не считаете, Вадим Анатольевич?
-- Конечно, конечно. -- Поспешно согласился Коренев.
Смутить его, проевшего зубы на оперативной работе и допросе свидетелей, было нелегко. Марине, однако, это удалось, и он был собой недоволен, уже в который раз за этот долгий разговор.
-- Вы совершенно правы, Марина Юрьевна.
Он встал. Встала и Марина. Они были почти одного роста.
-- Спасибо, Марина Юрьевна, за информацию.
Завтра вам предстоит тяжелый день. Нужно будет съездить на официальное опознание в морг. -- При этих словах Марина слегка вздрогнула. -- И на официальную же беседу со следователем. Расскажете ей все. Вы же видите, я ничего не записывал, а в деле должны быть все материалы.
Я вам позвоню. Вы весь день будете дома?
-- Куда мне идти? Разве что за хлебом в магазин.
-- Вот еще что, у вас есть, наверное, фотографии... -- он хотел сказать, мужа или бывшего мужа, но запнулся и продолжил официально, -- господина Аргунова? Дайте мне, пожалуйста, самые похожие, по возможности.
-- Да, конечно... А... А вы думаете?!
-- Нет, не думаю, честно говоря, но предвидеть такое развитие событий тоже обязан. И, кстати, если он появится на горизонте, придет или позвонит, известите меня, пожалуйста.
Марина принесла несколько фотографий и аккуратным почерком в блокнот, лежащий у телефона, записала номера Вадима, Пожарской и дежурного по городу. "На всякий случай, меня найдут", пояснил Коренев.

Свобода!

Все-таки свобода его ушибла.
Утром он последний раз завтракал в зоне.
Завтракали вместе с Валентином Георгиевичем за отдельным столом. Рассчитан был он на двадцать человек, но сидели трое, сам пахан и двое угловых. Третий, по кличке Ряженый, лежал в санчасти с радикулитом, а четвертый, бандит и убийца Изотов, откинулся* в прошлом месяце.
Вопрос, кого Валентин Георгиевич назначит на это почетное место, будоражил "бурье".
Плелись интриги.
ОТКИНУЛСЯ - освободился из мест заключения
Подавал на стол зэк, которого Валентин Георгиевич за чистоплотность и хорошие манеры возвысил из мужиков до уровня личной прислуги. Испуганным голосом он доложил меню: сыр двух сортов, Чеддер и Гауда, масло, жареная курица, гарнир - гречневая каша или овсянка, кофе или чай.
Валентин Георгиевич бросил небрежно.
-- Чеддер и чай.
Двое угловых кивнули молча, "нам тоже самое", и повар Веня, лично следивший за происходящим из дверей варочного цеха, исчез в глубине среди котлов.
Поваром он был назначен недавно, назначением этим доволен, как слон, и теперь выслуживался.
Слуга с подносом, на котором под белоснежной салфеткой красивой горкой возвышались бутерброды и исходил паром заварочный чайник, прикрытый сшитой из ярких лоскутов ватной куклой, двигался плавно и бесшумно. И также бесшумно исчез, расставив посуду.
Валентин Георгиевич рассеянно ковырялся ложечкой в креманке с медом.
Мужики за стоявшими в отдалении столами с чавканьем уписывали кашу с густо попадавшимися в ней кусками вареного куриного мяса.
Заправлялись перед работой.
Чай в огромных алюминиевых чайниках, по два на стол, был индийский, сахар на столах не пайкой, а кто сколько хочет, жри от пуза, хлеб только белый и тоже от пуза.
И все это изобилие, сменившее те не очень далекие времена, когда едой называлась трехразовая перловка и пустые щи, а чушки* в лютые здешние холода пухли от голода так, что их приходилось лечить от дистрофии в санчасти, да и вылечить удавалось далеко не всех, изобилие наступило в зоне с появлением Валентина Георгиевича и Аргунова.
ЧУШКИ - заключенные, имеющие самый низкий статус, "неприкасаемые".
Наверное, эти люди должны бы были на них молиться.
А некоторые, верующие, и молились, видимо.
Аргунов отпил из стакана и, почти не чувствуя вкуса, откусил бутерброд. Валентин Георгиевич поднял, наконец, голову.
-- Ты вот что, Андрей, ты там на воле не бузи, свобода - она круче водки голову кружит, ты об этом помни. Свои дела уладишь, на родине, а дальше - как договаривались. Помнишь?
-- Помню.
Согласился Аргунов.
-- Хорошо запомни!
Наставительно сказал Валентин Георгиевич.

* * *

Свобода действительно опьяняла. Да и день был чудесный. Может, один из последних дней золотой осени, самого лучшего времени года на Дальнем Востоке.
Сопки, покрытые разноцветным золотом осеннего леса, ярким, блестящим березовым и коричневатым дубовым, спускались к ровной, отражающей глубокое синее небо, воде.
Узкие и высокие острова-скалы, заросшие темно-зелеными елями и, поверху, все той же радостно сверкающей березой, стояли в ровной, как зеркало, воде.
Когда катер подходил ближе, их отражения начинали дробиться и превращались в смесь разноцветных пятен.
Воздух над водой был не холодный и не теплый, мягкий, будто его нарочно и долго улучшали.
До пристани его довез капитан Евстигнеев. Машина у капитана была новенькая, более, чем дорогая, джип "Тойота".
Если даже простые зэки в колонии ели от пуза кашу с "Ножками Буша", то офицерская жизнь стала за эти годы и вовсе сладкой.
-- Может, тебя до аэропорта довезти? -- Обеспокоенно переспросил его Евстигнеев второй раз, остановившись у самого пирса. -- Тут не зона, сам знаешь, народ разный попадается!
Сказано это было на полном серьезе.
-- Ничего, спасибо, доберусь как-нибудь.
Теперь, прислонившись к теплой, слегка сотрясавшейся от работы дизеля под палубой стенке рубки, Андрей усмехался идиотски-блаженно.
Один и на свободе!
Людей на стальной палубе катера было мало. Несколько матросов, возвращавшихся под командой высокого худого мичмана к себе на базу. Два мужика с мотоциклом, судя по одежке и обуви, с охоты или рыбалки. Семья - муж, жена и двое детей. Родители сидели равнодушно, жена вязала. Муж курил, часто сплевывая в синюю воду. Старший мальчик что-то объяснял совсем еще маленькой сестренке, указывая на острова, воду и стоявший на бочке, вдалеке, у самого выхода в океан, дежурный корабль.
Никто не обращал на Аргунова ни малейшего внимания!
На свободе! Один!
Поверить в это было на самом деле трудно. Почти невозможно было поверить.

* * *

Люди, побывавшие в неволе, вспоминают обычно, просто в компании ли за бутылкой, или в печати, вовсе не то, что является в заключении самым мучительным.
Вспоминают голод, рабский труд, произвол бурья, зверства администрации. Все это было, наверное, запомнилось в первую очередь, но было ли оно самым главным?!
Медведь в клетке зоопарка, чья жизнь уж точно сытнее, комфортабельнее и безопаснее, чем жизнь дикого мишки в лесу, мечется и мечется по тесному квадратному помещению из угла в угол.
Рядом на столбе висит трафаретное объявление: "К клетке не подходить, животное злого нрава!"
С чего бы ему, выросшему в зоопарке и с раннего детства привыкшему к людям, которые о нем всегда заботились, быть злым?
Неволя и невозможность уединиться давят и давят на зверя, портят его характер. Невозможность выбраться с крошечного пятачка, уйти куда-нибудь по своей воле, даже и при том, что идти ему совершенно некуда.
Это, и постоянное напряжение от чужих, пусть вполне равнодушных или даже благожелательных взглядов, которые пронизывают, как кажется зверю, его толстую шкуру. Невозможность остаться в одиночестве, хоть на короткое время забиться в какую-нибудь нору, в которой можно бы было почувствовать себя в полном одиночестве и безопасности...
Медведь, постоянно возбужденный и злой, становится постепенно все более и более опасен, опасен даже для тех, кто кормит его и лечит.
Что же сказать о посаженном в клетку человеке, животном, намного более сложном и уязвимом, и намного более опасном, если уж на то пошло!

* * *

-- Что вам сказать, Андрей Викторович, -- Валентин Георгиевич вздохнул и огляделся зачем-то по сторонам.
Ничего хорошего он не увидел.
В камере было, как всегда, душно, как всегда, сильно и разнообразно воняло. Лампочка под потолком, забранная в давно немытый стеклянный колпак и металлическую решетку, давала очень мало света.
В углу на унитазе корчился и стонал заключенный, страдавший одновременно поносом и геморроем.
Унитазы и умывальники, установленные в камерах этого крыла тюрьмы во время ремонта, проводившегося по личному указанию Его Превосходительства Министра внутренних дел Российской империи господина Столыпина, придававшего большое значение гуманным условиям содержания заключенных, составляли его, крыла, главную привлекательность.
Из-за этих-то унитазов Валентин Георгиевич предпочитал сидеть именно тут, хотя окна другого крыла выходили на север, и было в нем не так жарко.
Но унитазов там поставить не успели.
Столыпина убили, как известно, в Киеве.
Потом то-се, урезанные сметы, руки не дошли. Дальше - больше: война, революция, советская власть... Так, по сей день, заключенные и пользовались там парашей, а умывались только один раз в день, по утрам, когда дежурным разрешали разнести по камерам воду.
-- Что вам сказать, Андрей Викторович, сидеть в тюрьме вы можете... Только оставьте вы, пожалуйста, эти ваши "извините", "простите" и "будьте добры". И вообще, на "вы" обращайтесь как можно реже. К тем только людям, которые этого заслуживают. Понятно?
-- Не очень-то.
-- Ну, ничего, поймете... Жизнь научит.

* * *

Жизнь, как и предсказывал Валентин Георгиевич, научила Андрея многому, очень многому.
-- Летишь, что ли?
Частник, здоровенный мужик в клетчатой рубашке с завернутыми по локоть рукавами, оглядел Аргунова с ног до головы.
Цену за то, чтобы довезти Андрея до аэропорта, он запросил вполне умеренную. Кажется умеренную, не очень-то Андрей разбирался в нынешних деньгах. Одет Аргунов был в обтягивающие темно-синие джинсы, настоящий "Ливайс", по прежним временам вещь роскошная, признак богатства. Что они означают сейчас и означают ли что-то, Андрей просто не знал.
Джинсы, рубашка коттон 100% в тонкую синюю полоску, японский пуловер из ангоры и японская же черная куртка с капюшоном, подарок Валентина Георгиевича, распахнутая на груди. Волосы, успевшие уже отрасти, вчера еще в зоне подстриг местный умелец. Подстриг особо модной, центровой, как он выразился, стрижкой.
В руках Андрей держал кожаный дипломат.
Мужик осмотром остался, судя по всему, доволен.
-- Летишь, говорю?
-- Лечу, -- кивнул Аргунов.
-- Так чего же ты совсем без багажа? Захватил бы чего-нибудь. Икры там, или брусники. Хоть тридцать килограмм на билет. Или тебе деньги без надобности?
-- Обойдусь.
-- Ну-ну, как знаешь!
Хотел что-то добавить, но, наткнувшись на аргуновский взгляд, очень прямой и спокойный, передумал.
Захлопнул дверцу и принялся разворачивать потрепанные "Жигули".
Андрей, помахивая "дипломатом", направился к зданию аэропорта.
Аэропорт стоял на возвышенности, обшарпанный двухэтажный домик из белого кирпича, на фоне пологих, спускавшихся к океану холмов.
Лес на холмах был совсем другой, не такой, как в котловине фьорда. Невысокие сосны, искривленные беспощадным ветром с океана, жались одна к другой, переплетая полувысохшие ветви. В узком распадке, дугой спускавшемся к прибою, леса не было совсем. Пожелтевшая осенняя трава и прячущиеся в ней кустики брусники с тугими, будто кожаными, вечнозелеными листьями.
Солнце спряталось за облака, и океан стал таким, каким положено ему быть, северному неласковому океану, серым, нахмуренным.
У самого берега на черных острых камнях рушились среди пены бесконечные длинные волны.
Солнце зашло, и сразу почти стало по-осеннему холодно и сыро.
Что-то заканчивалось. Может быть, заканчивалась жизнь, та, казавшаяся уже сном, которая началась так благополучно, продолжалась то лучше, то хуже, но тоже благополучно, и внезапно, совершенно неожиданно, перешла в затянувшуюся агонию тюрьмы, суда, лагеря. Та жизнь заканчивалась в эту самую минуту, а новая, о которой он еще ничего не знал, новая начиналась.
-- Билеты есть, через Хабаровск на Москву?
Громко спросил он у крашеной худой блондинки, выглядывавшей в окошечко кассы.
-- Теперь билеты всегда есть.
Бодро ответила женщина и назвала цену.
-- Выписывать? Давайте документ!

