Публикуется по тексту первого издания с незначительными изменениями, сделанными автором.


По московскому времени был уже вечер, поздний вечер, скорее даже, ночь, третьего октября 1993 года, и танки уже выходили из военных городков, направляясь к Москве.
А в штате Вирджиния, неподалеку от Лэнгли, название, известное в наши дни во всем мире, пока еще продолжался рабочий день.
Пять человек, одетых в корректные деловые костюмы и однотонные галстуки, и собравшиеся в обширной комнате с высоким потолком, у длинного полированного стола, спорили вежливо, но ожесточенно.
Поддержат ли генералы Ельцина? Что будет, если поддержат. А что -- если нет.
У каждого из них было свое мнение, а так как сидевший во главе стола заместитель директора агентства «CIA - по русски ЦРУ» сумел их завести, то все они стремились свое мнение высказать.
На самом деле ответ на первый вопрос был уже ясен, и информация об этом, в виде расшифровки фотоснимков, полученных с разведывательного спутника Земли, продвигалась по каналам АНБ, застревая там, где ей положено застревать по законам, которые управляют бюрократическими системами, и ускоряясь после каждой очередной задержки.
Но спорившие об этом, разумеется, еще не знали.
Единственный, кто помалкивал, был тощий, невысокий, коротко стриженый человек, сидевший у края стола, подальше от начальства.
Фамилия его была Смит, столь же распространенная в странах английского языка, как Кузнецов в России, да, собственно говоря, и означающая то же самое.
Доктор Уильям Уэндел Смит, таково было его полное имя, и слово доктор означало, в данном случае, что в начале шестидесятых он защитил диссертацию по славянской филологии в известном канадском университете Мак-Гилла. В этом качестве, специалиста по русской поэзии «серебряного века» его знали многие.
Но мало кому было известно, что он же, У.У. Смит, учился перед этим еще и в Беркли, и получил там степень магистра по атомной физике.
Зажав в руке пустую длинную трубку, Смит сидел, удобно опершись на высокую спинку стула, и смотрел в окно, в верхней части которого на фоне прозрачного, очень высокого голубого неба плыли осенние, серебристо-серые облака. Доктор Смит совещаний не любил, а это, конкретное, считал вообще -- пустой тратой времени.
Если бы его прямо спросили -- что он думает о всех трех обсуждаемых вопросах, ему, для такого же прямого ответа, хватило бы трех слов: «один бог знает».
И, надо сказать, наличие у пяти крупнейших специалистов, собранных в комнате, пяти различных точек зрения, подтверждало его правоту.
На столе перед заместителем директора тихо и мелодично зазвонил телефон.
Это был маленький, совершенно плоский аппарат, явно не предназначенный для обычных разговоров, на месте, где у всех телефонов бывают кнопки с цифрами, у него светились четыре зеленых огонька.
-- Простите, господа. -- Заместитель снял трубку. Полминуты он слушал, время от времени кивая головой. Потом сказал -- Не меньше часа? Ты уверен?... Спасибо, что позвонил. -- И положил трубку на место.
-- Час назад русские танки и БМП, из гвардейских дивизий, двинулись в сторону Москвы. -- Помолчав добавил, без тени улыбки. -- Несомненно, проведенное обсуждение было весьма полезным. Так как к единому мнению нам с вами прийти не удалось, я прошу всех желающих представить мне краткое резюме своей точки зрения в письменном виде, ну, скажем, завтра к десяти утра... Билл, останься, пожалуйста.
-- Я думал, ты заснешь, -- сказал он, дождавшись, пока все вышли.
Смит насупился. -- Я слишком стар, чтобы гадать на кофейной гуще.
-- Тебе не кажется странным, что, по мере того, как Россия становится все более открытой, мы разбираемся в ней все хуже и хуже. И началось это не вчера. Предсказать ввод войск в Афганистан нам, в целом, удалось, а каждый поворот горбачевских реформ нас ставил в тупик.
Кое-кто считает, что проблема в персоналии. Появилось столько новых людей, что мы, фактически, просто не знаем -- с кем имеем дело.
Даже начальники федеральной контрразведки меняются быстрее, чем мы успеваем собрать на них подробное досье.
-- Я думаю, проблема в количестве информации. -- Смит пожал плечами -- Когда страна была закрыта, ценным считалось все, что удавалось добыть. Теперь все, что удается добыть, это заведомо больше, чем мы в состоянии переварить. Нужно разрабатывать конкретные операции, изучать конкретные вопросы...
-- Ну тогда, вот тебе конкретный вопрос, который мне придется докладывать президенту, как только вся эта история, -- он кивнул в сторону окна, -- закончится. Что там все-таки случилось? С плутонием.
Смит пару минут подумал.
-- Есть два варианта ответа, то, что я сказал бы президенту, и то, что скажу тебе.
-- Интересно.
-- Первое: В реальных условиях, которые сложились в России после 1990 года, существовала и существует вполне реальная возможность похитить оружейный плутоний в количестве, достаточном для создания взрывного устройства.
-- Ядерной бомбы!
-- Да, бомбы.
-- Круто! -- Заместитель директора встал с кресла и медленно прошелся по комнате от окна к двери, потом уселся на край стола аккуратно поддернув брюки.
Смит терпеливо дожидался пока он усядется.
-- Неопровержимых доказательств, что такое хищение произошло, у нас нет, но и поручиться за то, что кражи не было, мы не можем.
Еще более реально похищение таких устройств, из которых можно выделить необходимое количество урана 235.
Например, это могут быть сборки ТВЭЛов.
Добывать из них уран очень сложно технически, нужно специальное, весьма дорогостоящее оборудование, и очень опасно. Но можно.
Заместитель директора покивал головой соглашаясь. Смит об этом знать не мог, но у него на столе, в папке лежал доклад, подготовленный независимыми экспертами озаглавленный:
«О принципиальной возможности изготовления уранового взрывного устройства в различных регионах СНГ».
Смит продолжил:
-- Второе: По разным причинам те правительственные агентства в России, которые располагают ураном и плутонием, не заинтересованы в выявлении реального положения дел. Наоборот, во многих случаях, когда опаснейшие нарушения в области хранения и транспортировки радиоактивных материалов становятся достоянием гласности, они их отрицают или всячески преуменьшают значение.
Это делает невозможным эффективное сотрудничество с Россией в области ядерной безопасности. Даже если бы президентам наших стран удалось договориться о таком сотрудничестве, оно будет саботироваться исполнителями с российской стороны.
Заместитель директора поднял руку.
-- Погоди, Билл, ты в самом деле считаешь что с русскими нет смысла разговаривать на эту тему?
-- Поговорить может и стоит. Но надо понимать, что те кто с нами разговаривает, президент, министр иностранных дел, выполнить свои обещания, причем вполне искренние обещания, не могут.
