Первая публикация - альманах "Грани" 2002 год.

Все права защищены © И. Герцкович и М. Гельфанд. Данное художественное произведение распространяется в электронной форме с ведома и согласия владельцев авторских прав на некоммерческой основе, при условии сохранения целостности и неизменности текста, включая сохранение настоящего уведомления. Любое коммерческое использование настоящего текста без ведома и прямого согласия владельцев авторских прав НЕ ДОПУСКАЕТСЯ. По всем вопросам, связанным с коммерческим использованием текста, обращаться: по тел. 03-5064592, 0546-949318, (в Израиле) или m_gelfand_2000@yahoo.com

МИХАИЛ НЕМЕНОВ

ПЕКАРЬ ИЕРУСАЛИМА

Я Офэ, Офэ из племени Иегуды. Так меня зовут на самом деле. Тощенькая девица из бюро регистрации населения, чем-то похожая на госпожу Меерсон*, но с длинным носом и маленькими подслеповатыми глазками за стеклами очков, пошли ей Б-г хоть какого-нибудь мужа, записала меня наоборот - Иегуда Офэ*.
*Голда Меир (Меерсон) активно участвовала в создании государства Израиль, одно время - премьер-министр.
*Офэ - пекарь, иврит.
Решила, видно, что для имени Офэ не годится. Слушать меня она не захотела. Все люди с седыми бородами казались ей выжившими из ума, особенно же я, после того как сказал, что не помню, в каком году родился. Что делать? По правде говоря, я этого и не знал никогда. В мое время люди не придавали разным цифрам такого значения, как сейчас. Вот так вот в сорок восьмом я получил удостоверение личности, в котором имя и фамилия поменялись местами.
Но люди меня называли всегда Офэ, иногда уважительно Офэ бен Офэ*.
*Бен - сын, иврит (ср. Соломон Григорьевич).
Потому что я пекарь, и пекарем был всегда, и пекарем был отец мой и дед, и прадед, и отец прадеда, да будет благословенна память их всех.
А когда я родился, не помню. Помню старые смоковницы и оливы в нашем саду, возле дома в Хевроне. Помню, как совсем маленьким, еле умея ходить, я вставал рано-рано, когда прозрачное небо еще только розовеет над Заиорданьем, и шел, поеживаясь от утренней прохлады, во двор, туда, где отец, весь уже красный от жара, быстро-быстро наклоняясь и выпрямляясь, работал у танура*, сажал в печь раскатанные круглые лепешки из белого теста и вынимал готовые, румяные, пахнущие так... как ничто на свете, кроме свежего хлеба, пахнуть не может.
*Танур - печь, иврит. (ср. Тандыр в Средней Азии)
Танур для выпечки хлеба представляет собой яму в форме усеченного конуса, покрытую изнутри обожженной глиной. На дне ее разводят костерок из сухого хвороста, когда же он прогорит и печь раскалится, пекарь кладет тонко раскатанные лепешки на подушку, посыпанную мукой, и молниеносным движением правой руки прилепляет их одну за другой изнутри к стенке печи. Как только лепешка готова, ее достают из печи с помощью приспособления, напоминающего двузубую деревянную вилку на очень длинной ручке. Понятно, что для такой работы нужны "сила в руках, ловкость и верный глаз".
Лепешки завертывают в чистую ткань и едят только очень свежими, почти всегда теплыми.
Бедняки - с зеленым чаем, иногда даже без сахара.
Богатые люди с маслом, изюмом, сушеными абрикосами, сладким чаем. Оставшиеся лепешки раздают беднякам.
Есть на завтрак черствую лепешку - означает последнюю степень бедности, на краю голода.
Пекарем был отец мой и в мирное время торговал он лепешками на базаре. Но мирное время бывало редко. Когда же приходили плиштим*, и старейшины скликали на базарной площади мужчин в ополчение, он запрягал в повозку ослов и тоже отправлялся в поход, печь хлеб для войска.
* Плиштим - в европейской транскрипции "филистимляне", народ неизвестного происхождения, скорее всего семиты, играющий важную роль в истории Израиля, как она изложена в Библии. В 9-7 вв. до р.х. ассимилированы евреями.
Это случалось почти каждый год, а если два года подряд обходилось без набега, мужчины, собравшись на базарной площади, начинали обсуждать такую невидаль.
Так оно было, потому что плиштим жили торговлей, а самой выгодной их торговлей была торговля рабами.
Помню хорошо, как отец мой постарел, а я из юноши превратился в мужчину с широкими плечами, с руками, привычными к ремеслу, и однажды отец мой послал меня в поход вместо себя.
Тогда у нас был уже царь - Шауль, храбрый и опытный воин, помазанный пророком Шмуэлем. Он жил в Гиве, мужчина огромного роста с черной с проседью бородой, насупленными бровями и темными упрямыми глазами.
Оттуда, из Гивы, он водил ополчение на плиштим, то на юго-запад до Ашкелона и Азы, то на север. Реже стали набеги и, хотя Шауль установил новые налоги, люди наши платили их не ропща. Тогда первый раз я оказался в обозе и тогда впервые увидел Давида, царя моего.
Мы стояли в долине у Эфес-Даммимы. Место было рискованным для сражения, а войско плиштим велико, так что Шауль медлил. И плиштим тоже не решались напасть. Давид же был еще отроком, и Шауль, когда устроил смотр войскам перед походом, сочтя его слишком юным для военной службы, отпустил домой. Так что в тот раз он в поход не пошел, но позже отец его Иессей послал с ним гостинцы для старших братьев, которые были в войске.
Помню я Давида, хорошо помню, такой он был человек, что всякий, видевший его раз, запоминал надолго. Был он строен, с тонким станом и талией, как у девушки, а кудри его вьющиеся были, как светлое золото. И так был он красив и приветлив, что каждый, кто встречал его, невольно улыбался и радовался встрече. Голос же у него был звонкий и пел он чудесно. А то, что сердце его, как сердце льва, это мы вскоре тоже узнали.
Тогда вышел из рядов плиштим могучий человек по имени Голиаф, ростом выше, чем Шауль, воин опытный и искусный, в сверкающих медных доспехах, с длинным копьем и стальным мечом. И похвалялся он силой, оскорбляя наших солдат, и вызывал их на единоборство. А ответить ему никто не решался.
Давид же в это время завтракал с братьями. Когда услышал он похвальбу Голиафа, вскочил, побледнев, и сказал:
-- Видно, нет в этом войске мужчин, если такая речь остается без ответа. Пойдите, скажите сыну шлюхи, чтоб убирался с поля, а иначе умрет.
Так он сказал, и некоторые потешались над ним, другие хотели дать ему медные доспехи и копье для поединка, а многие втихомолку жалели.
Но Давид засмеялся и не взял ни доспехов, ни оружия.
-- Даже очень большая собака - это не лев, а все тот же пес и сучий сын. Как ни силен Голиаф, не сильнее же он волков и медведей, от которых я охраняю отары отца моего. Так он сказал и вышел на поединок с одной только пращей и, попав камнем в лоб великана, убил его наповал.
Тогда наши, обрадованные, бросились на врага, как вода, мчащаяся с гор зимой*, и гнали плиштим от Гефа до Аккарона, и убивали всех, кто не успел убежать.
Вечером же праздновали мы победу, и воины, радостные и отягощенные добычей, приходили ко мне за лепешками и разобрали почти все.
От отца я знал уже, что это хороший признак. Потому что лепешки пекутся по счету, на всех, кто есть в войске перед боем, и, если их остается много, значит, потери большие.
Но в тот день лепешек осталось мало, и воины расхватывали последние, и приносили мне сушеные смоквы, и вино, и копченое мясо, взятые во вражеском лагере.
И к ночи я был уже сыт сверх меры, и пьян, и очень доволен.
* В Израиле существуют реально только два времени года - продолжающаяся два - три месяца зима , когда температура понижается, идут дожди, а в горах даже снег, дуют сильные ветры и лето - жаркое, абсолютно сухое и почти безветренное
Давид же в тот день понравился Йонафану, старшему сыну царя, славному воину и храбрецу, каких поискать, и пировал с ним в шатре его, а после в шатре самого царя, и пел на пиру, и играл чудесно на кифаре.*
*Кифара - музыкальный инструмент тех времен, напоминает маленькую арфу.
И полюбил его Шауль, и приблизил к себе.
И стал Давид полководцем царя.
И был он храбр, и умен не по летам, и любим войском, и много раз водил ополчение на плиштим, всегда с победой.
Тогда набеги почти прекратились.
Город наш расцветал, и люди, надеясь на лучшее, сажали не только виноградники, которые растут быстро, но и оливы, которые медленно и упорно врастают в каменистую нашу землю, но уж потом зато плодоносят веками. И строились новые дома в Хевроне, и в каждом, благодарение Господу, дети кричали и смеялись.
Лепешек на базаре раскупали столько, что все мы, пекари, а было нас четыре брата, молодец к молодцу, и каждый работал за двоих, не знали отдыха.
Но сильному работа не в тягость.
И я взял вторую жену, и родила она мне сына, а от первой было уже двое сыновей.
И часто, сидя вечером в винограднике, я говорил себе: вот оно, счастье.