* * *

Выйдя, наконец, из подъезда на улицу, Коренев подошел к машине и вздрогнул всем телом. Водитель Серега лежал, облокотившись на руль, точь-в-точь, как Харитонов, когда они с Пожарской приехали по вызову.
В следующее же мгновение Вадим понял, что, слава Богу, все в порядке: спина Сереги мерно вздымалась и опадала, из машины доносился мощный храп. Сержант, ездивший с ним с самого раннего утра, тоже, конечно, устал, а тут еще такое долгое ожидание.
Уже трупы мерещатся, выругал Вадим сам себя, что же дальше-то будет?
Он постучал в стекло. Сергей мгновенно вскинулся и виновато уставился на Коренева. Дверцу он спросонья открыть не сообразил.
-- Может, пустишь в машину, а? А то холодно. -- Ласково поинтересовался Вадим.
Серега рванул дверцу и, когда уже Коренев сел рядом с ним, смущенно начал оправдываться.
-- Я, Вадим Анатольевич, ждал-ждал, ждал-ждал... А потом...
-- А потом?
-- А потом... -- Сергей задумался, а потом честно признался. -- Не помню.
-- Хорошо еще, что машина была закрыта, -- усмехнулся Вадим, -- а то могли бы ко всем неприятностям сегодняшнего дня, будь он неладен, иметь "похищение неизвестными лицами сержанта милиции с табельным оружием".
Хороший подарочек нашему шефу, ты как думаешь?
Серега побледнел и даже как-то съежился. Кореневу стало жаль парня.
-- Ладно, успокойся, шучу. Поехали в горпрокуратуру. К Пожарской.
Машина плавно тронулась с места, водителем Серега был первоклассным. Вадим достал фотографии, взятые у Марины, и стал их внимательно рассматривать.
Андрей и Марина в березовой роще, красивые, улыбающиеся.
Андрей на теннисном корте с ракеткой, тоже улыбается.
Неожиданное фото - Андрей в зоопарке на фоне верблюда, причем, верблюд абсолютно серьезен, даже, можно сказать, надменен, а Андрей не просто улыбается, а уже прямо-таки хохочет.
Веселый парень, подумал Коренев. Вернее, был веселым... до колонии, поправил он себя. Какие условия в наших колониях и как они влияют на характер тех, кто туда попадает, он знал слишком хорошо.
Что-то выскользнуло из его рук на пол машины, Вадим нагнулся и поднял фотографию намного меньшего формата, чем предыдущие.
Ага. Фото на какой-то документ, здесь Аргунов, слава Богу, более или менее серьезен.
Приятное лицо, глаза умные, даже на фотографии видно.
Что еще? Нет, больше ничего из этого фото не выжмешь, остальное будет уже из области фантазии.
Надо будет затребовать фотографию из уголовного дела, записал он себе в блокнот.
Еще одно фото, тут уже совсем много народу - групповой снимок, похоже, с какого-то праздничного застолья. Зато цветной и приличного качества, видимо, снимал фотограф-профессионал. Вадим легко нашел Аргунова на снимке и остался тем весьма доволен.
Машина остановилась у здания горпрокуратуры, ехать было совсем недалеко. Через минуту Вадим уже входил в кабинет следователя городской прокуратуры Пожарской Елизаветы Ивановны, так было написано на массивной двери.
Лизочка сидела за столом и что-то снова сосредоточенно писала, даже кончик языка высунула, так старалась. Выглядела она при этом школьницей, готовящей домашнее задание. Вошедшего Коренева она даже не заметила.
-- Разрешите войти, Елизавета Ивановна? -- Спросил он громко и весьма официально.
Лизочка испуганно вскинула голову, но, увидев Вадима, облегченно улыбнулась.
-- Ой, это ты, как хорошо. А зачем ты зовешь меня Елизаветой Ивановной? Мне неудобно, мы же с тобой договорились.
-- Не могу удержаться, когда оказываюсь перед этой дверью. Священный трепет, так сказать, охватывает в этом дворце законности.
-- Тебе бы все шутить. А я тут решила, пока тебя нет, оформить протоколы и акты по сегодняшним делам.
-- Это правильно, моя умница. "Ни дня без строчки!" - вот лозунг писателя и следователя.
-- Ну, садись и рассказывай, что там у жены. Тебя так долго не было, что-то интересное узнал?
-- Да. Во-первых, жен оказалось две. Я уже посетил обеих.
-- Ого! Он что, двоеженец? И одна из них, узнав об этом прискорбном факте, таким вот образом защитила свою честь? Так сказать, смыла оскорбление кровью.
Лизочка хихикнула.
-- Нет, все намного проще и, в то же время, сложнее. Ладно, времени у нас с тобой мало, надо успеть в фирму до конца рабочего дня. Бросай свои бумажки и поехали, по дороге все обсудим.

* * *

-- Значит, так.
Подытожила Лизочка, выслушав достаточно подробный рассказ Вадима обо всех своих встречах, с акцентами на наиболее важных, с его точки зрения, обстоятельствах.
-- Имеем двух подозреваемых, жену, законную, и сына со товарищи, так? Нет, трех, еще этого, из колонии. Или четырех? Ты красавицу эту не подозреваешь?
Господи, -- жалобно вздохнула она, -- подозреваемые размножаются на глазах, как кролики.
-- То ли еще будет, мы же еще в фирме не были. К деловым связям не прикасались. Кроме того, нельзя исключить и случайного убийцу, подсевшего пассажира, скажем. Хотя вряд ли, столько денег на месте осталось.
Коренев на несколько секунд задумался.
-- Нет, Марину не подозреваю. Хотя алиби у нее нет, события вчерашнего вечера мы знаем только с ее слов. Но мотива пока не вижу. Наследство ей не светит - официально она Харитонову никто.
А другие? Мы еще пока очень мало знаем. Будем посмотреть.
Он захлопнул свой блокнот, куда заглядывал иногда во время рассказа.
-- А у тебя какие новости, там, на месте происшествия?
-- Одна пожилая женщина выглянула на звук выстрела в окно. Она тоже, как Братухин и говорил, подумала, что это мальчишки с петардами балуются. Но, в отличие от него, решила наорать на хулиганов.
-- Да, конечно, понимаю. Так что, она видела что-то интересное для нас?
-- Мальчишек никаких она не увидела, вообще никаких людей, только несколько машин, и уже хотела было закрыть окно, решив, что хулиганят в соседнем дворе, когда увидела, что из одной из машин вышел человек в черной куртке с капюшоном и направился в сторону гаражей.
-- Из какой машины? -- Перебил вдохновенно рассказывающую Лизочку Вадим.
-- Из этой самой, из БМВ!
Лизочкино худенькое личико выражало торжество.
-- Она что, эта, как ты говоришь, пожилая женщина, в иномарках разбирается?
-- Голос Вадима звучал иронически.
-- Нет, наверно, в марках машин она не разбирается, но эту узнала. Я спросила, как, она сказала, что по цвету. Другие стоявшие там машины были светлее, одна вообще белая.
-- Ну, дальше.
-- Что дальше, это все. Потом она закрыла окно и больше ничего не видела. Она, само собой, ничего не заподозрила. До моего прихода была уверена, что стреляли мальчишки где-то там, там, где их не видно из окон дома.
-- Врет, как очевидец. -- Вздохнул устало Вадим. -- Может быть, она и человека в черной куртке на ходу изобрела, когда услышала о случившемся?
-- Не исключено, конечно... -- Вздохнула в ответ Лизочка. -- Но может оказаться и правдой.
-- Если он направился в свой гараж, то это один из жильцов дома, или, вернее, двора. -- Предположил Коренев. -- Хотя, возможно, гаражи не имеют отношения к жильцам. Такое теперь бывает сплошь и рядом, гараж в одном конце города, а квартира - в другом. -- Продолжал вслух размышлять Вадим. -- Хотя, с другой стороны, список владельцев гаражей где-то имеется...
-- Ты меня совсем ни во что не ставишь. -- Обиженно прервала этот монолог Лизочка.
-- Я уже все проверила.
Гаражи принадлежат жильцам этого самого дома, список владельцев у меня есть. На подозреваемого пока не тянет никто. Я побывала во всех квартирах, где они живут.
Слава Богу, их всего пять. В одной, правда, никого не оказалось, но Митрич туда попозже еще заедет. Зато в остальных были или сами хозяева, или их домашние. На первый взгляд, у всех есть алиби на время убийства. Мы, само собой, это проверим...
-- Харитонова, конечно, если им верить, никто из них не знал. -- Предположил Вадим. Лизочка кивнула.
-- Кстати, "направился в сторону гаражей" еще не значит, что в гараж. Он мог пройти за ними в другой двор или...
-- Или просто зайти за гараж помочиться. -- Закончил Вадим начатую Лизочкой фразу. -- В любом случае, мы об этом не узнаем. "Дождь смывает все следы".
Мрачно процитировал он и умолк, сжав руками виски.
-- Приехали вроде. -- Раздался голос Сереги. -- Краснодарская, 87.
-- Пошли, Лиза. -- Здесь, наверное, мы долго будем. -- Бросил он Сергею, уже выходя из машины и придерживая дверцу перед Лизочкой. -- Пока всех допросим...
Да, Лиза, чуть не забыл, я тут у законной супруги покойного Харитонова отпечатки пальцев позаимствовал, -- он осторожно достал из кармана что-то, завернутое в чистый носовой платок, и протянул Лизочке. -- Я сомневался, будешь ли ты вызывать ее в прокуратуру, так на всякий случай дал ей подержать блокнотик вот этот самый. А сына и Марину я пригласил на завтра к тебе... Потом сверим с теми, что в машине эксперты нашли.
-- Ну, их-то отпечатки там точно найдутся!
-- И я об этом, -- терпеливо пояснил Вадим. -- Идентифицируем те, что удастся, а уж теми, которые НЕ удастся, если таковые найдутся, заинтересуемся всерьез.
Лизочка посмотрела на него с уважением.
-- Быстро работаешь. А что это за блокнотик, ты ведь в другой подсматривал, когда мне рассказывал?
-- Естественно, моя золотая, в другой, на этом можно было повредить отпечатки, да и маленький он для рабочих записей. Я таких блокнотиков купил много, из-за очень удобной для не-ко-то-рых целей обложки, гладкой, как зеркало.
Вадим рассмеялся.
-- Ну, вперед!
И, подхватив Лизочку под руку, двинулся к крыльцу.

* * *

Адрес Краснодарская, 87 принадлежал длинному шестиэтажному зданию из стекла и бетона. Типовой проект научно-исследовательского и проектного института времен расцвета застоя. Таких институтов в городе были десятки.
Теперь, в эпоху нарождающегося капитализма, большинство этих институтов практически не работало. Сотрудники, те, кто не нашел себе места получше, такого, где было, что делать и, главное, что-нибудь за это получать, находились в неоплачиваемых отпусках, а огромные пустующие площади сдавались в аренду различным фирмам и банкам, количество которых все время росло.
Арендаторы эти обосновывались на арендуемых площадях капитально, делали дорогостоящий ремонт, какого институтские здания отродясь не видывали, они и в эксплуатацию сдавались чаще всего с недоделками, завозили дорогую офисную мебель, оборудовали комнаты импортными кондиционерами и телефонными станциями.
Вели себя так, как будто собирались быть тут вечно и передать офис внукам и правнукам.
На самом деле многие из них исчезали через год-два, мебель и оборудование, правда, продавали, или увозили с собой, но ремонт оставался, и это администрации институтов, которая, естественно, единственная из сотрудников оставалась работать (а как же без нее-то?), очень нравилось - отремонтированные площади сдавались следующим фирмам, но уже дороже.
Они прошли через вертушку мимо вахтера, сидевшего за стеклом в будочке. Сидел он тут, конечно, по привычке руководства института к прежнему порядку, а не для дела, так как делать ему было совершенно нечего.
В прежние времена вертушка и вахтер были поставлены, чтобы не пропускать в здание института тех граждан, кто не предъявил в развернутом виде. Для безопасности сотрудников и сохранения тайны разрабатываемых тут проблем.
Теперь же, когда в здании располагались фирмы и банки, а в них целый день ходили клиенты, бывало и из-за границы приезжали, предъявлять большинству посетителей в развернутом виде было абсолютно нечего.
А о своей безопасности каждая фирма беспокоилась сама, не говоря уже о банке. И секреты свои сохраняла отнюдь не с помощью вахтера.
Лифт работал со скрипом и стонами, площадка была забросана окурками, а в коридоре среди пыльного запустения висели пожелтевшие от старости стенды и ощутимо пахло туалетом.
Но комната, на дверях которой бронзовая табличка гордо сообщала: АОЗТ "Прогресс", производила впечатление совершенно иное. Оно начиналось сразу же, с двери, стальной, сверкающей белой масляной краской, с начищенной до самоварного блеска бронзовой ручки и с напечатанного на цветном принтере броского объявления: "Агентам канадской компании и прочим торговцам вразнос вход категорически воспрещен!".
Коренев решительно толкнул дверь.