В этих условиях мы пока сосредоточили свои усилия на контроле за перемещением ядерных расщепляющихся материалов через границы СНГ. Удалось прикрыть даже границу между Азербайджаном и Ираном. Хотя это и потребовало огромных усилий, но и дало некоторые результаты.
Если уран или плутоний были все же похищены, то они, скорее всего, находятся пока еще на территории СНГ.
-- Но стопроцентной гарантии у нас нет?
-- Но девяносто девяти процентная есть.
Заместитель встал со стола и снова вернулся в кресло.
-- Ладно, Билли, это то, что ты сказал бы президенту на моем месте, а что ты скажешь мне на своем?
Смит поднял голову.
-- Тебе я скажу вот что: плутоний похищен. Я это чувствую. Можешь смеяться, но я человек старый и верю своей интуиции больше, чем оперативным сводкам.
Кем похищен, для чего?
Может быть, вообще на всякий случай? Но похищен.
Где-то там он лежит.
И, хуже того, дальнейшие хищения не исключены. И многие об этом догадываются, плутоний можно украсть, можно купить.
Это страшный соблазн.
Для параноика, фанатика, просто зарвавшегося и безответственного политика -- очень страшный соблазн. Очень. Боюсь, что мы о нем еще услышим. Понимаешь? Это будет громкий звук. Я бы сказал, чертовски громкий звук!
-- Многие, скажем так, простые парни догадываются, а мы с тобой не можем собрать доказательств? -- Заместитель директора сделал отстраняющий жест рукой. -- Президент об этом спросит, ты же понимаешь.
-- Их образ жизни таков, наш другой. Человеку, который там не жил, трудно поверить во многое, что кажется аборигенам вполне обычным. Кстати, обратное тоже справедливо. Иногда русских, с которыми мне приходится встречаться, поражают настолько простые вещи... Понимаешь?
-- Не понимаю.
-- Вот пример. Картинка из жизни. Боевой корабль, кстати, на борту ракеты с ядерными боеголовками, стоит у пирса. Стоит два года, в море не выходит. Механизмы изношены, ресурс давно исчерпан, опасно.
На ремонт не ставят, нет денег.
Матросов, старшин некомплект. На берег, в увольнение их почти не отпускают. На борту постоянно холодно, сыро -- база за полярным кругом, паропроводы текут, лопаются. Подача энергии с берега ограничена.
Кормят плохо, витаминов мало, продукты разворовываются офицерами, медикаментов в санчасти не хватает, врач вечно пьяный. Развлечений нет, кроме плохого телевизора. Женщин нет. Матросы сходят с ума от безделья и безысходности.
Смит сделал паузу и посмотрел на собеседника. В молодости заместитель директора служил на флоте и очень любил вспоминать те «славные деньки».
Сейчас он слушал с большим интересом.
-- Фактически это тюрьма, три года тюрьмы очень тяжелого режима.
Моряки -- матросы, старшины, это сопляки 18 -- 20 лет, которым на все наплевать, которые не сумели уклониться от призыва, которые никакого смысла в службе не видят.
И, согласись, смысл в службе на ржавой жестянке, которая своим ходом может идти в бой, только если это недалеко и в очень хорошую погоду, найти трудно.
На ремонт денег нет, я уже говорил, но и списать в металлолом тоже нельзя -- у них там на флоте адмиралов приходится по полтора на один корабль. А если все небоеспособные посписывать.... Короче...
Он встал и прошелся по комнате.
-- Картинка жутковатая. -- Сказал заместитель директора но...
-- Погоди, это еще не все.
Моряки пьют все, что удается добыть, в том числе одеколон. Спирт, выданный для обслуживания боевой техники, считается за деликатес и выпивается офицерами. Напиваются до полного бесчувствия, в том числе на боевых постах, возле ракет. Возле ядерного оружия! -- Он остановился у окна и сделал паузу.
-- Драки. Не проходит и месяца, чтобы кого-нибудь не искалечили. Иногда убивают.
Командование флота все эти факты успешно замалчивает.
Даже факты гибели людей расследуются формально. С тем, чтобы не выносить сор из избы.
Я вижу, у тебя уже глаза на лоб полезли.
Ты уже, наверное, себе представляешь, что бы сделала сенатская комиссия по обороне с командующим ВМФ, раскопай она половину этих фактов.
А для русского это все обычно, он к этому привык.
И если когда-нибудь в газетах напишут, что эти самые матросы обменяли ядерную боеголовку на самогон, ты удивишься.
А русские только головами покачают.
Ну вот... Ты думаешь, я преувеличиваю?
-- Честно говоря...
-- А знаешь, что там случилось в конце концов? Назначили нового командира. Он при приеме должности сунул нос в артиллерийские погреба и нашел ЛИШНЮЮ ракету класса «поверхность - поверхность», между прочим, способную нести ядерную боеголовку.
-- Забавно.
-- Ну да, забавно. Оказывается, что по документам корабль два раза выходил в море на боевые учения и производил пуски ракет.
По документам, я подчеркиваю.
Пуски проводились с оценкой «хорошо».
Следовательно, две ракеты КАК БЫ ЗАПУЩЕНО, и одну из них уже успели куда-то продать!
-- И что решило командование флота?
-- Посоветовали командиру не очень заострять на этом внимание. А ракету тихонько сдать на флотские склады.
Тем более, проданная ракета никуда далеко не уехала.
Там, на станции, ее погрузили в вагон, под видом угля.
-- Угля?
-- Ну да, угля. По накладной отправка была в Новороссийск. Международный порт. Ну, потом как-то так СОВПАЛО, что именно этот вагон загорелся.
Сильно горел. Рельсы поскручивались. Еще счастье, что в тундре. И вагон с ракетой был прицеплен последним, так состав успели отогнать.
Короче, никто не пострадал. Железная дорога, правда, потом двое суток не работала... Ну вот...
Заместитель директора помнил, конечно, всю эту историю с пожаром. Удачная была операция. Но прерывать Смита не стал, даже подыгрывал, пусть поговорит. Дослушав он спросил:
-- И что ты предлагаешь?
-- Я предлагаю широкую агентурную операцию по поискам похищенного плутония. Может быть, если мы ткнем русского президента носом в достаточно большой кусок плутония, купленный в Москве на толкучке, он снимет всех своих министров, которые до этого довели. Может быть, даже расстреляет.
В конце концов, хоть он и политик, но у него тоже есть внуки. Правда?
-- А как искать?
-- Ты сам понимаешь, искать можно только одним путем. Предлагать деньги, большие деньги за плутоний. Те, кто украл или может украсть, клюнут, должны клюнуть!
Заместитель директора смотрел на него с большим сомнением, потом он покачал головой.
-- Президент на это не пойдет.
Смит пожал плечами.
-- Президент на это не пойдет. Тем более, наш директор. Представь себе, в каком они окажутся положении, если в Москве поймают сотрудника ЦРУ, который пытался купить у местного мафиози кило плутония. Что будет с нашей внешней политикой? Что скажут республиканцы? Я этого даже предлагать не буду.