* * *

Увы, только горести бывают вечны, а счастье хрупко и кратковременно.
Случилось так, что другие вельможи из зависти оговорили Давида перед Шаулем, будто замыслил он на жизнь царя и хочет захватить трон.
И захотел Шауль убить Давида.
Но Йонафан предупредил друга.
Давид бежал.
А Шауль послал за ним раба своего Донка Идумеянина с отрядом, и этот, стараясь выслужиться перед царем, рыскал по стране и сравнял с землей даже целое селение.
Но Давида не поймал.
Так скрывался Давид в Иудее, и люди помогали ему, потому что любили. А молодежь, храбрецы из разных колен и даже из Заиорданья, люди малые, но думавшие о большом, стекались к нему.
Как ни старался Шауль поймать его (и даже сам с царскими телохранителями своими отправился на поиски), но не мог, потому что народ этого не хотел.
Тогда и ко мне, ничтожному, заглянул Давид с отроками своими.
Благодарение Б-гу, в тот год дела шли еще хорошо и было у меня довольно молодого вина, и оливок, и инжира, и меда, и овечьего сыра.
А хлеба у пекаря хватает всегда.
И мы возлегли в винограднике, и пили, и веселились, смеясь до рассвета.
Когда же с гор потянулся прохладный туман и дымом запахло во дворе, где сыновья мои разжигали печи для хлеба (а было сыновей уже семеро, благодарение Всевышнему, и старшие уже стали юношами, стройными и легкими на ногу), когда потянуло прохладой, Давид обратился ко мне.
И сказал.
-- Друг мой!
Так сказал Давид и все это слышали!
-- Сердечный мой друг, проси у меня чего хочешь, и, если смогу - сделаю.
Я же не знал вначале, что мне ответить...
-- Вот я, ничтожный, нашел благоволение перед очами великого воина и будущего царя...
И прервал меня Давид, спросив:
-- Что, разве буду я царем?
-- Будешь, потому что люди хотят этого.
Тогда задумался Давид.
Я же продолжил.
-- Все есть у меня. Мука и вода ключевая, и соль, и вино, и хворост для печи, и сила в руках для работы, и верный глаз.
И семеро сыновей, как молодые дубки.
И даже Б-гу моему я молюсь не о том, чтобы чего-то прибавил, а только, чтобы не отнял того, что есть уже, по милости Его.
А Давид снова прервал меня и поднял чашу, и сказал отрокам:
-- Так выпьем же за друга нашего и хозяина этого дома, чтобы продлились дни его и счастье его, и крепким было потомство его.
И все закричали, и наполнили чаши, и подходили ко мне с поклоном, чтобы выпить со мной, и я, недостойный, был как почетный гость на пиру.
Так умел наш Давид лаской привязывать к себе сердца людей прочнее, чем корабельщики канатом привязывают у пристани в Яффо свои круглые* суда.
* "Круглый" корабль, "финик", в те времена - вместительное торговое судно, идущее преимущественно под парусом, в отличие от хищно вытянутой, узкой боевой галеры.
Когда же все успокоилось, я продолжил:
-- И вот так получается, что для себя мне нечего попросить у будущего царя.
Вот почему то, что прошу я, недостойный, я прошу для всех.
Когда станешь царем, и победишь плиштим, и сделаешь мир в нашей земле, и заложишь основание для великого царства...
Тут все замолчали при этих словах, и стало так тихо, будто опустел виноградник, я же говорил в тишине.
-- Тогда будь мудр и справедлив, и сверх справедливости даже добр к народу своему, к людям малым...
И не отягощай народ податями и повинностями, чтобы люди любили тебя так же, как любят сейчас.
Все молчали.
И Давид молчал, и задумался глубоко, и свесил голову на грудь.
И я, опасаясь, что расстроил гостя своего, хотел уже извиняться, но Давид сделал мне знак рукой - молчи.
И я молчал.
Наконец, поднял он голову и сказал:
-- Хорошего ты пожелал мне, друг мой, и того, что ты попросил, и я желаю вместе с тобой, а, может быть, и не меньше тебя...
И вздохнул Давид.
-- Но, скажи мне и ответь, свободен ли царь, может ли он поступить по слову своему и по желанию своему.
Или только так, как должен, даже если желает иначе?
Так он спросил, а потом, помолчав, тряхнул головой и засмеялся, и кивнул отрокам своим, и они пили по последней, а потом и по самой последней, и танцевали, и жонглировали кинжалами, и так, веселясь и пританцовывая, направились по тропе в сторону Эйн-Геди.