* * *

Офис был как офис, выдержанный в бело-черной гамме, не роскошный (приходилось видеть и получше), но достаточно комфортабельный.
Бело-черная офисная мебель, белые стены, оклеенные дорогими тиснеными обоями, темно-серое ковровое покрытие на полу, белые, чуть сероватые, компьютеры, ксерокс и телефоны.
Даже секретарша, восседавшая за одним из компьютеров, не нарушала общей тональности - яркая блондинка в строгом черном платье и очках в тонкой черной оправе. Справа, недалеко от ее локтя, шипел белый, изысканной формы, электрочайник.
На первый взгляд можно было с уверенностью констатировать два факта: секретарша была очень молодой и очень бойкой.
-- Что вам угодно, господа? -- Спросила она звонким голосом, оторвавшись от клавиатуры компьютера.
-- Мы из городского уголовного розыска. Хотели бы побеседовать с вашим директором. -- Как можно внушительнее произнес Коренев.
Возможно секретарша и удивилась, но внешне этого никак не проявила - на лице ее не дрогнул ни один мускул.
Вадим отдал должное ее самообладанию.
-- К сожалению, его нет на работе. Может быть, я могу вам чем-то помочь?
-- Может быть. Но сначала мы хотели бы поговорить с кем-нибудь из руководства. С его заместителем, например.
-- У нас нет такой должности "заместитель". -- Мягко, как неразумному ребенку, пояснила девушка. -- Когда нет генерального, текущие вопросы решает финансовый директор. Его, однако, тоже нет.
Вадим почувствовал легкое раздражение.
Секретарша явно тянула время, видимо лихорадочно соображала, что ей делать с неожиданными и возможно опасными для боссов посетителями.
Это было знакомым и Вадиму, и Лизе явлением - преданность хозяевам в частных фирмах доходила до японских стандартов. Что, собственно, нетрудно объяснить: разница в зарплате между государственными и частными учреждениями была внушительной, к тому же здесь эту зарплату выдавали в долларах "черным налом" (мимо любых налогов) и точно в назначенный день.
Коренев решил показать свою некоторую осведомленность.
-- Кого нет, господина Кравченко или господина Брянцева?
И снова лицо девушки осталось непроницаемым.
-- Кравченко. -- Коротко ответила она.
-- А с господином Брянцевым, надеюсь, мы можем поговорить?
-- Присядьте, пожалуйста. -- Девушка широким жестом указала на диван. -- Я сейчас узнаю.
Потом взяла телефонную трубку и нажала кнопку.
-- Вы свободны? -- Спросила коротко, не называя собеседника.
-- Я зайду к вам.
И быстро прошла, не глядя на посетителей, к одной из дверей, ведущих из приемной, видимо, в кабинеты руководства. Только по все ускоряющейся, по мере приближения к заветной двери, походке можно было понять, что она встревожена. Как будто боялась, что дойти не дадут, остановят.
Вадим усмехнулся про себя и повернулся к Лизе.
-- Нам бы такие кадры, а? Где они берут таких девиц, интересно? Ее же в разведчики-нелегалы хоть завтра засылай.
-- Крепкая нервная система, молодая, плюс некоторая тренировка, плюс материальная заинтересованность. -- С улыбкой пояснила Лизочка. -- Результат налицо, вернее, на лице.
В это время дверь распахнулась и к ним вышел крупный мужчина с небольшим брюшком и начинающий лысеть, в костюме и при галстуке. Серый с искоркой костюм сидел на нем идеально, галстук гармонировал с голубой рубашкой и светло-голубыми глазами. На лице - широкая "американская" улыбка и очки в тонкой металлической оправе.
Сзади семенила невозмутимая секретарша. По походке было, однако, видно, что она довольна тем, что за дальнейшее ответственности не несет, теперь дело за боссом.
Мужчина стремительно подошел к дивану, Вадим еле успел вскочить, и протянул руку. -- Брянцев Владислав Борисович, исполнительный директор фирмы. Чем могу служить, господа?
-- Коренев Вадим Анатольевич, майор городского уголовного розыска. -- Ответил Вадим, пожимая протянутую руку. -- А это, -- он повернулся к Лизочке, -- следователь городской прокуратуры Пожарская Елизавета Ивановна.
Мы хотели бы побеседовать с вами наедине, но перед этим попросили бы вас распорядиться, чтобы все сотрудники пока не расходились по домам. -- Он выразительно посмотрел на часы. -- Скоро ведь конец рабочего дня?
-- Да, конечно. -- С лица Брянцева еще не сошла широкая улыбка. Он повернулся к секретарше, успевшей уже снова усесться за компьютер и быстро-быстро что-то набиравшей на клавиатуре, изредка заглядывая в листок бумаги, лежавший рядом. -- Зоя, оповестите, пожалуйста, всех, чтобы были на рабочем месте вплоть до моего распоряжения.
-- Хорошо, Владислав Борисович. -- Девушка уже нажимала кнопки на телефоне. Пока они все дошли до двери кабинета, откуда перед этим вышел Брянцев, секретарша уже успела обзвонить нескольких человек.
Уже от самой двери Брянцев снова обернулся к секретарше.
-- Николай Григорьевич не объявился?
-- Нет, я ему сама даже звонила, он срочно был нужен Сусанне Багратовне по балансу. Дома его нет.
-- Позвоните еще, пожалуйста. В общем, постарайтесь его разыскать поскорее.
-- Хорошо.
Последнее, что увидел Коренев перед тем, как за ними закрылась дверь кабинета, была Зоя, одной рукой набиравшая номер, видимо, Кравченко, на правом телефоне, а другой продолжавшая нажимать кнопки на левом, оповещая сотрудников о распоряжении Брянцева.
Кабинет, где они оказались, несколько отличался по стилю от приемной, был менее строгим и более домашним, что ли. Гамма цветов, по крайней мере, богаче. Бледно-сиреневые шторы и гардины, красный ковер на полу, коричневая мебель. В углу - икона Николая Угодника. В шкафу много книг, справочники, технические, но были и художественные, хотя и меньше. Книги были неожиданные. "Улисс", например, автор Джойс, сам Вадим этой книги не читал, но слышал, что очень интеллектуальная.
Все это Коренев охватил взглядом и запомнил практически мгновенно, привычка. Брянцев закрыл плотно дверь и указал широким жестом на мягкий уголок, приглашая сесть.
-- Здесь нам, я думаю, будет удобно.
Лизочка уже достала свой блокнот и ручку, положила все на журнальный столик и сложила руки на коленях. Ну, точно, школьница, снова подумал Вадим. Он, однако, не собирался брать инициативу в свои руки. Следователь из них двоих как раз она. Поэтому он выразительно посмотрел на Лизочку и откинулся на спинку дивана, сосредоточив свой взгляд на лице исполнительного директора. Лучше он будет наблюдать за лицом господина Брянцева, пока Лиза будет записывать беседу. Авось, что-нибудь да увидит, не роботы же они все, в конце концов.
Лизочка пожала плечами.
Эта немая мизансцена, как понял Коренев, господином Брянцевым была замечена. Он слегка пренебрежительно взглянул на худенькую и юную Лизочку, всем своим видом в то же время выражая почтение и пристальное внимание.
Вадиму стало весело.
Ничего, дорогой господин Брянцев, вы не первый и не второй, кого обманывает внешность следователя Пожарской, подумал он про себя. Если вам есть, что скрывать, вам бы лучше отнестись к беседе с ней с должным вниманием и даже опаской.
-- Позже мне придется, я думаю, -- эти слова, "я думаю", Лизочка подчеркнула, -- пригласить вас, господин Брянцев, в прокуратуру для дачи формальных показаний. Но сейчас я просто хотела бы с вами побеседовать. Задать несколько вопросов и получить несколько ответов. Не возражаете, Владислав Борисович? Как со свидетелем!
-- Нет, не возражаю, а что случилось?
-- Чуть позже я вам объясню, но сначала несколько вопросов.
В этом месте Брянцев мог заартачиться.
Будучи исполнительным директором достаточно крупной фирмы, он должен был, конечно, знать свои права. Знать, например, что следователь перед допросом обязан разъяснить гражданину, по какому делу его допрашивают в качестве свидетеля.
Брянцев, однако, промолчал. И Вадим это отметил.
Не хочет связываться с властями? Или боится?
"Американская" улыбка незаметно стерлась с лица Брянцева, теперь лицо это было серьезным и сосредоточенным.
-- Известно ли вам, Владислав Борисович, где находятся сейчас ваши сотрудники, господа Харитонов и Кравченко?
-- Понятия не имею. -- Пожал плечами исполнительный директор. -- Харитонов должен был быть к девяти утра, в десять назначена была встреча с французами, а внешнеэкономическими связями фирмы ведает он.
Вадим отметил про себя, что Брянцев упомянул Харитонова в настоящем времени. -- Однако в начале десятого позвонила его жена. -- Продолжил Брянцев. -- Она искала мужа, он не ночевал дома, и она очень волновалась. Французов мне пришлось принять самому.
-- Такое бывало и раньше?
-- Нет, не припомню. Александр Афанасьевич человек очень ответственный, если бы он не смог прийти на работу, тем более, на важную встречу, то должен был хотя бы позвонить и предупредить. И...
Брянцев замялся, Вадим с Лизочкой ждали молча.
-- И должен был прийти, всегда приходил, даже больной.
-- А то, что дома не ночевал, бывало?
-- Этого я знать не могу, конечно. Однако звонок его жены с таким, как сегодня, вопросом, на моей памяти тоже случился впервые. Видимо раньше таких случаев не было. Она, еще раз повторяю, была очень и очень обеспокоена.
-- И что вы думаете по поводу его отсутствия до сих пор?
-- Я думаю, что случилось что-либо сверхординарное, такое, что он не смог ни приехать, ни позвонить. Ни на работу, ни домой. Беспокоюсь, конечно.
Последние слова прозвучали как-то очень спокойно. В том смысле, что обязан беспокоиться, вот и беспокоюсь.
-- А Кравченко?
-- С Колей это бывает.
-- Бывает, что на работу не приходит? -- Уточнил Вадим.
-- Это редко. Чтоб не пришел совсем, это редко... Но до обеда опаздывает иногда... довольно часто.
-- Без предупреждения?
-- Обычно предупреждал. Что до обеда не появится, предупреждал Зою. Это секретарша наша.
Брянцев кивнул на дверь.
-- Все-таки, что с ними случилось? Может быть, вы мне скажете, наконец!?
Лизочка вздохнула.
-- С Кравченко ничего... Надеюсь, что ничего. А Харитонов убит. Вчера вечером. Брянцев долго молчал.
На лице его, так во всяком случае показалось Вадиму, отразилась, последовательно сменяя друг друга, целая вереница разных чувств.
Удивление...
Он, кажется, даже воздух в себя втянул спросить что-нибудь глупое и подходящее к случаю. Вроде того - "как убит?!".
Но не спросил, сдержался.
Потом раздумье... Так, Харитонов убит и что же из этого следует?
И, наконец, глубокое расстройство. Видимо, ничего хорошего извлечь из этой новости Брянцев для себя не рассчитывал.