Смит снова пожал плечами.
-- Ты меня спросил, я ответил. Президенты -- это твоя проблема, я с ними дела не имею. К счастью.
Пока что этот плутоний не попал ни в Иран, ни в Ирак, ни ливийцам, ни ИРА. И я сделаю все, чтобы не попал и дальше. Получится или нет, другой вопрос.
-- Ладно, -- сказал заместитель директора. Он снова встал, и начал прохаживаться по кабинету.
Смит тоже встал и подошел к окну. День заканчивался. Красота была такая, что замирало сердце.
-- Ладно,-- повторил заместитель директора, -- Я доложу. И буду думать.
Но думай и ты. Может быть, есть такой путь, чтобы дело было сделано, а мы остались в стороне?
-- Сомневаюсь. -- Ответил Смит.



Но думать продолжал -- и в результате состоялось второе совещание.
Оно продолжалось ровно десять минут. Смит говорил, заместитель директора слушал. Больше в кабинете никого не было.
-- Ладно, -- сказал, наконец, заместитель директора, -- Давай начнем, под мою ответственность.
-- Стивенс со всеми этими...... переходит в полную мою собственность.
-- Ну, так уж и полную.
-- Полную. -- Твердо сказал Смит. -- И отчитываюсь я только перед тобой.
-- Об этом я сам хотел сказать. У нас, -- заместитель директора ткнул пальцем в пол. -- Прямо тут, в фирме, есть утечка, очень большая утечка. Поэтому никаких контактов, никаких обсуждений, ты и я, и больше никто ничего не знает.
-- И Стивенс, и мой человек в Москве.
-- Пожалуй. Но их ты предупредишь сам. И никаких связных, диппочты и тому подобного. Только твои люди и люди Стивенса. И, если нужны каналы связи, ты их создашь сам. Договорились?
-- Договорились. И деньги, побольше денег.
Заместитель директора поморщился. Смит развел руками.
Так, без долгих слов и обсуждений, решились судьбы многих людей, хотя сами они еще не подозревали об этом.







Дюняшев Дмитрий Ахметович, одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения, беспартийный, по национальности татарин. В Советской Армии с одна тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Воинское звание -- капитан медицинской службы. Последняя должность -- начальник медицинского пункта тридцать третьего отдельного полка ВДВ. Погиб на юго-востоке Афганистана двадцать третьего сентября одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года.
Батарея была горячей, но от огромного окна с покоробленной от сырости, облупленной рамой беспощадно дуло по ногам.
Потолок был такой высокий, что в комнате было вполне возможно совершенствоваться в спортивных играх, и под ним, на недосягаемой высоте, тянулась серая от пыли лепнина.
Какие-то гирлянды и венки, какие-то несуразные псевдогреческие вазы, напоминавшие о давно забытых и похороненных победах.
За окном, в пелене дождя, смутно виднелась центральная площадь, за ней огромное здание с колоннами и фризами, бывший обком бывшей КПСС, и узкая улица, залитая водой, по которой торопились, бог весть куда, редкие грязные автомобили, толкая перед собой огромные водяные буруны.
Дальше за площадью угадывался в тумане парк и монументальное сооружение на первом плане -- городская уборная номер один, построенная ударными темпами в краткую эпоху Андропова.
В далекие, полузабытые ныне времена дешевых цен, очередей, безуспешной борьбы с прогулами и алкоголизмом, интеллигентской фронды, самиздата и дружбы народов.
Времена скудного и спокойного заката империи.
Обком же и здание гостиницы были построены во времена имперского расцвета, когда она, только что раздавив конкурента и оккупировав Центральную Европу, поспешно обзаводясь Бомбой, примеривалась навести в прогнившем западном мире свой, новый порядок.
А эта пышность, недосягаемые потолки, знамена и виньетки символизировали, по крайней мере для скудных начальственных умов, ее непреходящее величие.
Впрочем, и в эпоху заката, времена казалось бы вегетерианские, империя продолжала питаться кровью.
Масштабы были, правда, уже не те.
Далеко не те.
Часы на здании университета показывали ровно семь.
Во времена всеобщего распада и упадка они оставались, может быть, последним реликтом навсегда ушедших времен.
Автомобили заездили чаще, примешивая к дождю и туману синенький ядовитый дымок.
Отхаркиваясь, ругаясь матерно и с трудом разлепляя налитые кровью после вчерашнего пьянства веки, город начинал новый безрадостный день.
Ванная комната была узкой, высокой и закругленной с одной стороны, как поставленный на попа тоннель метро. Пыльная лампочка рассеивала тусклый желтый свет где-то далеко в вышине, а никелированный облупившийся кран пытался тонкой теплой струйкой воды наполнить необозримую чугунную акваторию.
-- Ну,-- сказал себе Дмитрий, усаживаясь в тепловатую воду,-- вот я и дома.
Много лет он был уверен, что никогда больше сюда не попадет. Привык к этой мысли.
Теперь, когда все-таки попал, испытывал сложное чувство.
Некоторой, пусть и слабой, нереальности происходящего и одновременно удивления смешанного с тревогой.
После ванны был комплекс упражнений и скудный завтрак из запасенных еще в далеком калифорнийском универсаме консервов. Рано или поздно придется, конечно, перейти на местный рацион, но торопиться с этим не хотелось. Местный хлеб, впрочем, был неплох, зато вода, в которой он развел кофе, ужасающе пахла хлоркой.
Наконец, он спустился в холл гостиницы, темное и гулкое пространство с витыми колоннами и неизбежной лепниной во тьме под потолком.
В углу притулился киоск с громким названием «supershop», поражавший, скорее, не убогим выбором товаров, а несуразно высокими ценами.
В другом углу фанерная будка ядовито-оранжевого цвета предлагала поменять доллары, марки и рубли на карбованцы.
Лучи немощного утра осторожно проникали через гигантскую застекленную дверь.
Дмитрий сунул в зарешеченное окошечко( над ним висел листок бумаги с надписью, сделанной от руки правильным ученическим почерком, «мелких долларов нет») двадцатку и получил от хорошенькой, чрезвычайно юной девушки пачечку узких сотенных бумажек выцветшего серо-зеленого цвета.
За стойкой позевывал портье, не внушающий ни малейшего доверия лысоватый мужичок со стертым лицом и юркими опасными глазками.
-- Интересуетесь чем-нибудь? -- Спросил он на плохом английском. -- Или кем-нибудь?
-- Такси. -- Буркнул Дмитрий.
-- С этим теперь сложно, частный автомобиль вас устроит?
Дмитрий посмотрел на него внимательнее, стараясь не выдать пробудившегося интереса.
-- Что угодно с колесами, рулем, мотором и водителем. И говорите, пожалуйста, медленнее, иначе я вашего английского не понимаю.