* * *

Помню, хорошо помню и многое, даже то, что было бы лучше забыть...
Помню несчастную битву в долине Исреельской.
Тогда пал Йонафан, сражавшийся в авангарде.
А был он храбрец из храбрецов и окружал себя такими же молодцами, и отряд его сражался, как должно мужчинам.
Могли бы и победить...
Но не было с нами Давида, не было льва, чтобы вдохновить остальное войско. Пал Йонафан, и братья его, и бежали евреи, и Шауль, весь израненный, бежал от врага, когда же не смог уже бежать, то, не желая попасть в неволю, приказал одному из телохранителей убить себя.
Так погибли они все.
А войско бежало, бежал и я, изо всех сил погоняя ослов своих, и оглядывался назад, и думал уже, не пора ли выпрячь ослов и бросить повозку, полную хлеба, ибо хлеб дорог, и бросать его грех, однако пекарь еще дороже, особенно для себя самого.
Но тут, благодарение Б-гу, наткнулся я на отряд наших хевронцев, которые, хоть и отступая, шагали плотным строем, плиштим же, рассеявшиеся по равнине для грабежа, не решались на них напасть.
И многие из бегущих евреев, как и я, присоединялись к отряду.
Так собралось вокруг хевронского отряда как бы небольшое войско.
Когда же мы отступили достаточно и остановились для отдыха и еды, то люди стали подходить ко мне за лепешками, которых было во много раз больше, чем надо, и многие плакали...
Плакал и я.
Потом подошел ко мне Иоав, сын Саруина из Хеврона, командир отряда, воин отважный, хоть и молодой еще, но рассудительный не по летам и уважаемый всеми, присел он на камень рядом с моей тележкой.
Была у него связка сушеных смокв, а у меня хлеб и вино, и, вздохнув тяжело, благословили мы хлеб наш и ели, вздыхая.
Потом говорил Иоав и спросил:
-- Есть ли тот среди народа, кто был бы лучшим царем, нежели Давид, сын Иессея из Бейтлехема?
И оглянулся.
И я оглянулся и увидел, что народ, воины, наши хевронцы и те, из других городов, кто шел вместе с нами, уже собрались вокруг.
И я встал поспешно.
И Иоав встал тоже.
А воины закричали:
-- Хотим Давида!!!
Так кричали они от чистого сердца, и я вместе с ними.
Когда смолкли, снова заговорил Иоав.
И сказал:
-- Теперь Давид в Секелаге, пойдешь ли ты, Офэ, к Давиду, чтобы звать его в Хеврон на царство?
Я же испугался и ответил:
-- Вот я, ничтожный, перед вами, тем паче, перед Давидом.
Мне ли звать кого-либо на царство?
Но Иоав покачал головой и ответил, сказав:
-- Иди, не бойся, все знают, что Давид твой друг.
Тебе он поверит!

* * *

Так отправился я, пекарь, звать на царство великого царя и в дороге не раз удивлялся сам себе и отваге своей.
Давид же, вынужденный бежать из страны, поступил на службу к одному из князей плиштим и получил от него небольшую крепость в управление.
В крепости этой собрал он молодцев своих и жил там войной, и грабежом содержал растущее войско свое.
Ходил в походы на окрестные племена и правителей городов, стараясь восстановить их против тех, у кого он был на службе.
Но израильтян не трогал Давид и даже посылал часть добычи своей, как бы в подарок старейшинам, в Хеврон.
И вот в этот-то Секелаг, маленькое укрепленное селение в горах, где на каждом шагу встречались солдаты и бренчало оружие, вошел я с трепетом в сердце.
Но Давид, благодарение Господу, Б-гу нашему, принял меня ласково.
Спросил только:
-- Видел ли ты своими глазами, как погиб Йонафан, друг мой, которого любил я больше души моей?
И, расспросив меня о гибели царского сына, рыдал безутешно и рвал одежды на груди своей.
Потом, успокоившись, притянул меня к себе, лицо к лицу, и, глядя в глаза, спросил тихим шепотом:
-- Точно ли ВСЕ в Хевроне хотят меня?
-- Тебя, о великий царь, -- так я ответил тогда, -- Тебя и никого другого!

* * *

И стал Давид царем в Хевроне над племенем Иегуды, а после, когда одолел с Б-жией помощью всех своих врагов в Гиве, стал он царем над всеми племенами Израиля.
А Иоав, сын Саруина, стал главным полководцем царя и советником его, и победителем во многих битвах.
И стал Давид царем, и собирал налоги, и судил по справедливости, и устроил и укрепил он войско свое, и ходил на плиштим.
Раз за разом побеждал их Давид тут и там, и загнал за стены укрепленных городов, за которыми дрожали, не смея высунуть носа, чтобы не стать добычей льва.
И настал мир.
И страна расцветала и хорошела, словно юная невеста, украшенная серебром и каменьями, дева, которая прекраснее украшений своих.
Я же был хлебопеком при войске царя и ходил с ним в походы.
А хозяйство в Хевроне вели сыновья мои, и старших уже женил я.
И все они, как подобает мужчинам из нашей семьи, пекли хлеб.
И хлеб пекли также сыновья братьев моих.
И весь его раскупали, благодарение Б-гу, так вырос наш город!
Все было хорошо.
И одно только плохо - что часто бывал я в походах и подолгу не видел внуков моих.
И было.
Как-то раз возвращались мы из похода, и расположились лагерем в Эмек Рафаим*, и воины разобрали лепешки для ужина.
* Эмек - ущелье (иврит). Эмек Рафаим - ущелье, в котором Давид одержал впоследствии блестящую победу над плиштим, в наши дни на этом месте находится одна из Иерусалимских улиц.
Тогда и я присел поесть на передок повозки.
Ночь опустилась на землю, и пришла тишина.
Только слева от меня тихо переговаривались воины хевронского отряда, да скулили вдалеке где-то шакалы, распуганные войском.
Справа же, неподалеку, где ужинал с отроками своими Давид (а ложа* велел он поставить на открытом воздухе перед шатром, как часто делал это в походе), тоже было непривычно тихо.
* В описываемое время в обычае было, чтобы богатые и знатные люди пировали полулежа на специальных легких кушетках.
Не слышно было ни смеха, ни шуток, на которые щедр бывал Давид.
Запел было кифаред, но Давид велел ему замолчать.
И замерли звуки.
В тишине восходила луна.
Молча сидели мы и смотрели, как засверкал в ее свете город на холме, Иерушалайм, неприступная крепость иевусеев, лежавшая в чаше гор, освещенных луной, словно светлая жемчужина в раковине из перламутра.
И видел я, как встал Давид с ложа своего и долго смотрел на город.