* * *

Беседа затянулась.
Брянцев все чаще и чаще промакивал лицо белоснежным носовым платком, извлеченным из нагрудного кармана пиджака. Платок, видимо, был помещен туда не для использования, а для придания импозантности владельцу. Однако беседа со следователем прокуратуры не способствует сохранению импозантности, даже если совесть у тебя чиста.
Если...
Короткий вздернутый нос исполнительного директора то и дело покрывался капельками пота, которые он раз за разом аккуратно вытирал платком. Пару раз он даже протер им очки.
Лизочка таки дала ему жару, она явно была в ударе. Предупреждал же я вас, господин Брянцев, хотя и мысленно! Усмехнулся Вадим про себя.
Расспросив вначале об отношениях между совладельцами фирмы и выяснив, что они, само собой разумеется, совершенно безоблачны, она перешла к Аргунову.
Нет, что Андрей вернулся, он не знает. Нет, не звонил, не приезжал, не сообщал. Что там было в прошлом, он тоже толком не знает, он и тогда, и сейчас отвечает за производство, он инженер. Торговлей и финансами занимаются, в основном, другие.
-- Саша вам бы точно рассказал, он принимал дела как генеральный. Но... Но и Николай, я думаю, тоже в курсе - он же финансовый директор, а там, у Аргунова, были какие-то крупные финансовые махинации.
Вадиму было ясно видно, что разговор на эту тему Владиславу Борисовичу неприятен. Почему? Он записал себе в блокнот заметку, чтобы обдумать на досуге. При этом Брянцев опасливо покосился в его сторону.
Нет, он не думает, что у Аргунова есть основания затаить на Харитонова злобу. Разве что из-за Марины... Но мы же в двадцатом веке живем, сейчас не убивают из-за того, что жена ушла к другому.
-- Или вы думаете иначе? -- Брянцев выдавил из себя улыбку.
-- Сейчас актуальнее, что думаете по этому поводу вы, Владислав Борисович. По этому и по другим, о которых я вас расспрашиваю.
Голос Лизочки прозвучал внушительно, она не ответила на улыбку.
Мысленно Коренев поаплодировал коллеге. Так держать!
-- Да, да, конечно, Елизавета Ивановна. -- Смутился Брянцев. -- Я вас внимательно слушаю и постараюсь помочь, чем смогу.
Потом Лизочка перешла к делам фирмы. И тут удивила даже Вадима своей компетентностью и хваткой как в торгово-финансовой области, так и в производственно-технической. А уж о Брянцеве и говорить нечего. Пренебрежение в его взгляде, теперь неотрывно прикованном к молодому следователю, давным-давно исчезло.
Со слов исполнительного директора выходило, что дела в фирме идут прекрасно.
Однако конкретные вопросы все чаще ставили его в тупик, при этом он ссылался на то, что двое других совладельцев знают обо всем этом лучше него, и намного.
Вадиму это, наконец, надоело и он напомнил Владиславу Борисовичу, что один из них мертв и его точно не спросишь. Собственно, по этому печальному поводу они и приехали, и расспрашивают господина Брянцева. А второго пока тоже нет и найти его не могут.
Кстати, не поинтересуется ли Владислав Борисович у секретарши результатами телефонных поисков господина Кравченко?
Брянцев послушно снял трубку телефона.
Вадим внимательно наблюдал за его лицом и почти сразу понял, что Кравченко не нашли. Его все больше это беспокоило. Он попросил трубку.
-- Зоя, вы только домой ему звонили?
-- Нет, -- послышался звонкий голосок, -- я звонила еще его родителям. Они последний раз разговаривали с Николаем Григорьевичем позавчера вечером, по телефону, он им звонил. Я попросила их передать, если он позвонит или придет к ним, чтобы позвонил сюда. Правильно?
-- Совершенно правильно. Это давно было?
-- Минут двадцать назад. Я больше не звонила им, чтобы не волновать понапрасну, они оба пожилые и больные люди.
Наличие таких соображений у молоденькой супербойкой девушки сильно удивило Коренева. А я ее чуть ли не за робота держал, подумал он виновато.
-- Хорошо, Зоя. Продолжайте звонить домой. Других телефонов, где могут знать о нем, вы не знаете?
-- Нет, других Николай Григорьевич не давал.
Вадиму показалось, что слова "других" и "не давал" Зоя как-то выделила. Он задумчиво положил трубку на рычаг.
-- Кравченко что, один живет? -- Повернулся он к Брянцеву.
-- Почему один? -- Удивился тот. -- Жена имеется и дочка. Только они сейчас в Евпатории, дочка лечится в санатории, ну а Аня тоже там, присматривает. Они каждый год туда ездят, дочка болеет.
В этот момент раздался звонок телефона. Брянцев вопросительно взглянул на Вадима. Тот кивнул.
-- Да, это я. Знаю уже, у меня следователь сейчас.
Коренев укоризненно покачал головой. Брянцев сделал успокаивающий жест и, прикрыв рукой трубку, вполголоса сказал.
-- Это Марина, Сашина жена. -- С его лица как-то сгладились следы напряжения и оно стало мягче. Он еще послушал. -- Плачет, просит приехать. Можно?
-- Конечно, что вы спрашиваете? А вы ее хорошо знаете?
-- Марину? -- Удивился Брянцев. -- Еще бы! Лет, дай Бог памяти, двадцать, если не больше. Еще когда она в институте училась, у нас на заводе практику проходила. А потом работали вместе.
Да и вообще, она все время была женой моего, так сказать, шефа: сначала Андрея, потом Саши.
-- Почему она попросила приехать вас, у нее что, нет подруг? Обычно в таких случаях женщины лучше... знают, что ли... Ну, в общем, лучше. Не обижайтесь.
-- Да нет, что вы, я не обижаюсь, вы совершенно правы. Только у Марины действительно подруг нет. Женщины ее не любят почему-то.
Вадим хмыкнул, "почему-то"! Он хорошо понимал, почему именно. Возможно понимал и Брянцев, только зачем-то шлангом прикидывался.
-- Еще один вопрос, Владислав Борисович, протокольный. -- Вернула их в русло беседы Лизочка. -- Как вы провели вчерашний вечер? Как можно более точно по времени.
-- Весьма однообразно, уважаемая Елизавета Ивановна. -- Глаза Брянцева зло сузились, голос звучал иронически. -- Сидел весь вечер дома, потом лег спать. Домой приехал сразу после работы, в половине шестого. Больше на часы не смотрел.
-- Дома еще кто-нибудь был? -- Лизочка сделала вид, что не заметила его тон.
-- Нет, конечно. Кто бы там мог быть?
-- Ну, жена, дети, родители, гости, наконец.
-- А, я не знал, что вы не информированы о моем семейном положении. С женой я разведен. Давно. Она с сыном уехала к родителям на Украину, так что мы живем теперь в разных странах. Мои родители несколько лет назад умерли, вначале мама, а потом и отец, через полгода. А гостей я принимаю редко, тем более, в рабочие дни.
По крайней мере, вчера я был один, даже телефон не звонил ни разу.
-- Хорошо.
Лизочка закрыла блокнот и встала, как бы давая сигнал к окончанию беседы.
-- Сейчас мы побеседуем с вашими сотрудниками, Владислав Борисович, а вы пока свободны. Завтра я бы хотела с вами встретиться официально, в прокуратуре, но не знаю еще, в котором часу. Будьте, пожалуйста, по возможности возле телефона. И запишите наши, если что - позвоните.
-- Что "если что"? -- Брянцев поднял голову от блокнота, куда записывал телефоны, диктуемые ему Вадимом.
-- Если узнаете что-нибудь, или Аргунов объявится, или Кравченко найдется, или... Ну, я всего не могу предусмотреть.
Вы же умный человек, Владислав Борисович, сами понимаете, что нас может интересовать. В конце концов, я считаю, что вы заинтересованы в раскрытии этого убийства, не так ли? Не говоря о том, что это ваш прямой гражданский долг - помогать следствию.
-- Конечно, конечно, -- энергично закивал Брянцев, -- я все понял, Елизавета Ивановна. Позвоню непременно.
-- В любое время дня и ночи! -- Внушительно произнесла Лизочка и направилась к двери.