Портье обиженно отвернулся и буркнул что-то по-украински соседу, здоровенному парню в камуфляже с эмблемой охранного агентства на рукаве.
Парень нехотя поднялся и оглянулся. Дмитрий тоже оглянулся, выдавливая из себя дружелюбную улыбку.
В холле было пусто. Только продавец газет раскладывал возле «supershop-а» свой яркий товар, да второй охранник, сунув голову к самой решетке и далеко отставив здоровенную задницу, обтянутую тканью цвета стокарбованцевой бумажки, болтал с кассиршей.
-- Плизз, сэр, -- прохрипел охранник, но повел его не к грандиозной двери, а налево, через кафе-мороженое, пустынное, как тундра зимой, ни посетителей, ни официантов, ни даже бармена, к боковому выходу из гостиницы.
Тут стояла единственная, видавшая виды «Волга», с самодельным желтым гребешком над ветровым стеклом, из которой сразу же выскочил водитель, маленький и суетливый.
Охранник обнял его за талию, выглядело это комично, он был выше примерно на фут, и сказал.
-- Бутылка с тебя, пассажира привел.
Водитель вывернулся из могучей руки и бодро спросил, куда ехать.
-- Юрьев-ка, пожалста...
-- На Юрьевку? Нет проблем, садитесь, плиз...
-- Юрьевка, Юрьевка. -- Дмитрий снова выдавил из себя идиотскую улыбку.
Попетляв по узким улицам, где за высокими заборами особняков прошлого века мокли роскошные деревья, «Волга» въехала с размаха на трамвайные пути и двинулась дальше по ним, вниз, в сторону центра.
Дмитрий оглядывался по сторонам, стараясь изобразить скуку.
Удавалось слабо.
Именно в этом вот, очень старинном, подъезде с колоннами, световым колодцем и выщербленным полом из настоящего мрамора он впервые в жизни поцеловал девушку.
А в этой маленькой кондитерской они с Олей всегда ели пирожные...
Внезапно машина свернула налево, потом еще налево, теперь тут была улица с односторонним движением, ведущая к парку.
Дмитрий насторожился.
Еще поворот -- и перед ними оказалась узкая и длинная дорога, зигзагом спускавшаяся к реке. С одной стороны бежала ограда кладбища, густо набитого черными мраморными памятниками.
-- Это у вас теперь дорога такая новая, на Юрьевку? -- Добродушно спросил он на чистом русском языке.
Водитель бросил на него изумленный взгляд.
-- А, что? А, да, так на Гагарина разрыли же все.
-- Разрыли? -- Дмитрий кивнул головой. -- А ну-ка, останови машину!
-- Чего?
-- Я сказал, останови!-- Левая рука Дмитрия легла на плечо водителя и сжимала его все сильнее и сильнее.
-- Ну ты, крутой, что ли? Крутой? Ну, ладно, ладно! -- Он с визгом затормозил.
-- А теперь давай меняться. Тебя как зовут, Григорий?
Слово «Гриша» было вытатуировано на тыле правой ладони, на пальцах, на каждом пальце по букве. Слегка приподняв водителя над сидением, Дмитрий протащил его мимо себя и, подвинувшись, сел за руль.
Водитель потянулся к перчаточному ящику.
Дмитрий ударил его по уху.
Не сильно, но так, что голова, мотнувшись, с треском въехала в боковое окно.
-- Не балуйся, Григорий, шею сверну.
Он плавно тронул машину с места, потом достал из ящичка блестящий медный кастет, похожий на браслет от часов, и сунул его себе в карман.
-- Хорошая игрушка. Ну, так кто тебя нанял, кому это я понадобился?
Водитель молчал угрюмо.
-- Ну, помолчи, помолчи, настанет время, закричишь.
В конце спуска, на автобусной остановке, мокли две темные мужские фигуры. При приближении машины одна из фигур картинно замахала руками.
Место было выбрано хорошо. С одной стороны -- глухой забор какого-то склада, с другой -- давно заброшенная стройка.
Тут, надо полагать, было пустынно даже в хорошую погоду.
Дмитрий притормозил, стараясь получше рассмотреть стоявших. Подъехав совсем близко, так, что оба невольно шагнули к дороге, он включил фары, бросил последний цепкий взгляд на изумленные лица с картинно выпученными глазами и резко газанул.
Обдав парней грязными брызгами, «Волга» рванулась вперед и тут же свернула налево, за угол. Если и собираются стрелять, то не успеют.
Улица была совершенно пуста, асфальт покрыт выбоинами. Каждый раз, когда колеса ныряли в них, салон наполнялся дребезжанием, а в багажнике что-то звякало. Не обращая на это внимания, Дмитрий прибавлял скорость.
Обогнал разболтанный красно-желтый трамвай, потом еще один, слева тянулись неприглядные домики за давно некрашеными заборами, справа, между асфальтом и трамвайными путями, сплошные кучи черного полурастаявшего снега.
У бензоколонки, где дорога, как он помнил, должна была разветвляться, скорость пришлось все-таки уменьшить -- шоссе было сплошь покрыто толстым слоем воды.
Он повернул направо и вверх, потом еще раз направо, где-то здесь, в путанице улиц, должен был быть выезд на Московское шоссе.
Улицы были узкие, в выбоинах и лужах, но он снова увеличил скорость.
Мотор у тебя, Гриша, неплохой. Только резину надо менять почаще.
Григорий постепенно приходил в себя, после третьего поворота он заговорил.
-- Куда ты меня везешь?
-- В лесопарк, там овраг один есть... глубокий, мы в пятом классе в партизан играли.
-- Ты что, ты псих, что ли, меня же искать будут!
-- Будут, а как же, долго будут искать, возможно, до весны. Но это неважно. У меня билет на самолет уже на завтра. На Тель-Авив.
Так что придется тебе немножко отдохнуть. В овраге.
Но сначала все мне расскажешь. Расскажешь, расскажешь. В Афгане был? Нет? Мы там делали очень просто, обычная веревка, привязывается моджахеду к яйцам, и всех делов. Как там про деда и репку? Тянут потянут... и всех делов.
Начался дождь. Это был уже поселок авиазавода, старые пятиэтажки из силикатного кирпича, длиннющие заборы... Машин на дороге стало больше, зато выбоин меньше. Слева тянулся огромный парк, раньше там в глубине была, кажется, областная больница, туда, что ли, свернуть? Нет, подождем, и, дождавшись развилки, он повернул на московскую трассу, вполне еще приличное шоссе, с двух сторон огороженное плотными стенами мокнущего леса.
Дождь все усиливался. Лило уже так, что дворники не справлялись с потоками воды, и через дверные уплотнения пробивались тонкие струйки.
В машине накапливалась сырость.
Григорий завозился на сидении и Дмитрий, не глядя, ткнул его кулаком под ребра, потом свернул с трассы на узкую дорогу, скорее, тропу с гравийным покрытием, на которой местами еще лежал снег, и ехал медленно, внимательно оглядывая обочины в поисках подходящего места.