* * *

Между тем, как только наступил мир на нашей земле, начались распри между племенами. И Дан, и Менаше, и Симон, и другие ссорились, и у каждого находилось, чем ему кичиться перед братьями своими*.
* Братьями… - в описываемое время, как и значительно позже, народ Израиля состоял из нескольких более или менее самостоятельных племен, "колен", называвшихся по имени их прародителей, возможно легендарных, сыновей Иакова - Исраэля.
И все роптали на Давида, что столица его в Хевроне среди Иегуды.
-- Разве сыны наши хуже сынов Иегуды? -- спрашивали старейшины других племен. -- За что же Иегуде такая честь?!
Так говорили они, а царь отшучивался или молчал.
Сам же приказал приводить к нему по ночам пастухов и торговцев, и других, всех, кому довелось побывать в городе иевусеев или окрестностях его.
Делалось это в тайне, и никто в Хевроне не знал об этом, только я, ничтожный, потому что дом мой стоял рядом с домом царя, и виноградники наши граничили, и людей к царю отроки его вели через мою землю.
Но царь мне доверял.
И даже, снабдив деньгами, посылал меня в город иевусеев, будто бы за товаром. Мне же приказал внимательно смотреть по сторонам.
А, вернувшись, говорил с Давидом полночи, и были там с нами Иоав, сын Саруина, полководец царя, и отроки Давидовы, с кем возлежали мы тогда, давно, в саду моем в Хевроне.
И отроки эти, благодарение Г-споду, стали могучими мужами в дорогих одеждах, предводителями сотен и тысяч, глядевшими бесстрашно, словно орлы.
Меня же эти могучие люди не забыли, и улыбались мне, и дядюшкой называли, и хлопали по плечу.
И я пил с ними, словно равный, и рассказывал все увиденное два и даже три раза...
И было.
Объявил царь поход, но народное ополчение не собирал.
Быстрым маршем повел он малое наемное войско свое к городу Иерушалайму и остановился у главных ворот, перед высокой стеной с башнями.
Так мы стояли, а царь иевусеев приказал выйти на стены старикам, и хромым, и кривым, и недужным, желая тем самым показать, как неприступны стены его города...
Так мы стояли, а Давид впереди всех в блестящих, богато украшенных доспехах своих.
Когда же вышли на стены хромые и недужные, засмеялся и сказал:
-- Что, видно нет у них солдат получше этих, так уж сдавались бы без боя!
И воины его, которым предстояло через миг броситься навстречу врагу, а, может быть, и навстречу самой смерти своей, смеялись весело и потешались над врагами.
Так веселились они, когда же насмеялись вволю, возвысил царь голос свой громовой, про который говорили в народе, что поднимет он в атаку и мертвого.
-- Вперед, дети мои!
Вперед! Покажем этим ублюдкам, как следует воевать!
Бросились наши в атаку со щитами и штурмовыми лестницами, и Давид с отроками своими впереди всех.
Тогда сжалось сердце мое, ибо ждал, что сейчас вот градом посыплются им навстречу со стен стрелы и камни.
Но этого не случилось.
Замешательство царило в городе, и вопль ужаса раздавался оттуда, ибо в этот момент Иоав с отборными молодцами, пробравшийся в крепость по подземному ходу, по которому поступала в город вода из реки Кедрон, ударил в тыл защитникам ворот.
И открылись ворота.
И настал главный день во всей моей долгой, долгой жизни.

* * *

Ближе к вечеру поставил я тележку свою на площади около городских ворот, и воины, утомленные грабежом, щедро делились со мною добычей своей и разобрали уже все лепешки.
А добычи было невиданно много на этот раз, потерь же было очень мало и ликование царило в войске.
Тогда присел и я пообедать возле тележки.
И многие солдаты сидели тут же, вокруг повозки, и пили, и ели, и славили великого царя.
И прошел вдруг как бы шорох и стало тихо.
И увидел я, как направляется ко мне Давид с Иоавом, сыном Саруина, и с отроками своими, за ними же вели связанными царя Иерушалайма и других именитых мужей городских.
Тогда встали мы все приветствовать царя.
Давид был светел ликом и радостен, и сказал, смеясь:
-- Вот перед вами пекарь и второй человек в войске моем, а первый в нем Иоав. И обнял друга своего. И продолжил.
-- Ибо хороший полководец - это то, в чем больше всего нуждается войско перед сражением. После же боя полководец не нужен уже, а нужна больше всего солдату хорошая лепешка.
С беспокойством смотрел я на Иоава, и на других приближенных царя, не зная, как отнесутся они к царской шутке и не рассердятся ли могучие мужи на такое сравнение.
Но Иоав улыбнулся мне, и прочие все смеялись весело, и я вздохнул с облегчением.
Царь же продолжил:
-- Вот настоящий друг мой. И вот место на свежем воздухе, где хочу я сегодня пировать с друзьями своими.
По этому слову отроки его направились к ближайшим домам, и вскоре уже прибежали женщины со столами, и ложами, и скатертями. Царь между тем стоял возле повозки моей и, рассеянно наблюдая за суетой, думал о чем-то.
Потом, когда поставили уже столы, сделал мне знак возлечь рядом с ним по левую руку, а по правую был, как всегда, Иоав.
И пировали мы, и радовались победе, и царь веселился вместе со всеми, но я, лежа рядом с ним, видел, что задумчивы были глаза Давида. Потом поднял он очередную чашу и сделал знак, что хочет говорить, и все умолкли.
-- Вот настоящий друг мой. -- сказал Давид, указывая на меня. -- Который любит меня, и по доброй воле своей все делает для меня, и служит мне изо всех сил своих, и никогда ничего для себя не просит.
Тут царь остановился, и никто не решался сказать ни слова.
Тихо было вокруг и не слышно было даже ветра.
И вот сегодня счастливый день всей моей жизни, -- продолжил царь. -- Ибо исполнились мечты мои, и есть у меня цветущая страна и храброе войско, и столица, на которую никто не заявит прав.
Теперь хочу я наградить своего друга и приказываю тебе.
При этих словах царь повернулся ко мне и улыбнулся.
-- Проси что-нибудь для себя!
А другие молчали, и тишина стала густой, и тихо было так, что кажется слышно, как трава растет. И я не знал, что сказать, и долго не решался заговорить.
Потом показалось мне, что рот мой уже не слушается меня и губы мои говорят помимо воли моей, и слова, возникающие изо рта, не мои.
И услышал я как будто со стороны.
-- Теперь прошу, о великий царь, назначь меня пекарем в столице своей, главным из пекарей, чтобы мог я служить городу и столице великого царства, и, если будет на это воля Б-га моего, пек бы я хлеб для столицы, всегда, пока город будет стоять!
Так я сказал в тишине, и губы мои, говорившие помимо меня, замолчали.
И увидел, как Давид перестал улыбаться.
И стояла тишина, и длилось молчание, и, казалось, не будет ему конца.
И еле слышно вымолвил царь:
-- Амен.*
И не сказал он ничего больше, а все остальные молчали...
*Амен - Верно, да будет так. Иврит.