* * *

Когда они, покончив с допросами, выбрались на свежий воздух, Вадим чувствовал себя полностью выжатым. Мысль о том, что придется еще что-то делать, сама по себе, без всяких дополнительных условий, вызывала головную боль.
Серега снова спал за рулем, на этот раз вытянувшись и откинувшись на спинку сидения. Голова его была запрокинута, нижняя челюсть отвисла, а рот приоткрылся. Зрелище было отвратительным, но Коренев испытывал, скорее, зависть.
Пока Лизочка барабанила в ветровое стекло, а потом долго усаживалась на заднее сидение, предварительно втолкнув туда свою сумку, он постоял, расслабившись и закрыв глаза, придерживаясь для верности за ручку. Полегчало, но не так, чтоб очень.
Ну и денек! Хорошо бы на этом все неприятности закончились.
Но чувствовал почему-то, что не закончатся, пока еще нет.
После того, как Лизочка закончила мотать из Брянцева жилы, надо отдать ей должное, вытянула она все или почти все, будем считать, что все возможное, они, для скорости, разделили между собой сотрудников фирмы.
Когда они втроем - Вадим, Лизочка и Брянцев - вышли из кабинета, в приемной уже собрались оповещенные сотрудники. Людей было немного - уже знакомая им секретарша Зоя, внушительная брюнетка средних лет весьма грозного вида, мужчина лет тридцати с небольшим, выглядевший слегка помятым и рассеянным, и небрежно одетый молодой парень с нагловатыми глазами.
Брянцев представил им каждого. Брюнетка оказалась главным бухгалтером, мужчина - менеджером по сбыту, парень - компьютерщиком.
При разделе Вадиму достались секретарша и менеджер по сбыту, Лизе - главный бухгалтер и компьютерщик.
Вадим с Зоей остались в приемной, Лизочка с бухгалтером ушли беседовать в кабинет, а мужчин попросили побыть на своих рабочих местах, пока не позовут.
С Зоей особых проблем не возникало. Работала она недавно, второй год, так что об истории возникновения фирмы и прежних взаимоотношениях начальников спрашивать ее было бесполезно.
К Харитонову относилась очень хорошо, услышав, что погиб, расплакалась, причем, как отметил Вадим, совершенно искренне, или, если притворялась, то очень умело.
Но девочка была современная, без лишних эмоций, пару минут поплакав, ушла умыться, а, вернувшись, закурила какую-то очень длинную, темно-коричневую, сразу видно, что дорогую, сигарету и выразила на лице полную готовность отвечать на вопросы.
Да, конечно, у нее есть список сотрудников фирмы. Всех, кто сейчас работает, само собой разумеется, его можно напечатать.
Вот!
Она подвигала по резиновому яркому коврику, призывавшему отдохнуть на Канарах с туристической фирмой "Елена", обтекаемым светло-серым предметом, непонятно почему называющимся "мышкой", и сунула листок бумаги в принтер, стоявший тут же рядом, на столе. Принтер ожил, замигал зеленой лампочкой, запахло озоном и - "вот, пожалуйста, все сотрудники".
Кто раньше работал?
Нет, она не знает. Вообще коллектив у них очень стабильный, при ней никто не увольнялся. Инженер один, Гена... Он тут раньше работал, а после в Израиль уехал, в девяносто третьем, он в прошлом году приезжал в Россию к родителям, в гости заходил.
А больше она никого не знает.
Секретарша, разве что, у которой она принимала дела...
Почему секретарша уволилась? Решила родить, потому и уволилась.
Она и сейчас иногда заходит, когда с ребенком гуляет, зовут Лидой, а фамилию можно у Владислава Борисовича спросить, или у Сусанны - это наш главный бухгалтер.
Вадим между тем просматривал список сотрудников. Информация о каждом была полнейшей: фамилия - имя - отчество, домашний адрес, телефон, дополнительные телефоны, где можно о данном человеке справиться, с указанием хозяев этих телефонов, реквизиты паспорта, данные о машине и водительских правах, если имеется машина, состав семьи, дата рождения и еще некоторые примечания, у каждого свои.
Открывали этот список, разумеется, владельцы фирмы. Под первым номером шел Харитонов Александр Афанасьевич - генеральный директор. Ну, о нем Вадим знал уже почти все, что могло находиться в подобном документе. Все-таки мельком он просмотрел данные Харитонова, нет, нового ничего, все это Вадим уже знал, даже помнил наизусть.
Следующим шел Кравченко Николай Григорьевич - финансовый директор. О нем Вадим знал мало, да и увидеть его пока что не удалось. И непонятное его отсутствие не нравилось Вадиму все больше и больше. Один директор убит, а второго целый день на работе нет, что-то тут не так.
На домашнем адресе задержался глазами, прикидывая, далеко ли туда ехать, (а что придется, уже почти не сомневался).
И вдруг его что-то будто толкнуло. Не может быть...Точнее, наоборот!
Очень даже может быть, и все со всем сходится, если только я не ошибся. Он еще раз сосредоточил взгляд на адресе Кравченко, сомнения нет, не ошибся. Так и написано черным по белому - улица Самарская, дом 15, квартира 11. Но это же где-то рядом с тем местом, где нашли убитого Харитонова!
Вадим снова прикрыл глаза, пытаясь вспомнить поточнее эти места. Так и есть, дом 15 по Самарской выходит либо в тот самый двор, где стояла машина Харитонова, либо в соседний.
-- А что, Кравченко, он на самом деле живет там, где написано? Как можно более равнодушным тоном поинтересовался Коренев.
-- Ну, да, конечно. -- Удивилась Зоя. -- А что?
У нас реальные данные записаны, где человека можно найти, если он нужен, а не там, где он, скажем, прописан, но двадцать лет не появляется. Мы же не милиция...
Ой, простите, пожалуйста, я не хотела...
Она покраснела.
-- Ничего. -- Успокоил ее Вадим. -- Все правильно.
Я, однако, работаю в милиции именно в том месте, где тоже нужны реальные данные о человеке, причем, часто это оказывается весьма срочным. -- Он немного подумал. -- Сейчас, похоже, как раз такой случай.
-- Я еще попробую позвонить Николаю Григорьевичу, -- сказала Зоя. -- Хорошо?
-- Да, конечно. Звоните примерно каждые десять минут, не спрашивая.
Так, интересно, Харитонова убил хороший знакомый. Подсел в машину на заднее сидение, попросил подвезти... скажем, домой. А что? И выстрелил почему-то в затылок.
И тогда один вопрос - сгоряча он застрелил Харитонова или с заранее обдуманным намерением? Если с заранее обдуманным намерением, то почему у себя во дворе?
Считал неважным? Тогда, скорее всего, рассчитывал скрыться.
Застрелил сгоряча?
Тем более, рассчитывает скрыться!
Нужно было ехать к Кравченко - это ясно. Вообще принять все меры к его розыску. И если не найдем...
Ехать!
Но когда?
Бросить допросы и мчаться туда или продолжить и постараться выяснить как можно больше здесь?
Вадим после некоторого раздумья остановился на втором варианте. Полчаса ничего не решат там, где упущены сутки, а знаем мы пока еще очень мало.
Зоя со вздохом положила трубку и пожала плечами, виновато взглянув на Коренева.
-- Есть ли у господина Кравченко черная куртка? -- Только по глазам Зои Коренев понял, что она удивлена вопросом. Ответила, однако, быстро и четко, как всегда.
-- Да, есть. Он в ней на вылазки ездит. -- Зоя быстро взглянула в глаза Вадиму и поспешила (он отметил, что поспешила) добавить. -- Мы в прошлом месяце все вместе, ну, все сотрудники фирмы, ездили за город, на шашлыки, так Николай Григорьевич в ней был. И в другие разы тоже. Японская куртка, стеганая такая...
Голос ее становился все тише и тише. Потом уже почти совсем шепотом она спросила.
-- А что?
Вадим промолчал. Подумал, стоит ли "нажать" на Зою, чтобы узнать побольше, или пока что повременить, расспросить спокойно. Ясно было видно, что знает она значительно больше, чем говорит. Имеет ли это отношение к убийству или к каким-нибудь темным делам фирмы (а какая нынче фирма обходится без темных дел?), он, конечно, не знал.
Возможно, что и имеет, к убийству.
Вадим решил, в конце концов, продолжить спокойный разговор.
-- Вы часто выезжали на такие коллективные вылазки?
-- Не очень, где-то раз-два в сезон.
-- С семьями или только сотрудники?
-- Кто как хочет. Можно, конечно, и семью взять, никто возражать не будет. Только у нас мало у кого эта семья есть.
Я не замужем, Сусанна тоже.
Владислав Борисович давно в разводе, а сын далеко.
От Димы жена сбежала недавно, детей нет.
Сержик пока тоже холостой, хотя от желающих отбоя нет. -- Зоя кивнула головой в сторону телефона. -- Бывают дни, когда от них телефон прямо раскаляется.
У Николая Григорьевича есть жена и дочка, правда, но он не любит их брать, один только раз на моей памяти они с ним ездили, так он как в воду опущенный тогда был, а вообще он очень веселый, заводной даже.
Вот только Александр Афанасьевич свою принцессу почти всегда брал. -- Она тяжело вздохнула. -- Никак не могу привыкнуть к мысли, что его нет.
Вот как, "Принцесса" и тон (сарказм и горечь), каким была сказана фраза. Ну-ка, ну-ка...
-- Вы имеете в виду Марину Юрьевну?
-- А кого же еще? Одна она у нас такая. -- Зоя презрительно хмыкнула. -- А вы ее видели?
-- Да. Беседовал перед приездом сюда.
-- Ну, тогда вы понимаете, что я хочу сказать.
-- Как раз нет. Объясните, пожалуйста, что именно вы хотели сказать.
Зоя взглянула на него с подозрением.
-- Вас уже тоже успела обаять?
Вадим почувствовал раздражение. От дерзости девчонки, а еще больше от того, что она была не совсем неправа.
Он сухо заметил.
-- Я, Зоя, нахожусь на работе. Причем, не просто на работе, а расследую убийство.
Причем, не кого-нибудь, а мужа этой самой женщины. Причем, я не просто беседовал с ней, а именно я принес ей известие о том, что его нет в живых.
Зоя нисколько не смутилась этой гневной отповедью. Все время, пока он говорил, она насмешливо смотрела на него, а когда умолк, вызывающе спросила.
-- Ну и что из этого?
-- Из этого следует то, что ваш вопрос, по крайней мере, неуместен. И вообще вопросы здесь задаю я. Что вам известно, если что-нибудь действительно известно, о Марине Юрьевне и ее отношениях с мужем?
Зоя заговорила официальным тоном.
-- Мне, как и всем остальным, доподлинно известно (это бросалось в глаза любому, кто их хоть раз видел), что Александр Афанасьевич носил ее на руках и сдувал с нее пылинки. Он даже как-то глупел в ее присутствии, а здесь, на работе, всегда был очень деловым, энергичным и толковым. Даже жестким умел быть иногда, когда дело того требовало.
-- А она?
-- А она милостиво разрешала все это ему делать. Я когда-то, не помню где уже, прочла такой афоризм: "В любви всегда один целует, а другой подставляет щеку". Так вот, эта пара представляла собой иллюстрацию к нему в наиболее чистом виде.
-- А почему ВАС это трогает? -- Поинтересовался Вадим. Он начинал подозревать, что Зоя не просто "почему-то", как отозвался Брянцев обо всех женщинах, не любит Марину, а по вполне определенной причине, и он догадывался, по какой именно.
Зоя презрительно пожала плечами.
-- Меня это не трогает, просто противно было смотреть. Любовь не должна делать мужчину хуже, чем он есть на самом деле. Должна делать лучше, по-моему.
-- Из ваших слов я заключил, что он становился при ней мягче. Разве это значит "хуже"? Общепринятым считается мнение, что таково предназначение женщины на земле.
-- Я не знаю, какое мнение считается общепринятым, да и знать не хочу, честно говоря. Знаю только, что в наше время надо быть жестким и твердым, чтобы достичь успеха в бизнесе, или в любом другом деле, неважно.
И знаю, что для этого Александру Афанасьевичу нужна была совсем другая женщина.
-- Такая, как вы, скажем? -- Мстительно поинтересовался Вадим.
-- А хотя бы и такая! -- Зоя выпрямилась на стуле и с вызовом взглянула на него.
-- А он был другого мнения, да?
-- Какое это теперь имеет значение? -- Махнула Зоя рукой и снова тяжело вздохнула, в глазах ее блеснули слезы.
Коренев решил, что пора "нажать".
-- Как вы провели вчерашний вечер?
-- После работы гуляла, потом пошла домой. Дома музыку слушала, купила вчера новую кассету и слушала.
-- Тогда в связи с этим еще два вопроса: с кем гуляла и в котором часу пришла домой?
-- Гуляла одна, домой пришла в половине девятого. -- Девушка, как и все остальные, при этих вопросах ощетинилась. -- Родители могут подтвердить. Это у вас называется "поиски алиби"?
-- Ну, алиби-то у вас как раз и нет, к моему величайшему прискорбию. Вы что, больше трех часов гуляли по такой погоде, да еще и в одиночестве?
-- Гораздо меньше. Я ушла из офиса после шести, было много работы, а домой мне добираться около часа - мы живем в новом районе, на окраине. Так что гуляла я чуть больше часа.
Вадим прикинул. Именно в предполагаемое время убийства девушка, по ее словам, гуляла одна и в центре. Он вспомнил, как Лизочка сокрушалась, что "подозреваемые размножаются на глазах, как кролики".
-- И вас никто не видел, никого не встретили на прогулке?
-- Нет, не встретила, да и стемнело быстро.
-- Может быть, ВЫ что-то видели, раз уж вас никто не видел? -- Спросил Вадим больше по наитию, чем по логике вещей.
-- Н-нет. Что я могла видеть из того, что вас бы заинтересовало? Я не видела, как убили Александра Афанасьевича. А если б видела, то постаралась бы помешать!
Заминка перед ответом была едва различимой, но Коренев ее уловил.
-- А не побоялись бы?
-- Нет! -- Резко ответила девушка. Теперь заминки не было, ни малейшей.
Вадим испытующе посмотрел на нее. Зоя взгляд выдержала.

* * *

Усевшись, наконец, в машину, Коренев устало спросил.
-- Ну, как тебе бухгалтер? Она давно работает в фирме?
-- Это, скажу я тебе, Вадик, не женщина, а какая-то гранитная скала. Отвечает односложно "да", "нет" и "не знаю". Причем, последнее наиболее часто. А знает, чувствую нутром, столько, что на десять уголовных дел потянет. Как я ни старалась ее разговорить, вопросы задавала такие, что отвечать "да" и "нет", казалось бы, невозможно, но она, тем не менее, как-то ухитрялась.
Работает она с самого начала, еще с кооператива. Однако о том деле, ну, когда Аргунова посадили, сумела по сути ничего не сказать, отделалась общими фразами и ссылками на убитого Харитонова.
Ну, конечно, его теперь не спросишь! А ведь кому больше знать о финансовых махинациях, как не главному бухгалтеру?!
Надо было тебе с ней говорить. Мужчине, может быть, она сказала бы больше.
-- Не думаю. А говорить надо было, безусловно, тебе, ты в этих вопросах лучше разбираешься. Вон как господина Брянцева растрясла.
-- Тоже, кстати, нам о том деле не рассказал, и тоже ссылался на Харитонова.
-- И на Кравченко, между прочим, тоже. Хорошо бы его расспросить, и поскорее. О нем она, кстати, что-нибудь говорила?
-- Толковый мальчик. -- Важно произнесла Лизочка и два раза кивнула утвердительно головой, видимо, копировала Сусанну Багратовну. Получилось очень забавно, Вадим рассмеялся.
-- И все?
-- И все!
Лизочка вышла из образа Сусанны и тоже рассмеялась. Потом уже серьезно сказала. -- У меня, тем не менее, сложилось впечатление, что дела в фирме не очень. Надо будет устроить проверку ее деятельности.
-- Фактор внезапности отсутствует, после нашего появления они предпримут меры, если есть, что скрывать. -- Вздохнул Вадим.
-- Ничего, докопаемся. Финансовая деятельность - это тебе не окурок на месте преступления. Какие-то следы всегда остаются, надо только уметь их искать. Поговори с ребятами из отдела по борьбе с экономическими преступлениями.
-- Хорошо. Больше ничего? Что компьютерщик этот, Сержик, или как его там?
-- Тоже занервничал, когда о делах фирмы зашел разговор. Работает он недавно, год всего. До этого и компьютеров у них не было. Теперь, однако, я так поняла, у них вся информация есть в базе данных на компьютере, и он этой базой занимается, другие не разбираются. Секретарша только набирает тексты, а остальные вообще не подходят к компьютеру.
-- Ты их всех на завтра вызовешь в прокуратуру?
-- Да, всех предупредила, там и отпечатки пальцев возьму. Кстати, в машине генерального директора побывали, наверное, все сотрудники. То кто-то в банк ездил, то кого-то он после работы подвез, то на шашлыки ездили всей фирмой на машинах.
Машины есть только у троих владельцев фирмы, на них и ездили.
-- Ладно, поехали. -- Кивнул Коренев Сереге. -- Завтра "будет день - будет пища".
Сегодня, к сожалению, еще тоже не все закончилось. Я сейчас займусь поисками Кравченко, а ты?
-- Мне надо кучу бумаг написать. Я, наверное, поеду в прокуратуру и буду ждать твоего звонка.
-- Кстати, когда вчера ушли с работы твои собеседники?
-- Сережа ровно в пять, Сусанна в половине шестого. Харитонов еще остался в кабинете. А твои?
-- Менеджер тоже в пять, зато секретарша, с ее слов, ушла после шести. Проверить это трудно, на работе оставался один Харитонов. Брянцев, как ты помнишь, тоже ушел вовремя, в пять, а Кравченко, кстати, еще раньше, часа в три, так Зоя сказала. С тех пор его никто не видел и не слышал, я имею в виду из тех, кого мы опросили.
-- Ладно, ищи Кравченко и держи меня в курсе. -- Лизочка покачала головой. -- Может быть, еще сегодня его придется в розыск объявить.