Отчаянно завопив, Григорий бросился на него. Дмитрий стукнул его по уху, потом, захватив шею правой рукой, резко сдавил. Послышался хрип.
-- Какой ты нервный!
Он остановил машину. Справа от дороги виднелась небольшая круглая полянка, покрытая желто-коричневой мокрой листвой.
-- Вот, тут и приступим.
Григорий, позеленевший, с выпученными от страха глазами, был уже почти готов. Конечно, для полноты картины, следовало съехать на полянку, но делать этого Дмитрию ужасно не хотелось. В такую погоду ничего не стоило завязнуть в грязи.
Небрежным движением он оторвал у Григория воротник штормовки вместе с капюшоном, голова бедняги при этом мотнулась из стороны в сторону, снова треснувшись о стекло, и, вытащив из капюшона тонкий нейлоновый шнурок, картинно попробовал его на разрыв.
-- Подходящая веревочка!
-- Я все скаж-жу, -- забормотал Григорий, -- все, все!
-- Скажешь, конечно, куда ты денешься. Ну, вылазь из машины!
-- Нет! Нет!-- Голос его перешел в немузыкальный визг. -- Все, все скажу!
Он цеплялся руками за сидение и дрожал мелкой дрожью.
Дмитрий влепил ему пару пощечин. И дело пошло.
К сожалению, парень знал немного. Портье приходился ему родным дядей.
Вчера он предложил Григорию маленький бизнес. Отвезти лопуха иностранца в удобное место, где в машину подсядут двое крепких ребят. Плата за такую мелочь была назначена на удивление высокая, как раз хватило бы резину сменить на всех четырех колесах. По нынешним нелегким временам большая роскошь.
Разумеется, он согласился.
Тем более, что обтяпывал, видимо, подобные делишки и раньше.
Ничего больше Григорий, несмотря на пинки и пощечины, добавить не мог.
-- Ладно, а этого парня ты знаешь?
На цветном фото Сергей был изображен в полный рост, на фоне каких-то кактусов, в шортах и рубашке, распахнутой на мускулистой, волосатой груди.
Мужчина хоть куда -- с виду.
Григорий молчал, хлюпая разбитым носом.
Но Дмитрий наблюдал за ним внимательно и видел, как маленькие поросячьи глазки на мгновение остекленели.
-- Так, -- мрачно протянул он, -- в молчанку играем... Ну, падла...
Григорий заплакал, размазывая по лицу кровь и сопли вместе со слезами.
Дмитрия тошнило, но он надеялся, что в полумраке машины это не заметно.
Он протянул руку и снова схватил Григория за горло.
-- Видел, -- прохрипел тот.
-- Когда?!
-- Не помню.
Дмитрий ударил его еще пару раз.
-- А, а... в пятницу, в пятницу видел!
-- Число какое было?!
-- Не помню... Неделя прошлая...
В тот день (Дмитрий высчитал в уме -- все сходилось) дядя подсунул ему этого пассажира... да нет, без всякого, просто давал заработать.
Они ездили по городу почти целый день.
По снегу. Мерзли.
На прошлой неделе было холодно, как на севере, а отопление в машине не очень-то... Два раза останавливались кофе попить.
Адресов было три, как нарочно, в разных концах города, концы длинные.
В двух местах Сергею, видно, не повезло, возвращался он в машину так... спокойный, хоть и насвистывая.
В третий раз вернулся очень довольный и предложил Григорию заехать куда-нибудь (на его, Григория, усмотрение), поесть горячего и выпить.
Там это все и случилось.
Григорий обреченно свесил голову и затих.
-- Погоди, -- Дмитрий достал из кармана записную книжку, -- куда ездили, адреса?
Адресов Григорий не знал, но мог показать «если надо», по крайней мере. Дмитрий тщательно записал его сбивчивые объяснения. Возле каждого адреса он пометил время, которое Сергей отсутствовал.
-- Ладно, и что было дальше?!
Григорий снова замялся, но, посмотрев Дмитрию в глаза, вздрогнул и быстро заговорил.
-- В общем, это, заказали мы люля-кебаб, ну, там, водки «Смирновской» бутылочку, и я пошел жене позвонить. Я всегда жене звоню... я не специально, нет... говорю, мол,.. так и так, все в порядке, скоро домой приеду... а она меня спрашивает, ты, мол, где... говорю, это, у Степы, я всегда у Степана обедаю, если деньги есть. Говорю, сейчас обедать будем. Она меня и спрашивает, мол, на какие шиши я у Степы обедать собрался. А я говорю, клиент, мол, платит. Тогда она помолчала и спрашивает почему-то, долго ли мы еще обедать собираемся. Я говорю спокойно, еще, мол, не начинали.
Ну, она говорит, ладно. И трубку повесила.
Он заплакал. Опять. Самым натуральным образом, размазывая слезы по лицу.
Дмитрий молча ждал.
Понимаешь, они там уже полтора часа сидели, меня ждали. Жене сказали, как и что говорить.
-- А она согласилась?
-- Дети у нас, как откажешься.
-- Ты их раньше знал?
-- Видел раза два. Одного, кажется, Витей зовут...
-- Еще что знаешь? На кого работают? Ну!
Но знал Григорий очень мало. Вроде как бы были они двоюродные братья и занимались рэкетом, грабили на дорогах мужиков, перегонявщих из Германии подержанные автомобили, предназначенные для продажи. Грабили круто. Может быть, кого и замочили, были такие слухи. Жили где-то в пригороде. Работали, кажется, на себя, ну там с милицией делились, конечно...
Он умолк.
-- Твой дядя их, наверное, лучше знает?
Григорий испуганно замигал...
-- Это ведь те самые, которые меня ждали? -- Григорий молча кивнул. -- Дядю твоего, кстати, как зовут? Ну! Фамилия! Адрес! Телефон! Жить хочешь?! Ну!!!
Выслушав ответ, он снова достал записную книжку и записал адрес.
-- Ладно, теперь дальше рассказывай.
В кафе они с Сергеем пробыли где-то час. Усидели бутылку. Сергей еще засомневался, как он поведет машину, сказал, что в гостиницу лучше пешком пойдет.
Григорий его успокаивал. Мол, ничего страшного, не в первый раз.
Собственно говоря, от кафе этого до гостиницы можно было дойти за четверть часа. Так что можно было и пешком...
Те, двое, появились минут через двадцать, сидели рядом, пили, ели. Григорию они показались знакомыми, но внимания он не обратил. Мало ли в городе знакомых.
Ушли они, когда Сергей заказал кофе. Так, видно, рассчитали.
Потом Григорий с Сергеем просидели еще минут десять.
Выпили кофе. Сергей был весел, рассказывал анекдоты, классные, обхохочешься. Когда встали, Григорий пошел в уборную, а Сергей, не спеша, вверх по лестнице, к выходу из кафушки.