* * *

Вот так-то стал я пекарем царской столицы и переселился в Иерушалайм с женами своими и младшими детьми, и поставил себе дом, и насадил виноградник, и пек хлеб для столицы, и продавал его на базаре, а за войском царя следовал теперь один из моих сыновей.
Были в столице, конечно, и другие пекари, но город рос и работы, благодарение Г-споду Б-гу нашему, хватало на всех.
Рос Иерушалайм и хорошел на глазах, и базар разрастался, и росли на узких улицах каменные дома, и купцы из всех колен Израиля, а также и из других государств, ближних и далеких, приезжали к нам торговать.
Рос Иерушалайм, и с рассвета до заката улицы его были наполнены благословенным шумом строительства и торговли.
Рос Иерушалайм, потому что росла и богатела страна, и возрастала мощь царя Давида, и росла его слава, и гремели победы, и храбрецы из многих стран и народов стекались под его знамя.

* * *

И было.
Принял царь на службу к себе молодого офицера Урию, хеттянина родом, человека храброго, честного и прямого, которого скоро уже любили все в столице, а Давид приблизил его к себе и отличал прежде многих. И даже после одной из побед, где Урия командовал авангардом, подарил ему на радостях большой и красивый дом, рядом со своим дворцом.
На беду нашу все это оказалось, ибо была у хеттянина жена Бат-Шева, красивая и хитрая, как змея.
Эта Бат-Шева расхаживала по городу в сопровождении служанок с зонтиками и опахалами, одетая в белые покрывала, затканные цветами, душой моей клянусь, они, эти одежды, были такими тонкими, что больше открывали, чем скрывали.
И так одетая была она похожа скорее на храмовую блудницу из Вавилона, а на скромных еврейских женщин не походила ни в чем.
Давид же, и это знали все, в любовных сражениях был так неутомим и опытен, как и в битвах с врагами. Жен он имел семь, одна краше другой, и, если бывал в городе, ни одной из них не позволял долго скучать в одиночестве.
И были у него также красивые рабыни, которые пели и танцевали для него, но и этим не ограничивался царь.
В столице, впрочем, он вел себя сдержанно, как подобает государю, но в походах своих времени не терял, не пропускал мимо ни хорошенького личика, ни стройного стана.
Так что мужчины на базаре посмеивались с завистью и говорили даже, что царь за свою жизнь сделал, верно, больше мужчин, чем сразил в битвах.
И было так, что в одно время, когда Иоав с войском осаждал Равву - столицу аммонитян, а Урия был при нем, жена хеттянина придумала среди дня купаться у себя во дворе. Завернувшись в тонкую ткань, она приказала служанкам поливать себя водой, сама же повизгивала и хихикала, и принимала разные позы, которые разожгли бы, наверное, и столетнего старца.
Так увидел ее Давид, словно впервые, и загорелся он в сердце своем, и взалкал, и послал слуг привести Бат-Шеву в свои покои.
И околдовала женщина эта сердце Давида, будто злой дух, овладела она душой царя, и он, чтобы только обладать блудницей без помех, послал на верную смерть офицера своего, Урию-хеттянина.
И взял вдову его в жены, и прилепился к ней сердцем своим, и склонил к ее злословию уши свои, и следовал советам ее более, чем советам старых друзей.
Она же сердце имела такое же ненасытное, каким бывает разъяренное море в зимний шторм, когда без жалости поглощает оно корабли и людей.
Всего мира было бы мало хеттянке, чтоб утолить ей жадность сердца своего.
И хоть стала она царицей великой страны и родила сына царю, а после, когда мальчик умер, родила еще второго сына, даже и этого было ей мало.
И она злословила и наушничала, и яд свой наливала в сердца, и сеяла раздоры в царской семье. И не стало покоя во дворце, и люди на базаре говорили, что через силу уже ходит царь в походы, даже в те, которые не требуют его личного присутствия, чтоб только отдохнуть от дворцовых дрязг.
Но сил удалить эту женщину от лица своего так и не нашел Давид.
А раздоры в семье царя все росли, и дело дошло уже даже до бесчестья и братоубийства.

* * *

Люди в столице видели это все и, хоть многие сочувствовали царю, но хеттянку не любил никто.
Старшим из сыновей царя и наследником его стал тогда Авешшалом, стройный красавец с золотыми волосами, похожий на Давида в молодости так, как клинок из одной мастерской, вышедший из рук великого мастера, походит на другой клинок, сделанный той же рукой.
С ранних лет брал Давид старших сыновей с собою в походы и сажал возле себя в совете, и был Авешшалом, несмотря на молодость, зрелым мужем, и опытным полководцем, и справедливым судьей.
И видел Авешшалом, что гниль завелась в царском дворце, и государство слабеет по этой причине, и восстал Авешшалом на отца, а люди в Хевроне поддержали его, и старейшины многих племен и городов тоже держали руку его, и столичные жители тоже.
И он сел на царский трон и стал царем в Иерушалайме.
Давид же оставался сначала в городе, у себя во дворце, ибо Авешшалом поклялся прилюдно, что возложит руку свою на любого, кто покусится на отца, или на слуг его, или на имущество его, и не оставит такого человека в живых.
Давид оставался в столице, а после ушел к переправе через Иордан, к тому месту*, где боролся с ангелом Б-жьим праотец наш Иаков, прозванный Исраэлем*. И там стали собираться к нему его друзья и сторонники.
А Авешшалом каждый день посылал к отцу гонцов, умоляя вернуться в город.
*Место это, в котором находится единственный брод через реку Иордан, называемое "маханаим", хорошо известно и поныне.
*Иаков-Исраэль - (В русской транскрипции Израиль). На иврите это имя означает Борец с богом.