* * *

Пока Вадим рассказывал, прерываемый иногда вопросами Лизочки, машина подъехала к прокуратуре.
-- Подведем итоги. -- Деловито сказала Лизочка. Ты подозреваешь в первую очередь Кравченко. Допустим, а секретаршу?
-- Может быть. Мотив у нее есть, точнее говоря - может быть мотив, ревность, например. Твердости характера, похоже, тоже не занимать. Да и алиби нет.
-- Алиби, кстати, ни у кого, кроме Сержика, нет. Да и то проверить надо. Он говорит, что вчера весь вечер "балдел" в кафе с друзьями, я их всех записала, сейчас обзвоню.
Сусанна говорит, что была дома весь вечер, но живет она одна. А твой менеджер что?
-- Тоже говорит, что был дома. Он, кстати, был весьма нетрезв сегодня, в рабочее, между прочим, время. Если руководство терпит такое при нынешнем предложении рабочей силы, для этого должны быть весьма веские основания. То ли он такой выдающийся специалист, что даже пьяный лучше любого трезвого, то ли так много знает, что опасно выгонять, лучше держать под присмотром.
Есть, правда, еще вариант - старый друг-приятель, которого жалко, но это вряд ли, не те теперь времена.
Да, у Зои, по-моему, какие-то отношения с Кравченко...Выходящие за рамки служебных. Она прямо не призналась, но у меня по нескольким фразам сложилось впечатление, что они бывали вместе не только на работе.
-- Интимные?
-- Не знаю, утверждать не берусь, но то, что неформальные, почти уверен.
-- А с Харитоновым? -- Напомнила Лизочка.
-- С Харитоновым тоже. Но и с Кравченко.
И, кстати, черная куртка есть у Кравченко, она сама сказала. Может быть, они вдвоем провернули это дело?
-- Да нет, вряд ли. Тогда бы она о куртке не сказала.
-- Почему? Если он ездил в ней на вылазки вместе со всеми, то кто-нибудь другой мог сказать, а она бы оказалась явной лгуньей. Я думаю, на такую простую мысль ума хватит у любого.
-- Да, ты прав. Сусанна тоже сказала свое фирменное "да" на этот же вопрос, зато на следующий, ходил ли он в ней на работу, ответила фирменным "нет".
Вадим только развел руками и кивнул, мол, видишь сама.
-- Слушай, Вадик, но если мотив у нее - ревность, то при чем тут Кравченко? Да и из ревности она, скорее, убила бы Марину, а не Александра. И кто вышел из машины в черной куртке?
-- Я пока ничего не утверждаю, информации маловато. Просто строю гипотезы. Может и не из ревности, мало ли что... Если это она и из ревности, то Кравченко действительно, скорее всего, ни при чем.
Почему Харитонова, а не его жену?
Достать легче, например, а Харитонов оскорбил ее пренебрежением. А может быть, вначале у них что-то и было, а потом он ее бросил. Да мало ли что еще!
А если какие-то темные дела прикрыть - то могла быть в сговоре с Кравченко. Много, чувствую, не договаривает эта юная особа. А жену Харитонова ненавидит до дрожи в коленках. Даже не подозревал столь ярких эмоций у столь уравновешенного существа.
А, кстати, Лизочка, какого ты мнения о величавой Сусанне Багратовне в этом свете? Тянет она на подозреваемую? Могла пришить любимого начальника, если что не так? Лиза задумалась, потом подняла голову и тихо сказала.
-- Знаешь, Вадик, если отвлечься от возможных мотивов преступления, а просто сказать, по впечатлению, которое она произвела на меня... -- Она снова задумалась. -- То я бы сказала, что она способна убить родную мать, а не то, что начальника, "если что не так", как ты говоришь.

* * *

Хотелось спать. Но спать было некогда, надо было подумать.
Лизочке он сказал не все, что узнал от Зои. В конце концов, искать его работа, а как он найдет - неважно. Заподозрив "неформальные отношения" Зои и Кравченко, он "нажал" на нее покрепче, припугнул даже ответственностью за ложные показания, и в конце концов вытянул-таки из нее кое-что о Кравченко и его жизни.
Оказалось, у него есть любовница, молодая девица, зовут Виолеттой.
-- Ка-ак?! -- Вадим поднял голову от блокнота.
-- Ви-о-лет-та. -- Невозмутимо повторила Зоя по слогам. -- Как в опере, не помню только, как называется.
-- "Травиата". -- Машинально сказал Вадим, думая о другом.
В опере Вадим, как ни странно, разбирался. В оперный театр он с женой и детьми ходил уже несколько лет, зимой почти каждый месяц, летом один-два раза, если у гастролеров оказывались подходящие цены на билеты.
Ходили из-за сына.
Старшую, дочку, жена тоже пыталась учить музыке, но толку из этого не вышло. Дочка с удовольствием позволяла себя "привести в порядок" - красивое платьице, туфельки, носочки, большой шелковый бант в волосы - привести в порядок и торжественно проводить в музыкальную школу-студию.
Там она всем вежливо улыбалась и со всеми очень приветливо здоровалась. После чего принималась извлекать из виолончели такие звуки, от которых даже у невпечатлительного майора из угрозыска (в то время он был еще капитаном, но это неважно, конечно) мороз продирал по коже.
Благодаря ее исключительной вежливости и приветливости ее терпели почти полгода. Но потом учителя все-таки не выдержали и завуч пригласила Вадима "для серьезного разговора".
-- Ваша дочка, -- завуч, совсем молоденькая девушка, ровесница Лизочки Пожарской, замялась и несколько покраснела. -- Она девочка очень хорошая, вежливая, добрая... но очень уж неспособная к музыке.
И грустно вздохнула при этом.
На этом занятия дочери прекратились.
Сына, которому было тогда три года, в музыкальную студию не брали. Хоть он просился и несколько раз закатывал даже скандалы "хочу с Танечкой"(дочку все в доме и даже во дворе называли не Таней, а Танечкой).
Поэтому, потому что "не взяли", или потому что действительно бывают у человека какие-то врожденные склонности и способности, но сын занимался музыкой с пяти лет, занимался так, что через год стал учеником единственной в городе музыкальной школы-десятилетки для особо одаренных детей, куда Вадима приглашали "для серьезных разговоров" раз за разом.
Из этих бесед Коренев, знавший о себе с детства, что ему медведь на ухо наступил, узнал, что музыкальный слух - не главное, хотя у сына слух оказался абсолютным (в этом месте учительница небрежно махнула рукой), слух - не главное, а бывает - очень, очень, очень редко бывает "тонкое проникновение в глубину музыкального произведения", которое отличает, учительница перешла на шепот, "выдающихся исполнителей".
При этих словах глаза у нее вспыхнули на мгновение, как у карманника, увидевшего полувысунутый из заднего кармана туго набитый бумажник.
-- Ничего странного.
Это объяснила Вадиму теща. Занятия музыкой была, в основном, ее затея и пианино внуку подарила тоже она.
-- Ничего странного. Солистов ("сол-листов" произносила она) на свете вообще мало, а выдающихся исполнителей...
Теща закатила глаза. Она всю жизнь проработала бухгалтером в областной филармонии и считала себя ценителем изящных искусств.
-- Потом во всех биографиях напишут, что первой преподавательницей у Евгения Коренева была Нина Семеновна... как ее там по фамилии?
-- Одинцова. -- Подсказал Вадим.
Сам он при мыслях о Жениной карьере особого восторга не испытывал. Мальчик рос высоким и (тьфу-тьфу, чтоб не сглазить) ничем не болел, но оставался худым и слабым. Вадим же считал, жизнь его так приучила, что главное в мужчине - умение постоять за себя.
Пытался заставить сына заниматься спортом, но оторвать того от инструмента было почти невозможно.
-- Да, точно, "Травиата". -- Звонкий голосок Зои вернул Вадима к действительности. -- Она там еще умирает в конце, от любви.
-- От чахотки. -- Улыбнулся Вадим.
-- Ну, пусть от чахотки. А чахотка - от любви, так что все равно от любви!
Улыбнулась в ответ Зоя. Она уже немного отошла от испуга, вызванного его нажимом. Видимо, долго быть во власти отрицательных эмоций это юное создание просто не могло.
-- Вернемся к нашей Виолетте. -- Уже серьезно сказал Коренев.
-- Ну, эта от любви точно не умрет! -- Зоя презрительно дернула плечиком. -- Разве что от СПИДа.
-- Профессионалка? -- Удивленно поднял брови Вадим.
-- Нет, любительница. -- Хмыкнула Зоя. -- Но бо-о-ольшая!
Нет, фамилии Виолетты она не знает. Адреса и телефона тоже. Та сама сюда звонила, весьма часто. Кстати, сегодня тоже звонила несколько раз, искала Николая Григорьевича. Когда последний раз? Часа в три, наверное.
Может быть, и нашла уже, раз больше не звонила. А может быть, и надоело, другое развлечение себе нашла, она долго грустить не будет.
Единственное, чем она, Зоя, может помочь - это указать кафе, где Кравченко встречался со своей Виолеттой. Часто, они по телефону договаривались. А она ее там несколько раз видела, пару раз с Кравченко, а то просто в какой-то компании. Какой? Ну, такой, знаете - мальчики с непонятными источниками денег и девочки в блестящей упаковке, всегда готовые к употреблению. Как растворимый кофе!
Коренев хотел сразу поехать в кафе, но потом решил все же раньше заехать к Кравченко на квартиру. Для очистки совести. Застать его там он уже почти не надеялся.
За окном замелькали знакомые ориентиры - универсам, магазин "Одежда", гостиница "Север". Скоро уже и этот чертов двор.
Вадим снова достал список сотрудников, уточнить номер квартиры Кравченко. Так, квартира 11, запомним. Машинально стал просматривать список дальше.
Брянцев Владислав Борисович. Ну, туда ему пока не надо, слава Богу. Далековато, кстати, от работы живет господин исполнительный директор. Хотя, с машиной. ничего страшного.
Попович Дмитрий Николаевич. Это еще кто? Ах да, нетрезвый менеджер по сбыту. Надо будет все-таки присмотреться к нему, кое-какие интересные замечания он сделал по ходу беседы. Например, что сейчас в фирме совсем не то, что раньше. Очень как-то горько произнес, даже рукой безнадежно махнул. Но на просьбу Вадима уточнить, что он имеет в виду конкретно, ничего вразумительного не сказал, бормотал общие фразы и тыкал многозначительно то указательным пальцем вверх, то большим куда-то за спину, видимо, на кабинет начальства. Ладно, поговорим, когда протрезвеет.
Саркисян Сусанна Багратовна. Интересно, где живет загадочный главбух.
Где???
Как же он раньше не просмотрел весь список! Та же улица Самарская, тот же дом 15, куда он сейчас направлялся. Даже квартира почти рядом, номер 17, у Кравченко - 11. Наверное один и тот же подъезд, хотя, может быть, и соседний.
Ну и Сусанна, Лизочка ведь расспрашивала ее о Кравченко, ничего ведь не сказала о том, что они соседи!
Она, конечно, и не обязана была об этом докладывать, тем более, что прямо ее не спрашивали. Но! Присмотреться к ней надо, это определенно!
-- Приехали. -- Доложил Серега. -- Самарская, 15. Во двор въезжать?
Двор оказался соседним с тем, где они были утром. Вон и те гаражи, к которым, по словам свидетельницы, направился человек в черной куртке, вышедший из БМВ Харитонова после звука выстрела.
Неужели горячо?!
-- Пошли, Серега, подстрахуешь, если что.
-- А что, может быть?.. -- Оживился сержант.
-- Может. -- Вадим нащупал подмышкой свой "Макаров". -- Проверь оружие.
Когда они подошли к первому подъезду, Вадим убедился по табличке, что квартира номер 11 находится здесь. Номер 17, кстати, тоже, автоматически отметил он. Табличка сообщала, что в первом подъезде находятся квартиры 1-18. Три квартиры на этаже. Коренев прикинул - одиннадцатая на четвертом, семнадцатая на шестом, последнем, прямо над одиннадцатой. Вызвал лифт. Перед одиннадцатой квартирой достал пистолет и взвел курок.
Стал сбоку от двери и жестом показал сержанту "звони".
В квартире было тихо. Коренев напряженно прислушивался, ни шороха. Сергей позвонил еще два раза. Никого.
Коренев поставил пистолет на предохранитель и сунул назад, в кобуру.
-- Подежурь здесь. Я схожу в машину, позвоню, чтобы прислали кого-нибудь, за квартирой смотреть. Если выйдет, постарайся задержать. Хотя я тоже буду за подъездом смотреть.
-- Все будет о'кей, Вадим Анатольевич. -- Бодро отозвался сержант.
Сидя в машине и разговаривая по рации с дежурным по городу, Вадим не спускал глаз с подъезда. Несколько человек вошли, двое вышли, мужчина и женщина. Нет, на Кравченко не похоже, по описанию. Старше намного.
Дежурный обещал прислать кого-нибудь из ближайшего райотдела, минут через десять будут. Да, он сообщит Пожарской. Да, все записал, не волнуйтесь.
Хорошо. Десять минут отдыха - это по сегодняшнему дню просто подарок. Вадим вдруг почувствовал жуткий голод, как-то он забыл вообще об еде за всеми неприятностями. Когда же он в последний раз ел сегодня? Он напряг память, но вспомнить так и не смог. Ну, что ж, самое время съесть бутерброды, которые дала ему утром Надя, строго велев съесть их все и вовремя. Наверное, она имела в виду не семь часов вечера.
Он как раз допивал чай из термоса, когда во двор въехал УАЗик с мигалкой. Коротко обрисовав ситуацию двум молоденьким милиционерам, велел прислать ему Серегу и, если что, задержать Кравченко и связаться срочно с дежурным по городу.
Милиционеры ушли, а вскоре появился и Сергей с явно разочарованным лицом. Коренев усмехнулся, вспомнил себя в начале работы. Тогда он тоже жаждал приключений.
-- Тихо? -- Коротко спросил он подошедшего сержанта.
-- Как в гробу. -- Сердито буркнул Серега, захлопывая за собой дверцу.
-- Смотри, накликаешь.
Серега только махнул рукой.
-- Куда теперь двинем? -- Они уже были под аркой, ведущей на улицу.
-- Кафе "Колоннада", улица...
-- Знаю, -- перебил его сержант. -- Бывал там.
-- Да? -- Вадим посмотрел на него с интересом. -- Часто?
-- Да нет, раза два или три всего. А что?
-- Ну, хотел спросить тебя о завсегдатаях, если б ты часто там бывал. Скажем, о девице с поэтическим именем Виолетта хотел бы я узнать хоть что-нибудь. Не знаешь такую случайно? Имечко запоминающееся.
-- Случайно знаю. Именно из-за имени и запомнил. Их компания за соседним столиком сидела, даже два стола сдвинули, их много было. Пьяные все были и орали ужасно.
-- Скандалили?
-- Не-а. Веселились на всю катушку. Ну, кто-то ее позвал громко, я и посмотрел - удивился, значит, что кого-то так зовут.
-- Ну, и как она?
-- Такая же, как все они там. Хоть Манька, хоть Виолетта - без разницы. Очень молодая, очень накрашенная, очень хорошо упакованная. Ну, что еще? Стройная, ноги от коренных зубов начинаются.
-- Ты и ноги разглядел за столиком?
-- Не за столиком. -- Обиженно покосился Сергей. -- Она вскоре танцевать пошла, так я и посмотрел.
-- Они все молодые были, в компании? Мужчины постарше, лет, скажем, под сорок, с ними не было?
-- Нет, точно не было. Сопляки все, хотя и строят из себя Бог знает что.
-- Ладно, удачно получилось, что ты ее в лицо знаешь, меньше расспрашивать придется там, в "Колоннаде". А может, это и не та Виолетта, которую я ищу.
-- Ну да, второй, наверно, с таким именем во всей области не сыщешь. Она, конечно.
Серега с шиком вписался в узкий промежуток между стоящими машинами и, как всегда, объявил.
-- Приехали. Кафе "Колоннада".
В кафе дым стоял коромыслом, в прямом и переносном смысле. Здесь гуляли и курили.
Сергей напряженно всматривался в дымный полумрак, пытаясь выискать Виолетту. Коренев просто с интересом оглядывался, бывать здесь еще не приходилось. Кафе было из новых и пользовалось успехом. В основном у молодежи, вернее, у определенной ее части, с деньгами. Наконец спросил.
-- Ну что? Не находишь?
-- Компания вроде вон та, в углу, снова два стола сдвинули. А девицы этой нет.
-- Точно, ты хорошо ее запомнил?
-- Хорошо... по-моему. А во-он та, видите, брюнетка, как смерть бледная, она тогда рядом с Виолеттой этой сидела. Точно, Вадим Анатольевич.
-- Как зовут, не знаешь?
-- Нет. Но лицо помню.
-- Хорошо. Побудь в машине, а я пойду знакомиться с брюнеткой.