Когда Григорий вышел на улицу, все трое сидели в «Волге» -- один из парней за рулем, Сергей на переднем сидении, еще один парень прямо за его спиной на заднем.
И сразу же «Волга» тронулась.
Той же ночью машину вернули. Поставили прямо под балконом.
Нет, о происшедшем он никому не рассказывал. Только дяде. Но дядя ничего не сказал. Помрачнел и посоветовал помалкивать.
Ключи, что ключи? А, от машины ключи, нет, у жены ключей не было, они ее открыли, видно, отмычкой, а зажигание соединили напрямую, он потом чинил...
В конце концов Дмитрий связал Григория подвернувшейся под руку проволокой и, тщательно заткнув кляпом рот, запихнул в багажник, произнеся перед тем, как захлопнуть крышку, что-то вроде эпитафии.
-- Да, парень, не повезло тебе, не в свое дело полез. Если случайно выживешь, запомни: не лезь в дело, если не знаешь его начала и конца.
Он ловко развернулся на узкой дороге и поехал в сторону города. Камешки стучали в пол машины. Приходилось браться за дядю.
Как раз в девять портье должен был смениться.
-- Впрочем, -- думал Дмитрий, вглядываясь в дорогу через залитое дождем ветровое стекло, -- начала и конца этой истории я тоже не знаю. Так что осторожность не помешает и мне. Очень не помешает.
Тем более, что Сергея они, судя по всему, закопали.
Пидар был Сергей, пидар и садист, и Дмитрий, который в свое время, подыхая от боли, тащил его на горбу по каменистой пустыне, впоследствии не раз сомневался, стоило ли. Но мужик он был крутой, и закопать его было очень непросто.
И с парнями, которые сумели это сделать, лучше бы было не связываться.
Он вывернул на трассу и нажал на газ.
Впереди, метрах в пятидесяти от капота, небо сливалось с дождем и дорогой в сплошную колеблющуюся стену.
Шоссе опустело.
На обочинах мокли грузовики, пережидавшие дождь.
Сердце билось сильными ровными толчками в такт гудению мотора, руки уверенно держали руль, голова была ясной.
Опасность бодрила лучше всякого кофе.
-- Ладно, -- сказал он вслух, -- будем поосторожнее.
-- Будем. -- Он притормозил, вглядываясь в обочину, и съехал с дороги на подвернувшемся пятачке, развороте у какого-то пионерлагеря, приткнулся прямо к заднему бамперу длиннющего трейлера. С минуту сидел спокойно, повернувшись на сидении, внимательно вглядывался в залитое водой заднее стекло. Дорога была совершенно пуста.
Потом еще минуту, смежив веки, давая отдых глазам, и подтянул повыше правый рукав.
Под рукавом были часы.
Внушительный японский механизм с экранчиком и большим количеством кнопок, способный, судя по инструкции, производить арифметические действия, записывать встречи, телефоны и адреса и делать еще что-то, о чем Дмитрий не помнил.
В настоящее время его, однако, интересовали другие функции часов.
Добавочные, о которых в инструкции не говорилось ни слова.
Трижды, кончиком авторучки, он нажал кнопку, возле которой была нарисована девятка, а потом, так же точно трижды, нажал на плюс.
Экранчик, на нем были цифры 08.42.46 и, ниже, 01.03.95, очистился. Потом слегка замигал. Перестал мигать и в самой середине высветилась тонкая прямая черта. В уголке быстро, почти неуловимо для глаза, бежали крошечные цифры проверяемых диапазонов.
Ага, вот! Черта внезапно задрожала, выгнулась, будто от усилия, по ней побежали остроконечные волны. Полсекунды и все прошло, в углу экранчика теперь менялись, отсчитываясь, десятые доли секунды. Дмитрий ждал. Ровно через десять секунд все повторилось.
На машине стоял радиомаячок.
-- Забавно, -- сказал он себе.
Но это было еще не все, внезапно экранчик мигнул и диапазоны побежали снова. Остановились. Импульс, а через восемь секунд еще один.
-- Крутые ребята, -- подумал он, -- два маяка. Когда же они успели? И почему два? Может, второй на Григории? Тогда, значит, он ваньку валяет. Гад, дурачком прикидывается? -- Дмитрий мысленно прокрутил сцену допроса. -- Нет, непохоже. Григория, судя по всему, использовали втемную. Перестраховаться решили. Пару минут он напряженно думал. -- Ладно, посмотрим. Попробуем вас на этом поймать. Или не стоит?
Он думал еще несколько минут, потом снова выехал на трассу. -- Как, интересно, они меня сразу вычислили?
Не на всех же американцев тут охотятся. Я бы знал.
Ну, посмотрим.
Альтернатива была проста. Избавиться от маяков и заняться дядей или организовать ловушку с приманкой для владельцев электроники.
Это было, конечно, интереснее.
Тем более, что о дяде он уже достаточно много знал.
Но, если он хотел познакомиться с теми, кто принимал сигналы маячков, то действовать следовало быстро. И, главное, учесть все детали. Когда имеешь дело с профессионалами, мелочей не бывает.
* * *
Во дворе длинного, стоящего углом девятиэтажного дома, где Дмитрий оказался минут через десять, было пусто. Мокли под дождем поломанные скамейки у подъездов и несколько старых автомобилей. За ржавой сеткой торчали голые деревья, столбы для волейбола, поломанная карусель и шведская стенка без половины перекладин. Все это вместе было удивительно неприглядным, каким-то нарочитым, словно специальные декорации для съемок голливудского фильма из жизни нищих эмигрантов начала двадцатых годов.
Дмитрий подогнал машину багажником к подъезду, под узкий облупившийся бетонный навес, и торопливо взбежал по ступенькам.
Квартира, он снял ее позавчера у высокого тощего мужика с серым лицом и трясущимися руками, располагалась на первом этаже.
Теперь это оказалось удобным.
Проверил метки, оставленные на дверях со вчерашнего дня, и осторожно вошел.
Огляделся. В прошлый раз он был тут ночью, а свет в квартире не горел, как удалось тогда же выяснить при свете фонарика -- из-за отсутствия лампочек в патронах.
Квартира была однокомнатная и совершенно пустая.
Только в кухне замызганная тумбочка возле замызганной плиты, да посреди комнаты жесткий стул из железных прутьев с оторванной спинкой, скорее всего, краденый. На стенах потеки сырости. Пахло слегка плесенью и какой-то гнилью.
Дмитрий проверил окна, их, судя по всему, не открывали с прошлой зимы. Кивнул удовлетворенно. Вышел обратно в подъезд и прислушался, не закрывая дверь. Все было тихо.
Спустившись к машине, открыл багажник.
Развязывать Григория он не стал, просто рывком взвалил на плечо и в пару секунд, затащив в квартиру, положил на пол.