* * *

Так стояли они, и наконец начали люди роптать и говорить, что не может быть в государстве два царя и две армии.
И, говорили они, благо, что время ныне мирное, но долго оно не продлится, конечно, ибо много врагов у царства, и много желающих грабить на богатой и цветущей земле, нашей земле, и коль не хочет Давид вернуться в город добром, правильно будет вернуть его силой...
Так говорили они и повторяли день за днем, и Авешшалом склонил к ним ухо свое и распорядился скликать ополчение. И собрались под знамя его жители Хеврона, и Бейтлехема, и Иерушалайма, и нескольких других городов, прочие же медлили.
Но все равно , войско собралось большое.
Тогда и я решил, наконец, отправиться к Давиду, моему царю и другу, и быть с ним и оставаться, что бы ни случилось.
Так я решил и на рассвете запряг ослов своих в повозку и погнал их на запад к Иордану.
День выдался жаркий, и раскаленные скалы, вдоль которых вилась дорога, дышали зноем. В полдень, найдя высокую скалу, слегка нависавшую над склоном, которая отбрасывала немного тени, остановился я на отдых, но не успел еще и присесть, как вдруг услышал позади себя грохот колес и копыт, и, не видя еще ничего в мареве, висевшем над скалами, решил было, что это злые духи ущелья, которые охотятся за моей душой.
Но это были не духи.
В облаке пыли летели по дороге два десятка колесниц, запряженных сытыми, богато украшенными лошадьми, и, увидев мою повозку, остановились, окружив меня полукругом.
Красивые и сильные молодые люди в богатой одежде, а на передней, той, что оказалась в центре, он, высокий и стройный, красавец в блестящих, как зеркало, доспехах, казалось, без всякого усилия удерживая одной рукой разгоряченных коней... Шлем он повесил возле щита своего по правую руку, но волосы золотые, заплетенные во множество кос, сверкали на солнце ярче полированной бронзы.
За ним, чуть позади, стояли на своих колесницах царские телохранители.
-- Вот он, -- сказал один из них. -- Офэ, друг Давидов, видно не хочет он служить тебе, о великий царь, видно собрался за Иордан, к отцу твоему...
И при этих словах многие воины, те, у кого руки не были заняты поводьями, взялись за рукоятки длинных мечей, висевших на поясе.
"Вот он", -- подумал я, -- " вот и пришел мой последний час!"
Но стоял спокойно, ибо считал, что прожил достаточно, и повидал многое, и жил достойно, и оставил после себя многочисленное и крепкое потомство.
Чего же еще желать мужчине!
А трусом я никогда не был.
Но Авешшалом остановил всех движением руки:
-- Что? -- спросил он. -- Разве не гожусь я в цари, что не хочешь служить мне ты, Офэ?
-- Мне ли, ничтожному, судить о достоинствах царей и у меня ли спрашивать об этом. А что иду я к Давиду, то Давид друг мне, друг с молодых лет, его и моих, и не меняют в старости друзей.
Так я сказал и ждал смерти, ждал спокойно, насколько это возможно для человека.
Но произошло по-иному.
-- Вот! -- сказал Авешшалом. -- Смотрите, вот он друг отца моего, настоящий друг и человек достойный, который верен всегда, и в победе, и в поражении, и готов умереть ради дружбы! И не того ли самого жду я от вас, друзья мои, а большего и пожелать невозможно!
Так он сказал и умчался на колеснице, сопровождаемый свитой своей, я же долго еще смотрел вслед, туда, где над мчащейся и становившейся от расстояния все меньше колесницей мелькала, то исчезая из глаз, то снова появляясь, горящая на солнце грива золотых волос.
Смотрел и думал.
"Туда ли иду я?! "
Но... В старости не меняют друзей.

* * *

Люди, которые собрались к Давиду, были немногие близкие друзья его, а также наемники, офицеры и солдаты, некоторые разноплеменные, другие же, хоть и происходившие из колен израилевых, вовсе без роду и племени.
Те, кому некуда было идти и не к кому прилепиться, кто жил только царской службой и не имел иного места и иной опоры на земле под солнцем. Много было таких, ибо царь воевал постоянно и в войске своем находил он место для всех тех, для кого не находилось подходящего занятия в мирных городах и селениях.
Командовал ими всеми Иоав, сын Саруина из Хеврона, он и повел солдат в атаку.
Сам Давид как-то вдруг и сразу одряхлел, постарел лицом и ослаб телом.
В сражение не пошел и даже перед боем не вышел к войскам, чтобы их подбодрить, и, провожая Иоава на битву, плакал и просил только об одном, сохранить жизнь любимому сыну своему, Авешшалому.
После же, когда сражение началось, он сидел у ворот крепости мрачный и молчаливый. И меня попросил побыть рядом с ним. Видя все это, хотел я спросить его, зачем не остался он в столице, доживать дни свои в царском дворце, зачем не уступил сыну власть, которая стала уже ему тяжела и непосильна.
Так я хотел спросить царя, но увидел блеск внимательных глаз из-за занавески, закрывавшей вход в царский шатер. (В шатре этом была хеттянка, которую Давид не хотел видеть в тот день и отослал от себя).
Увидел блеск этих глаз и промолчал.

* * *

После летописцы, нанятые царицей, лгали, будто Авешшалом бежал с поля боя и пал в бегстве от рук сына Саруева.
Не такой он был человек, чтобы бежать, да и Иоав ни разу в своей жизни не убивал ударом в спину.
Как вихрь зимой, несущий дождь и град в ущельях, пошло в атаку войско Израиля через лес Ефремов и обрушилось на солдат Давидовых. Но эти, под водительством Иоава, дрались отчаянно и стояли, как скала среди бушующих волн, ибо некуда было им бежать и не у кого просить пощады.
Тогда ужас охватил меня в первый раз в жизни моей, ибо слышал, как с той и с другой стороны кричали воины "Смерть!" и призывали умирающие Б-га своего.
И все они кричали на одном языке и призывали одного и того же Б-га*.
И плакал я вместе с Давидом, и царь рыдал на плече моем.
* Согласно древнему обычаю каждый еврей перед смертью произносит краткую молитву, называемую (по первому слову на иврите) Шма или Шма Исраэль - Слушай Израиль, Г-сподь Б-г наш, Г-сподь единственный.
Вот так оно все и случилось в тот день, невиданное случилось, ибо победили наш народ рабы Давидовы.*
Много было погибших с обеих сторон.
* "…рабы Давидовы". В описываемое время, как и много позже, у евреев полноправным человеком признавался глава семейства (разумеется только мужчина), член определенного племени.
Он владел собственностью, в том числе землей, рабами, женами и детьми, участвовал в общем собрании, решавшем все важные вопросы народной жизни и осуществлявшем обычно суд, также и по уголовным делам.
Этот гражданин имел, среди прочего, право и был обязан владеть оружием и участвовать в народном ополчении в случае войны. И именно из народного ополчения состояли в основном вооруженные силы государства.
Такие люди, и Офе в том числе, только себя считали "уважаемыми", "свободными" людьми, "народом", и чрезвычайно гордились своим положением.. Всех прочих, в том числе наемных солдат и офицеров царской армии, они считали неполноправными и называли "рабами".

* * *

Погиб и Авешшалом, сражавшийся в центре войск своих вместе с друзьями своими. Все они сражались на колесницах, когда же пали лошади их, то бились в пешем строю, окружая своего царя, и погибали один за другим, и падали лицом вперед.
Так погибли они все.
Давид же, узнав о гибели лучшего из сыновей своих, разорвал одежды на груди и пал на землю, и повторял беспрестанно:
-- Сын мой, сын мой Авешшалом, почему не мне умереть вместо тебя!