* * *

Через двадцать минут они снова, который уже раз за день, ехали по городу. Ехали втроем - Вадим прихватил с собой брюнетку, для верности и чтобы не болтала, пообещав вскоре привезти ее обратно.
Направлялись они, само собой разумеется, к Виолетте домой.
Брюнетку звали Тиной.
Добиться от нее адреса Виолетты оказалось непросто. Услышав, что Вадим из милиции, она побледнела еще больше, даже странно, как ей это удалось, и попыталась удрать. Пришлось схватить ее за руку и хорошо припугнуть.
Вначале она сказала, что не помнит никакой Виолетты.
Потом Виолетту вспомнила, однако заявила, что едва знакома и адреса не знает.
Потом, когда Вадим в третий раз повторил, что расследует убийство, нехотя выдавила из себя адрес подруги.
Теперь Тина сидела на заднем сиденье с видом оскорбленной добродетели и курила сигарету за сигаретой.
Ехать пришлось долго, искомый адрес оказался в районе новостроек, самых последних, перед кольцевой дорогой. Район еще строился, вперемежку с заселенными домами, стандартными девяти- и двенадцатиэтажками, стояли незаселенные и недостроенные, эти видны были по стоящим башенным кранам. На кранах горели огни, в заселенных домах кое-где светились окна. Больше света не было, фонари, видимо, посчитали излишней роскошью.
-- Показывайте. -- Коренев обернулся к Тине.
Та нехотя выглянула в окно.
-- Направо... теперь прямо... налево... Во-о-он к тому дому, где окна светятся, второй подъезд.
Командовала Тина уверенно, бывала она здесь, должно быть, часто.
Машина остановилась у второго подъезда.
-- Приехали. Виолетта. -- Серега хмыкнул.
-- Пятый этаж, квартира 53. -- Равнодушно доложила Тина. Потом опасливо спросила. -- Мне с вами идти?
Услышав, что не надо, можно посидеть в машине, явно повеселела и достала из пачки очередную сигарету.
На звонок сразу послышался звук быстрых шагов и звонкий голосок, не спросив, кто же это там, за дверью, стоит, защебетал.
-- Ну, Юлька, ну, копуша... Ну, где твои полчаса, спрашивается?
-- Девушка возилась с замками, коих Вадим насчитал целых три, и без отдыха тараторила из-за двери. -- Я умираю от любопытства, а ты не торопишься, зараза такая!
Дверь, наконец, распахнулась и девушка в супернепарадном виде предстала перед глазами Вадима. Она была не накрашена, волосы накручены на бигуди, а короткий махровый халатик, видимо, купальный, к тому же распахнулся, и девушка оказалась, если не считать бигуди и узеньких полупрозрачных трусиков, в первозданном виде.
Увидев Коренева вместо долгожданной Юльки, она судорожно запахнула на груди куцый халатик и дрожащим голосом спросила.
-- Кто вы такой, что вам нужно?
-- Я из угрозыска, майор Коренев Вадим Анатольевич, вот мое удостоверение. А вообще-то, девушка, эти вполне разумные вопросы надо было задавать при закрытой двери, в целях, так сказать, личной безопасности.
-- Вы тоже могли сказать что-нибудь, пока я дверь открывала. -- Она уже немножко пришла в себя от первого испуга. -- Вы же про себя знаете, что вас не Юлькой зовут, а я ее жду, это моя подруга.
-- Мог, и сказал бы, безусловно, если бы знал, что вы не совсем одеты. Но вот бандит бы точно промолчал.
Вас зовут Виолеттой? -- Вадим сделал ударение на слове "вас".
-- Да, меня. А что случилось? -- Судя по глазам, она снова умирала от любопытства, теперь уже по поводу его прихода. Голубые глаза широко раскрыты, вздернутый носик весь в веснушках. Совершенно непохожа на серегино описание, на вид ей было лет пятнадцать.
-- Можно войти? Мне кажется, на лестнице нам будет неудобно разговаривать.
-- Входите, конечно. -- Она проводила его в комнату и усадила в кресло. -- Подождете пять минут? Я приведу себя в порядок.
-- С удовольствием. -- Он повернул кресло спиной к окну и пощупал пистолет подмышкой, хотя уже почти был уверен, что Виолетта в квартире одна. Он слышал, как в соседней комнате хлопали дверцы шкафов или тумбочек - девушка спешно "приводила себя в порядок".
Пять не пять, но через десять минут Виолетта появилась перед Кореневым совершенно в ином обличье. В первый момент он ее не узнал. Теперь ей можно было дать все тридцать. Лицо напудрено и нарумянено, веснушки под этой штукатуркой, естественно, исчезли, как и не было. Волосы уложены в прическу (и когда она успела!).
Одета в пушистый бежевый костюм из ангоры - короткая юбка и пуловер.
Она прямо-таки вплыла в комнату, на лице явно читалась томность. Видимо таков был ее имидж "на вынос".
-- Подплыв к креслу и медленно опустившись в него, Виолетта закинула ногу за ногу (ноги действительно впечатляющие, как Серега выразился, "от коренных зубов начинаются", и красивые, девушка об этом, безусловно, знала), закурила и усталым голосом много и бурно пожившей женщины спросила.
-- Ну, и что же вас привело ко мне? В такую-то даль.
-- Я разыскиваю господина Кравченко Николая Григорьевича. Мне известно, что вы знакомы с ним довольно хорошо и, возможно, знаете, где он сейчас находится.
Виолетта рассмеялась.
-- Чему вы смеетесь? -- Удивился Вадим.
-- Давно не разговаривала с человеком, столь старомодно выражающимся. -- Она помахала рукой, разгоняя сигаретный дым. -- Мы с ним трахаемся. Не знаю, сочтете ли вы это свидетельством "хорошего знакомства". По крайней мере, где он сейчас, я не имею ни малейшего представления.
-- Сколько вам лет, Виолетта?
-- Восемнадцать.
Видимо на лице Коренева выразилось недоверие. Девушка молча встала, подошла к секретеру в стенке, вынула паспорт и, так же молча, подала ему. Потом снова опустилась в кресло и приняла ту же позу.
Борзун Виолетта Сидоровна, 1980 года рождения.
Теперь уже Вадим чуть не рассмеялся. Он, по правде говоря, сомневался, что девушку действительно зовут Виолеттой, официально зовут. Думал, что она просто придумала себе имя позабористее, не желая зваться, скажем, Людой или Валей. Оказалось, что действительно зовут Виолеттой. Но имя вместе с отчеством его просто развеселило. О чем думал Сидор Борзун, называя дочь именно так, представить было трудно.
-- Вы одна живете?
-- С родителями. Они еще с работы не пришли. Пока сюда доедешь... Вы же сами видели. Без машины часа полтора добираться.
-- Я запишу ваши данные, как свидетельницы. -- Он поднял глаза на Виолетту.
Она кивнула, но спросила.
-- Свидетельницы чего? Вы мне так толком ничего и не сказали. Коля в чем-то виноват?
-- Не знаю. -- Честно признался Вадим. -- Я расследую убийство. Убит генеральный директор их фирмы и...
-- Харитонов? -- Перебила его девушка.
-- Да. Вы знали его?
-- Нет. Я слышала о нем от Николая.
-- Что именно слышали? Возможно это нам поможет.
-- Вряд ли. Ничего особенного. По крайней мере, уж наверное, меньше тех, кто с ним был знаком лично. Просто Коля, рассказывая о том или другом, упоминал о нем.
Вадима очень интересовало, что рассказывал Кравченко о Харитонове.
Во-первых, у самого Кравченко пока спросить ничего не удается, а во-вторых, и это самое главное, любовнице сообщают куда больше, чем милиции. Сейчас, однако, важнее найти его самого.
Вадим решил отложить расспросы о Харитонове на потом и вернуться к Кравченко.
-- Когда вы последний раз виделись с Николаем?
-- Вчера. -- Виолетта задумчиво выпустила струю дыма в потолок, даже глаза закрыла - видимо воспоминания были приятными.
-- Когда именно вчера? Где?
-- Здесь. -- Она открыла глаза и сделала широкий круг рукой с сигаретой. -- Когда? Часов в шесть.
-- В шесть пришел или ушел?
-- Ушел. А пришел... -- она задумалась ненадолго, -- где-то около четырех, наверное. А в чем дело? -- В ее глазах, густо обведенных черным карандашом, мелькнула догадка. -- Вы все-таки подозреваете его???
-- Я вам уже сказал, Виолетта, что не знаю. Я собираю информацию об убитом, мне необходимо допросить его ближайшего сотрудника, компаньона и, возможно, друга, а я его целый день не могу найти. Согласитесь, что это странно.
Тень беспокойства мелькнула на лице девушки, на которое она старательно напускала томное безразличие. Она резко потушила сигарету в пепельнице, с каким-то остервенением даже, и снова рассмеялась. Правда, на сей раз как-то деланно.
-- Коля мухи не обидит, зарубите это себе на носу! -- Она вскочила с кресла. -- Он веселый, остроумный, легкомысленный немного. В общем, легкий человек, так, кажется, это называется. В нем много мальчишеского, никогда не скажешь, что ему под сорок.
-- Не совсем подходящие черты для финансового директора фирмы, вы не находите? -- Мягко сказал Вадим. -- Может быть, к вам он был повернут одной стороной, а...
-- Выкиньте это из головы! -- Снова перебила его девушка. -- Он не лицемер. И вообще... я не хочу об этом даже разговаривать... даже думать!
Она снова закурила.
-- Хорошо, Виолетта, будь по-вашему. Я должен его найти. Расскажите, пожалуйста, когда вы должны были встретиться в следующий раз? Вы же договаривались, наверное. Она вздохнула и задумалась. Вадим терпеливо ждал.
Вообще-то в подобных ситуациях давать свидетелю задуматься было не в его правилах, еще что-нибудь придумает, то, чего не было, но покажется правдоподобным. Однако в данном случае он чувствовал, что торопить девушку не следует. Несмотря на напускную томность, вспыхивает, как порох, от любого неосторожного слова и тогда уже не говорит ни одного полезного слова, только грубит. Лучше пусть сама расскажет.
Расчет оправдался. Коренев увидел, что она приняла какое-то решение. Потом потушила недокуренную сигарету и стала говорить.
Из ее рассказа следовало, что Кравченко уехал вчера от нее около шести, сославшись на какие-то неотложные дела. Ночь, однако, они собирались провести вместе, теперь уже у него дома. Он должен был ей позвонить часов в восемь. Но не позвонил. Она сначала ждала, до девяти спокойно, потом дулась, потом стала звонить сама.
Когда? После десяти. Звонила до двенадцати, потом окончательно рассердилась и легла спать.
-- Вечер пропал окончательно! -- Раздраженно бросила она. -- Могла хоть в кафушке посидеть.
Нет, она не волновалась, скорее, злилась. Думала, что ему подвернулось какое-то более интересное развлечение.
Нет, не обязательно баба, хотя она и этого не исключала. Мог на преферанс завеяться к друзьям. Да мало ли! В общем, она обиделась.
Сегодня с утра, правда, выспавшись и встав в хорошем настроении, она подумала, что у Николая могла ведь быть и уважительная причина. Она позвонила в фирму, секретарша сказала, что он будет после обеда. Да, видимо, уходя с работы, он имел в виду, что после совместно проведенной ночи раньше обеда на работу не выберется. Но потом что-то случилось и его планы изменились! Или...
Виолетта замолчала, пожала плечами. Потом продолжила рассказ. Что "или", она так и не объяснила.
После обеда она тоже пару раз звонила, но Кравченко на работе так и не появился. Она решила плюнуть и подождать, пока сам не объявится, тогда уже и сказать все, что она о нем думает. Все!
Да, она еще подумала, может быть, жена с дочкой неожиданно вернулись. Телефон не отвечал? Жена могла выключить, запросто. Женщина с характером. С бо-ольшим характером! Если б не эта мысль, возможно съездила бы посмотреть, а так не хочется.
Нет, ничего она не боится, просто не хочет лишних неприятностей на свою голову. Зайдет, а там супруга законная.
Как зайдет? Да очень просто, откроет дверь и зайдет, а что?
Да, у нее есть ключ.
Виолетта замялась, подумала, видимо, не сказала ли лишнего, но потом осознала, что дела не поправишь, и продолжила.
Да, с ключом. Коля дал на всякий случай, вдруг какая-нибудь неувязка, разминутся или что.
-- Едем. -- Вскочил Вадим. -- У меня машина внизу. Кстати, в ней томится одна из ваших подруг, наверное, уже пачку сигарет прикончила.
-- ?
-- Ее зовут Тина, я ее в кафе нашел.
Виолетта только махнула рукой и пошла в прихожую. Когда Коренев помогал ей надеть пальто, она поинтересовалась.
-- А если там жена? -- Если там жена, я скажу, что вы моя секретарша. Идет?
-- Идет. -- Улыбнулась девушка.