Потом достал с антресолей оставленную там небольшую сумку.
Среди прочего в сумке нашлась маленькая куколка, голенькая аппетитная брюнетка с присоской на спине, чтобы вешать на ветровое стекло.
Аккуратно, тремя пальцами в нужных местах нажал на голову, покрытую нежными черными волосами, настоящими, что ли? Нажимать следовало осторожно, и знать куда, кроме направленной антенны в брюнетке содержался небольшой заряд взрывчатки.
Убить не убьет, но пальцев лишиться можно.
Из промежности куколки, прямо из-под натуралистически изображенных черных завитков, появился тонкий никелированный разъем.
Забавные, однако, вкусы были у конструкторов.
Дмитрий осторожно, двумя пальцами взялся за разъем, за ним тянулся изолированный проводок, тоненький, как паутинка, и подсоединил его к отверстию в часах.
Потом аккуратно набрал шифр, уже другой, и вернулся к машине. Теперь, когда у него была антенна и датчик магнитного поля, найти маячок не составило труда. Плоская круглая коробочка с магнитом, еще советского производства, была прилеплена изнутри к буферу.
Торопливо, но тщательно, он облазил машину. Другой электроники не было.
Следовательно, второй маяк был на Григории. На это Дмитрий и рассчитывал.
Трогать он ничего не стал. Коробочка имела свойство автоматически выключаться, когда ее снимали с железа.
Вернулся в комнату, достал из сумки удобный японский «жучок» и аккуратно присоединил к телефонной линии. Телефонный аппарат отсутствовал, но линию, она была месяца два назад выключена за неуплату, он вчера, на всякий случай, включил, уплатив все, что надо, и сверх того какую-то мелочь.
Григорий лежал в углу, там же, где он его оставил, лицом к стене. Дмитрий поводил вдоль скрюченного тела направленной антенной и, достав из кармана куртки маячок, выполненный под зажигалку, проверил, нет ли там микрофона.
Микрофона не было, шли только немодулированные импульсы с восьмисекундным интервалом.
Пока что все складывалось удачно.
Сунул «зажигалку» обратно Григорию в карман, сгреб его с пола, подтащил к стулу, посадил и привязал.
Григорий сидел, сгорбившись, обвиснув, как мешок, и с закрытыми глазами.
-- Ты жив? -- Спросил Дмитрий. Пленник не шевелился. Тогда он щелкнул беднягу в лоб. Глаза, наконец, открылись.
-- Слышишь меня, понимаешь?! Если да, мигни два раза! -- Серые испуганные глаза закрылись дважды. -- Тогда слушай. Любить тебе меня вроде не за что, а молиться за здравие все же придется. Я сейчас уйду, по делам. Сам же понимаешь, каким. Когда вернусь, тебя отпущу, скорее всего. Не веришь? Не верь, дело твое. Но понял хоть все? Если понял, мигни два раза.
Григорий мигнул.
Дмитрий закурил и прошелся по комнате. -- Если же я не вернусь, никто тебя тут не найдет, понимаешь, никто, так ты тут и подохнешь. Умирать будешь долго, от жажды. Хреновая смерть. Понял? Хорошо понял? Ну, мигни...
Так вот, Гриша, получается, если со мной что-то случится, тебе конец. Так вот. Понял? Ну, мигни, если понял...Теперь подумай, может, ты мне соврал что-то, или просто недоговорил. -- Он помолчал, глядя Григорию в глаза. -- Подумай, хорошо подумай. Дело опасное, а, если я умру, и тебе не жить. А ты же жить хочешь, правда?-- Он сделал паузу. --Ну, так не хочешь ли ты мне еще что-то сказать, а?
Григорий отчаянно замигал, и Дмитрий достал у него изо рта кляп.
-- Отпусти меня, а, отпусти. Я спрячусь, я уйду, я никому ничего... У меня дети, двое...
Он говорил тихо, горячо, почти не замечая, слушает его Дмитрий или нет. Дмитрий слушал. Потом положил руку ему на плечо.
-- О детях ты вовремя вспомнил, если ты мне что-то соврал, они сиротами останутся. Подумай, может, ты еще что-то знаешь?
-- Нет, клянусь, ничего... ничего не знаю.
-- Не знаешь, падла! Не знаешь?! Ну, смотри.
Дмитрий снова заткнул ему рот и, проверив веревки, вышел из квартиры.
Усевшись за руль, он неторопливо поехал в сторону центра.
Лучше было не отъезжать от квартиры далеко, но и машину для подставки следовало выбрать правильно.
Наконец, попалась подходящая. Похожая на Гришину потрепанная «Волга», водитель которой, откинувшись в угол сидения с закрытыми глазами, слушал тяжелый рок. Громкость была такая, что метров с тридцати можно было определить все нюансы творческой манеры исполнителей.
Мотора он не заглушил, грелся.
Дмитрий припарковался рядом, вылез под дождь, недовольно поеживаясь, и побежал к ближайшему подъезду. По дороге остановился, потер лоб, будто что-то забыл. Вернулся к машине, открыл багажник и принялся в нем копаться, сосчитал до десяти. Потом наклонился пониже и неуловимым движением переставил маячок под бампер соседней машины.
Закрыл багажник.
Торопливо, дождь опять усиливался, сел в машину и, развернувшись, двинулся туда, откуда приехал.
В машине сразу же вынул из кармана часы-приемник, попрежнему присоединенные к антенне. Сигналы продолжали поступать каждые десять секунд.
Пока что все шло хорошо.
Достал из сумки коробочку с наушниками, похожую на плейер, и присоединился к оставленному в квартире жучку. Слышимость была прекрасная, но слушать пока было нечего, разве что громкое сопение Григория.
Что у него там, аденоиды, что ли? Как бы не задохнулся!
Машину он загнал в закрытый с трех сторон деревьями тупичок, возле торца пятиэтажного дома.
Теперь оставалось еще метров двести, в узких щелях между домами и мимо ограды детского садика.
Перебегая дорогу, он быстро огляделся.
Пустая улица и несколько пустых машин, мокнущих у тротуара.
Пока что все было в порядке. * * *
В подъезде пахло сыростью и мочой.
Это был не тот подъезд, в котором он оставил Григория, а расположенный в углу дома, сквозной, попасть сюда можно было и со двора, и с улицы. Дмитрий обнаружил его еще вчера, обследуя, на всякий случай, окрестности снятой квартиры.
На лифте он поднялся до девятого этажа, потом спустился до второго. За это время удобно, без спешки, надел под руку мягкую замшевую кобуру и проверил, хорошо ли вынимается девятимиллиметровая автоматическая «Беретта».
Расположился у окна, на лестничной площадке между вторым и третьим этажом.
Окно было мутное, давно не мытое, но двор все-таки был виден неплохо и, главное, полностью. Оставалось ждать.