* * *

С тех пор переменился Давид. Дни свои проводил он, запершись во дворце, не интересуясь более ни женщинами, ни войной, а указы свои передавал через слуг, и царский суд свой доверил слугам же, так что люди на базаре говорили с горечью, что не знают уже, есть у них царь, или нет царя в стране Израиля.
Так оно шло, но народ не роптал, ибо царство процветало день ото дня, и росла, и богатела столица.
Так оно шло, и настал однажды день, когда в последний раз видел я Давида. Ранним утром, еще только чуть пробился розовый свет над горами, окружавшими город, когда работал я, как всегда, у печи, прибежали царские слуги, посланные звать меня во дворец.
-- Царь зовет тебя, Офэ, и велел он захватить с собою несколько свежих лепешек! Так они сказали, и я пошел.
И думал по дороге, что, видно, что-то важное случилось, важное и срочное, ибо не верил я, что будет царь мой по пустякам отрывать пекаря от работы.
А Давид в то время совсем уже ослабел, и отекали ноги его, и задыхался. И спать не мог по ночам от удушья. И приказал он ради свежего воздуха вынести себя на башню дворца, с которой виден был город наш и рынок, еще совсем пустынный в эти часы, и гора Мориа, и рассвет над горами на востоке.
Там он сидел, опершись на подушки, на широком ложе из кедра под полотняным навесом, а, увидев меня, улыбнулся одними глазами и сказал тихо:
-- Доброго тебе утра, друг мой, принес ли лепешки свои?
И когда развернул я лепешки, царь с наслаждением втягивал носом их запах и плакал, и говорил при этом:
-- Ах, солдатская лепешка, солдатская лепешечка, что сравнится с запахом и вкусом твоим!
Потом успокоился Давид и сказал:
-- Часто вспоминаю я тебя, Офэ, и думаю, что устал ты, и хотел бы освободить тебя от службы твоей... -- И повторил слышанное мною однажды давно:
-- Но, свободен ли царь, может ли он поступить по слову своему и по желанию своему. И Давид покачал головой.
-- Сядь, друг мой, посиди возле меня, в этом мире не увидимся мы уже, а в другой я не верю...
И взял я руку царя, и сидели мы молча, и смотрели, как просыпается город.
Когда царь заснул, наконец, спустился я с башни и шел за царским слугой, со слезами на глазах, не разбирая дороги, по коридорам и комнатам дворца и вдруг остановился, увидев перед собою людей в богатых одеждах, потому что привел этот слуга меня вовсе не к выходу.
Там, в продолговатом узком внутреннем дворе, звенел по каменным ступеням маленький, искусно устроенный фонтан. И цвели возле фонтана розы. Была там хеттянка и сын ее Шломо, юноша красивый и стройный, любитель книг и ученых бесед, но задумчивый всегда, молчаливый и замкнутый, мало похожий на отца. И Адония был там, младший брат погибшего Авешшалома, и Иоав, и вельможи Давидовы - Семей и Рисий, и священники - Авиафар с Садоком. И были еще с хеттянкой двое черных евнухов, которые сопровождали ее повсюду, огромных и злых, словно пастушеские волкодавы.
Евнухи стояли впереди всех, положив руки свои на рукоятки кривых ножей, и я, поглядев на них, тоже сжал рукою кинжал свой. А кинжал у меня был не какой-нибудь, был тот кинжал с лезвием длинным и гибким из блестящей стали, и с резной рукоятью слоновой кости, удобной для руки.
Оружие это дорогое привез и подарил мне друг мой, купец из самого Дамаска.
И подумал я, что с одним из этих черных зверей, пожалуй, справлюсь, ибо есть еще, благодарение Г-споду, сила в руках, ну а ловкость, ловкость и верный глаз - это то, без чего пекарь не может работать.
С одним справлюсь, с двумя же, пожалуй, что нет...
И вздохнул.
Но Бат-Шева вдруг заговорила со мною ласково.
-- Привет тебе, Офэ бен Офэ, -- так сказала она. -- Видел ли ты сегодня великого царя нашего Давида, и каким ты нашел здоровье его? Слышала я, -- продолжала она, не давая мне ответить, -- что болтают на базаре, будто одряхлел муж мой до того, что не узнает он друзей своих и черного с белым не различает.
Так она говорила, хитрая женщина, и я, стискивая рукоятку кинжала, ответил.
-- Силы царя моего Давида, да продлятся годы его, хоть и ослабели уже, но разум ясен и речь мудра!
Тогда с торжеством хеттянка обвела всех глазами.
-- Слушайте, люди, и не говорите потом, что не слышали! Вот друг мужа моего с молодых лет его и верный слуга, человек достойный и уважаемый в городе, который видел Давида и говорил с ним сегодня, и нашел его мудрым по-прежнему!

* * *

Так оно все случилось, и не раз я жалел об этом, но что толку в сожалениях моих.
Вскоре умер Давид, а царем над страною Израиля стал не Адония - старший из живых сыновей его и великий воин, которого поддерживал Иоав, но Шломо, любимый сын хеттянки.
Люди на базаре говорили, что такое завещание вырвала Бат-Шева у Давида перед самой смертью, когда совсем ослаб царь и путались мысли его.
Так говорили они и спрашивали меня, что я думаю об этом.
Что я мог им ответить!
Шломо стал царем и начал с того, что послал палача своего, Ванею, убить Адонию, единокровного брата своего, и Иоава, великого полководца и друга отца.
Тогда погиб Адония. Иоав же бежал в святая святых и припал к ковчегу завета.
Когда стал Ванея его звать, чтобы вышел из святого места, которое не хотел даже он осквернить убийством, старый воин ответил:
-- Вот он я, Иоав, сын Саруина, который звал Давида на царство, когда был он подручным Анхуса, князя плиштимского в Секелаге. Я, Иоав, который победил врагов его, сидевших в Гиве, и сделал царем над страной Израиля. И не я ли добыл ему Иерушалайм, столицу его, и одержал еще многие другие победы, завоевав города и царства. И не я ли удержал венец царский на голове Давида, когда восстал Авешшалом? И вот он я, Иоав, тут, в святом месте, в котором даже воры и разбойники с большой дороги могут укрыться от расправы, и если нужна ему, сыну хеттянки, душа моя, то пусть придет сюда и возьмет.
Так он сказал, и Ванея удалился, смущенный.
Палач был смущен, но Шломо не смутился и приказал он убить Иоава даже и возле ковчега.
И приказал он также погубить многих вельмож отца своего из тех, кого ненавидела мать или считала опасным для молодого царя.
Так начал он царствие свое.
Начал он царствие, и правил Шломо не так, как подобало нашему царю, который призван старейшинами и народом, но так, как учила его мать. Так, как правят владыки восточных империй, считающие граждан рабами своими и прахом у ног своих. Так он правил. Когда же закончил, страна разорена была налогами и повинностями, и смута была в стране Израиля, и кровопролитие между евреями, и все племена, кроме потомков Иегуды и Беньямина, отпали от внука Давидова, и города, и селения их. И стало на одной земле два царства!
Два царства стало на нашей земле, и даже битвы, когда с обеих сторон проклинали врага и оплакивали павших на одном языке, перестали быть в диковину.
Но город рос.
Рос город и шли караваны с товарами от Вавилона и Армении, от Ливана и Египта, от Эйлата, что на Красном море, и от пристаней на Средиземном.
Рос город, шумел базар на площади, строились дома и укреплялись стены.
Цари приходили и уходили, объявляли войны и заключали союзы, одерживали победы и терпели поражения, но как-то так получилось, что не знался я больше с царями, и мало интересовали меня их дела, славные и позорные...
Утром, чуть только повиснет над виноградником голубоватый туман и пробьется свет на востоке, шел я во двор к разогретой печи.
Тесто поднималось в опаре, и хлеб выходил из печи круглый и подрумяненный, и прекрасный, как солнце.
Лучший хлеб.
Хлеб, который делал я, Офэ бен Офэ, пекарь города и слуга его.
Хлеб, для которого нужна самая лучшая мука и вода из чистых ключей, и сильная закваска, и лучший хворост для разогрева печи...
И нужна любовь...
И эта-то любовь, наверное, и есть то главное, что делает хлеб.
Хлеб был хорошо пропечен и жизнь продолжалась.