* * *

К тому времени, когда они добрались до центра и сгрузили Тину возле кафе, дождь почти утих. В уже знакомом дворе возле подъезда было тихо, ложились на землю холодные мелкие капли. Высоко в кронах старых тополей шумел ветер, сбрасывая на землю целые пригоршни дождевой воды.
Лифт тут был старомодный, широкий, с дверьми, которые приходилось захлопывать вручную, да еще и придерживать, между этажами он переползал медленно с хрипением и скрипом.
Вадим посмотрел на часы. Заявляемся к человеку в полдесятого, открываем двери своим ключом, а он, например, пьяный лежит. Немая сцена из гениальной пьесы "Ревизор", которую проходят в восьмом классе! Или когда это ее теперь проходят? У Виолетты спросить?
-- Кстати, Виолетта, наш герой Кравченко, человек веселый и легкий, он пьет сильно?
-- Не сказала бы! -- Она немного подумала и добавила. -- На него, правда, действует.
-- В каком смысле действует?
-- Ну, он выпьет пару фужеров шампанского и улыбаться начинает. Такой, знаете ли, добряк становится, болтливый... Аж противно.
-- Понятно! А что он о Харитонове рассказывал все-таки?
-- Да я же вам говорила, ничего интересного. Ну, например, что Харитонов под каблуком у жены... Хотя кому бы и говорить, только не ему!
Еще говорил, что Харитонов как инженер полный ноль. Хоть тот и строит из себя невесть что, а он, Коля, ему бы бачок для унитаза разрабатывать не доверил.
Серега захихикал.
Вадим тоже не выдержал, улыбнулся.
-- Ну, я так понял, что у них за инженерную сторону дела отвечает Брянцев.
-- А он и про Брянцева такое говорил!
-- Про унитаз?
-- Нет, серьезно. Говорил так, сдыхались от Андрюши, а нет бы подумать, что без него делать-то будем. Дубы! Это он так и говорил: "дубы". Говорил, что Харитонов, что женушка его, а Брянцев - парень неглупый, но до настоящего инженера ему еще расти и расти!
Виолетта пожала плечами.
-- По пьяни чего не скажешь!
-- А при чем тут жена Харитонова, она разве работает в фирме?
-- Кажется, сейчас нет, раньше работала. Давно, я так поняла. Однако впечатление в качестве инженера видимо произвела большое и надолго. И...
Виолетта оборвала фразу. Коренев ждал. Девушка как будто хотела что-то сказать, но не решалась. Пару раз даже раскрывала рот, но тут же прикусывала губу.
Вадим, как всегда, взял это на заметку.
Лифт, наконец, подошел, Серега с шумом распахнул тяжелую железную дверь. Перед обитой красным кожзаменителем стальной дверью скучали два милиционера.
-- Все тихо.
Доложил один из них, худой и белобрысый. Второй молча кивнул.
-- Давайте, Виолетта! -- Вадим кивнул на дверь.
Виолетта пожала плечами, достала из кармана ключи.
Две штуки на стальном кольце с брелоком в виде парусного кораблика. Вставила один из них в маленькую дырочку на круглой медной ручке, повернула его в одну сторону, потом в другую. Потом, взявшись за ручку, широко распахнула дверь.
Внутри горел свет. Девушка сделала по инерции шаг вперед и тут же шатнулась назад, указывая пальцем внутрь.
Там, в коридоре, на ковре, ярко освещенный современным галогеновым светильником, лежал ничком человек в дорогом спортивном костюме.
Руки его были разбросаны в стороны так, что сразу было видно - с человеком не все в порядке. Возле головы на ковре расплывалось неширокое, успевшее уже просохнуть, темное пятно.
-- Все назад! -- Рявкнул Вадим. -- Руками ничего не трогать!

Предательство.

Перед посадкой на самолет в Хабаровске на Аргунова, точнее на его "дипломат", обратили внимание двое молодчиков. Обратили, но... наткнувшись на Аргуновский взгляд, отстали.
Уже в усевшись в самолетное кресло, он старался сообразить, была ситуация рискованной или нет. Так и не решил.
"Тут не зона, народ самый разный попадается!" Так сказал давеча капитан Евстигнеев. Правильно сказал!
Народ разный, а всемогущего Валентина Георгиевича за спиной уже нет.
Андрей даже слегка махнул рукой - "ладно, что думать..."
Хорошенькие, может чуть-чуть толстоватые, стюардессы улыбались заученно-зазывно и разносили выпивку немногочисленным пассажирам бизнес-класса.
Не долетая еще Читы, принесли ужин, вполне приличный. Есть не хотелось совершенно, но Андрей попробовал для интереса.
Перемены налицо. Перемены в стране.
И город родной тоже переменился, наверняка переменился...
Но думать об этом было бесполезно.
На месте разберемся.
Он, Андрюша, Андрей, Андрей Викторович, "заключенный Аргунов", он ведь тоже переменился, переменился очень сильно.
Посмотрим!
Аргунов закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, прикрытую крахмальной салфеточкой. Заснул, довольно быстро и крепко, и уже во сне пожалел об этом.
Снилось, как прибыл в лагерь их этап.
Три дня не кормленные (охрана так поступала, старалась не кормить на этапе, потому что в туалет ленилась водить, и тут уж, на этапе, ничего не мог добиться даже сам Валентин Георгиевич), три дня не кормленные, легко одетые люди дрожали на плацу.
Охрана на вышках стояла в шинелях.
В европейской части страны был еще теплый, даже жаркий, октябрь, а тут, на берегу ледяного Татарского пролива, дул пронизывающий ветер и дождь был такой холодный, что, казалось, вот-вот превратится в снег.
Несмотря на ранний час, небо уже потемнело, и по периметру над козырьком из колючей проволоки зажглись яркие лампы, сверху прикрытые жестяными кружками. Зажглись через одну.
-- Электричество экономят... -- Презрительно процедил сквозь зубы Валентин Георгиевич.
На холоде он стоял, расправив плечи и высоко подняв голову, словно и не замечая ни ветра, ни дождя.
Невольно, он и тогда уже привык подражать Валентину Георгиевичу во всем, Андрей принял такую же позу.
Это, конечно, не ускользнуло от внимания здоровенного подполковника, прохаживавшегося перед строем. Он остановился перед Валентином Георгиевичем.
-- Фамилия, статья, ходка!
Тот ответил так же коротко.
-- Ажорин, номер статьи (будто выплюнул) и, после крохотной, почти незаметной паузы, "вторая".
Подполковник несколько секунд всматривался ему в лицо, потом кивнул головой, будто сам с собой соглашаясь, и, подойдя к Андрею, рявкнул точно так же.
Щеки он имел слегка припухшие. Разноцветные прожилки на носу выдавали пьяницу, возможно и запойного. Но маленькие свиные глазки смотрели цепко. Сразу было видно, человек неглупый.
Андрей постарался ответить точно так же, как Валентин Георгиевич, скопировал даже паузу.
Ходка у него была первая, но статья та же, хищение государственного имущества в особо крупных размерах.
-- Что, подельник?!
Удивился подполковник.
-- Нет.
-- Кенты?
Андрей промолчал, почувствовал, что на этот вопрос отвечать не следует.
-- Ну, посмотрим.
Подполковник пошел дальше.
Вечером, уже в бараке, когда выяснилось, что кормить не будут до самого завтрашнего утра, Андрей лежал на одеяле, глядя в близкий, плохо побеленный потолок. Койку он занял пока что верхнюю, наверху должно было быть теплее.
Есть уже не хотелось.
Не хотелось шевелиться и думать. Хотелось раствориться, исчезнуть тут, в вонючем бараке, и возникнуть из воздуха у себя дома. Даже и не хотелось, поскольку желание это было совершенно несбыточным. Так, мечталось неопределенно.
Внезапно появившийся Валентин Георгиевич позвал к себе, рявкнул бесцеремонно, будоража полбарака, одобрил поведение на плацу.
-- Так держать!
Угостил бутербродами с сыром и вареньем, крепким чаем.
-- Только ешь помедленнее! -- Предупредил. -- С голодухи! Кусай понемножку и жуй подолгу.
-- Ладно.
Откуда взялся чай, Андрей уже знал, умельцы в зоне из двух кусков электропровода, лезвий для бритья и куска дерева (лучше всего тут подходила пробка от бутылки, но годилась вообще-то любая дощечка) делали кипятильники, включаемые на место электролампочки.
Откуда заварка, сахар, бутерброды - не стал и спрашивать.
Первое, одно из первых, чему научил его Валентин Георгиевич во время долгих бесед на полу переполненной камеры следственного изолятора,, была "заповедь молчания", как называл ее про себя Аргунов.
Молчи сам и уважай молчание другого.
Украл, убил, нашел, украли у тебя - равно молчи. Молчи - целее будешь.
Но и сам, увидев что-либо у соседа, не спрашивай ни о чем.
Захочет, надо будет, расскажет сам...
Если ж нужно тебе что-то узнать, жизненно важно узнать - тогда спроси, но так спроси, чтобы не могли не ответить. Серьезно спроси!
И тогда уже не останавливайся ни перед чем.
Нельзя фраернуться хуже, чем спросить и остаться без ответа.
-- Пожалуй, нельзя!
Повторил Валентин Георгиевич, словно для самого себя.
И стал расспрашивать Андрея о подробностях его дела.
Расспрашивал подробно, долго, вникал во все детали, благо время в камере немерянное. А, дослушав до конца, сказал уверенно. -- Дружки твои тебя и подставили, компаньоны, суки! -- (ругался он чрезвычайно редко и слово "суки" в его устах выглядело четырехэтажным матом). -- Специально топят, из дела выбросить хотят!
Помолчал довольно долго.
-- А может, и жена твоя вместе с ними. -- Добавил нехотя.
Верить не хотелось, особенно в последнее. Умом Андрей давно уже понимал, что Марина его не любит, вообще никого не любит, кроме себя. Умом понимал, но... Марина... Ах, Марина...
Позже, в лагере, узнав по каналам Валентина Георгиевича, работавшим медленнее, чем обычная почта, но зато уж не подводившим никогда, узнав, что Марина сошлась с Харитоновым, решил, что Валентин Георгиевич прав.
Прав, как всегда.
Предала его Марина

Конец первой части