* * *

Помню, хорошо помню и многое...
Помню первое изгнание свое, а было это уже после нашествия ассирийцев, когда пала Самария - столица десяти племен, и изгнаны все они были, и исчезли на востоке, и наша страна была разорена, но царю Иерушалайма удалось откупиться и спасти столицу. Тогда удалось, а позже, когда пришли вавилоняне, перед тем победившие Ассирию и сравнявшие с землей города ее, дела повернулись еще хуже.
Город был осажден, и насыпи приближались к стенам все ближе и ближе, и по ним все ближе и ближе продвигались к стенам осадные башни.
Я же приносил хлеб воинам, сражавшимся на стенах.
Хлеб, испеченный мною, приносил я, но когда тараны и башни подошли вплотную, сказал себе: "Что толку в хлебе, если не останется едоков?". И, так сказавши, взял копье и сражался вместе со всеми сперва на стене, а после в проломе и в узких улицах между домами...
Так я сражался и видел смерть многих и многих, но остался в живых и, взятый в плен, был угнан в Вавилон и жил в Вавилоне, огромном городе на великой реке, и сделал себе печь, и торговал на базаре, и построил дом, и жил безбедно...
Жил я безбедно, но что-то не такое есть в хлебе, испеченном на чужбине. Горек он для души, как ни старайся и ни трудись над ним.
Горек хлеб чужбины, и, как только смог я, сразу вернулся на родину.
Так оно было тогда и так же многократно повторялось потом.
Мир наступал и расцветала страна, а после снова приходила война, и снова война. В рабство нас угоняли, и разрушали наши дома, и распинали на крестах, и резали, и сжигали...
Мы же снова и снова, опять и опять, дождавшись мира, возвращались на это место и пахали землю свою, и собирали пшеницу для хлеба...

* * *

Помню, хорошо помню...
Снова была война, и опять, и арабы осадили нас в Иерушалайме, и перерезали дорогу у Латруна*. Снова в городе не хватало воды, и хлеб выдавали по карточкам, и арабские самолеты бомбили и обстреливали нас.
* Война 1948 года против коалиции арабских стран за независимость Израиля.
Утром женщины в моем доме, дочери и внучки, кричали и плакали, и не хотели пустить меня к печи.
Я же не ссорился с ними, а молча вставал, одевался и шел по улицам, замершим в напряжении и страхе, чтобы испечь хлеб для города.
Даже если бы меня на самом деле можно было убить оружием, а я сомневаюсь в этом, разве мог я поступить иначе?
Ибо пекарю бросить печь, это все равно, что солдату бросить пост свой на башне у городских ворот, все равно, что матери бросить первенца, все равно, что царю бросить столицу царства.
Никак невозможно!
Дни проходили за днями, и в городе оставалось все меньше муки и воды, все меньше солдат, которые его защищали, все меньше надежды.
Все чаще и чаще я думал, что вот снова свершится предсказанное, и город будет взят и сожжен, и враги наши снова убьют всех, кроме тех немногих, кто успеет сбежать, и снова я останусь в живых...
Или умру, если эта война окажется последней и город будет разрушен навсегда.
Так я думал и разжигал печь, и месил тесто, и пек хлеб, возможно, последний в своей жизни, пек, как всегда, хорошо, но со слезами на глазах и тоской в сердце.
И что еще можно добавить к тому, что я уже сказал?
Было.
Однажды перед полуднем, когда хлеб, который продавал я 150 грамм на человека в день, уже весь разобрали, и я собрался уже закрывать лавку и уходить, я увидел группу воинов, проходивших мимо, юношей и девушек, бледных и исхудавших, но с оружием в руках.
Утром они сражались за город и вечером им снова предстоял бой, а сейчас просто прогуливались по базару и глазели по сторонам.
Несколько лепешек у меня еще оставалось, хлеб у пекаря остается всегда, и, может быть, там, среди этих лепешек, была и моя, но много ли надо старику.
-- Ешьте. -- предложил я им лепешки и несколько фиников, Б-г весть с каких лучших времен завалявшихся в лавке. -- Ешьте, а я сейчас вынесу вам воды.
Дети хотели мне заплатить, но я не взял денег.
-- Хлеб для войска, не моя ли это работа?
Так я им ответил и улыбнулся.
И они улыбнулись в ответ, а одна девушка, белая, как сметана, с большими и синими, как васильки, глазами (Б-г знает, каких только евреек в наши дни не бывает на свете!) поцеловала меня в щеку.
Так они улыбались, потом же, подшучивая друг над другом на нескольких непонятных мне языках, принялись уплетать хлеб с финиками.
Они ели и шутили, и со смехом рвали лепешку на куски, а я, глядя на этих вооруженных детей, веселившихся перед лицом смерти, вспомнил других юношей, смеявшихся и шутивших у меня в саду, а после со смехом бросавшихся на неприступную стену.
И подумал - может быть, есть еще надежда.
Может быть, есть.
Так подумал я, Офэ, Офэ бен Офэ из племени Иегуды. Так я подумал.

* * *

Они погибли, многие из этих солдат, сражавшихся за Город, другие умерли от ран или постарели и поседели.
Люди смертны.
Смертен и я, но не так, как они, ибо люди принадлежат кратким дням своим, и семье, и роду, я же принадлежу Городу, его стенам и башням, его золотистым камням, которые на рассвете и закате окрашиваются в розовый цвет крови, пролитой здесь.
Нет на свете многих из тех, кто сражался за Иерушалайм и строил его, а те, что остались, ссорятся между собой и не знают, как следует поступить, и все говорят, а слушать говорящего не желает никто.
Жизнь изменилась больше, чем за тысячи лет, прошедшие со времен молодости моей, и Город разросся неузнаваемо, и хлеб для него пекут теперь целые фабрики.
Все так, но как прежде, как делал это всегда в непомерно долгой жизни своей, я встаю утром до света и пустыми прохладными улицами иду разжигать печь для хлеба.
Рассвет бледный и прекрасный поднимается над Мертвым морем и окружающими его горами.
Теплый огонь рвется из печи, и потрескивают сухие дрова, и тесто неторопливо поднимается в опаре.
Хлеб для города будет хорошо пропечен.
Будет хлеб и, может быть, будет надежда!

КОНЕЦ