Владельцы маяков, где-то там, у себя, следят, конечно, за их перемещениями. Доклад о том, что захватить его, Дмитрия, не удалось, они уже получили. Хорошо. Теперь они обнаружат, что машина куда-то уехала, оставив Григория. И сразу же отправят человека посмотреть, что там за место и что с Григорием. Собственно говоря, уже обнаружили и уже отправили.
Мотивы -- вполне очевидны: если Григорий жив, можно выяснить, что произошло, и уточнить план дальнейших действий по захвату и/или уничтожению его, Дмитрия. В том, что план такой существует, он не сомневался.
Профессионалы -- они и есть профессионалы.
Собственно, почему профессионалы? Маячки, которыми ранее оснащались только КГБ и ГРУ, теперь были доступны кому угодно.
А потому, ответил он сам себе, что сумели Сергея закопать. И, вообще, всегда лучше переоценить противника.
Если Григорий уже мертв?
Тут тоже открываются разные возможности.
Например, подставить вышеупомянутого Дмитрия местной милиции и, таким образом, сильно осложнить его жизнь.
Пока все логично и ясно.
Так что подождем.
Как говаривал в таких случаях старина Фаридов: « хорошо подготовленная засада -- лучший метод ведения боя».
Он вздохнул и стал разминать ноги, стараясь их согреть.
Куртка была непромокаемой и теплой, ботинки тоже не подвели, но джинсы от середины бедер и ниже промокли насквозь.
Пустяк, но за годы жизни в Техасе он от холода отвык. А раньше переносил его хорошо, лучше многих.
Он вспомнил холодные ночи в пустыне под Кандагаром.
Отряд был в засаде, и костров разводить было нельзя. Глотнув горячего чаю из термоса, они с Фаридовым укладывались спина к спине на толстую домотканую кошму, остро пахнущую овцой. ( Фаридов добыл ее еще при разгроме первого каравана и потом всюду таскал за собой, рекламируя как лучшее средство от змей и скорпионов, которые, якобы, боятся овечьего запаха.)
Пустыня остывала быстро.
В темноте, неподалеку, угадывались каменистые холмы. Легкий парок поднимался изо рта. Высоко в черном небе висели близкие разноцветные звезды.
Несмотря на усталость и на острое, почти мучительное желание поспать перед боем, Дмитрий всегда смотрел на эти звезды несколько минут, отрывая время от сна.
И был уверен в эти минуты, сам не зная почему, что там, на трудновообразимом расстоянии, вращаются вокруг звезд другие планеты, живут люди, идут свои войны, такие же жестокие и бессмысленные.
Потому что любая война жестока и бессмысленна.
Такие же молодые парни, влипнувшие в кровавую кашу, мерзнут в своих пустынях, прижав к боку оружие.
Мерзнут, пытаясь соснуть пару часов, среди чистой и величавой красоты обнаженных камней.
Где он там, Фаридов? Да и жив ли?
И знает ли, что Сергей погиб?
Наверняка нет.
И мне бы Стивенс не сказал, если б мог. Конспирация. Впрочем, это правильно. Чего не знаешь, того и под пыткой не расскажешь.
Сергей, например, про нас с Фаридовым не знал ничего.
Все-таки, как он влип?
Он прошелся по площадке. Что-то долго нет никого.
Может, вообще не придут?
Конечно, как говорил тот же Фаридов, «в засаде главное -- терпение».
Но правильно ли я рассчитал?




Где-то наверху открылись двери. Он отвлекся от окна, прислушался. Загудел вызванный лифт. Человек спускался на первый этаж. Лифт открылся, хлопнула и задребезжала дверь подъезда. Он снова поглядел в окно.
Закутанная в красный плащ женская фигура под зонтом.
Навстречу ей шли двое, те самые, которых утром удалось так хорошо рассмотреть. Шли не торопясь, вразвалочку, не обращая внимания на дождь.
Огромный, пузатый, круглолицый с маленькими, близко посаженными глазками, и второй, пониже, смуглый широкоплечий брюнет. Второй казался более опасным.
Дмитрий испытал некоторое разочарование.
Он-то надеялся, что появится кто-то новенький. Притом, один.
Потому что с двоими, тем более справившимися с Сергеем, он связываться не собирался.
Он спустился вниз, осторожно, чуточку приоткрыв дверь, сделал несколько снимков.
Тот, что пониже, достал из кармана маленькую черную коробочку, медленно подвигал ею перед собой. Уточнял направление.
Уверенно направился к нужному подъезду. Второй шел за ним, отставая на метр-полтора. Грамотные парни. Одеты были оба по последней моде, содранной с киногангстеров тридцатых годов. Шляпы и черные свободные плащи, почти до пят. Под таким плащом удобно спрятать, что угодно, не исключая даже автомат Калашникова с укороченным стволом.
Парни вошли в подъезд, и Дмитрий снова надел наушники.
Оставалось слушать.
Они развязали Григория.
Недолго, но умело допрашивали. Интересовало их, в основном, что спрашивал Дмитрий и что отвечал Григорий.
Григорий оказался не дураком.
И жить, видимо, хотел.
Плакал и клялся, что ничего не рассказал.
А на ключевой вопрос, заданный вполне подходяще, небрежным тоном, как о чем-то само собой разумеющемся «что за фотографию Дмитрий ему показывал?», удивился «какая, мол, фотография?» так натурально, что Дмитрий ему даже зааплодировал мысленно.
Парни доложили куда-то результаты допроса, видимо, у них с собой был сотовый телефон.
Потом немного побили Григория и, убедившись, что показаний он не меняет, снова его связали.
Опять доложили.
Уходить они, судя по всему, не собирались.
Ждали Дмитрия.
Ну, подождите, подождите.
Он уже сидел в «Волге» и ехал на Юрьевку.
Пора было поговорить с дядей. Украина.



Низко над городом, почти задевая бело-серые шестнадцатиэтажные дома, ползли медленные тяжелые облака.
На остановке метро, у поворота, мокли бесконечные киоски с одинаковым набором дешевой выпивки неведомого разлива и третьеразрядных европейских сладостей. Сигарет, правда, было много и стоили они удивительно дешево.
Позавчера еще Дмитрий думал, что это какая-нибудь польская подделка. Нет, табак в «Мальборо» оказался нормальным, точно такой, к какому он привык.
Дмитрий купил сразу две пачки и с наслаждением затянулся, оглядываясь.
Где-то тут надо было оставить машину.
Подъезжая к Юрьевке, он остановился возле импровизированной заправки, «Урала» - бензовоза, возле которого мокли два здоровенных мужика в бесформенных плащах, и залил полный бак.
Может быть, позже, в темноте, этой машиной еще удастся воспользоваться, но сейчас ее приходилось оставить.
Те, неизвестные, игравшие против него, уже могли разгадать трюк с маяком и предпринять что-то в ответ, например, сообщить в милицию об угоне.
Идти пешком оказалось не близко.
Дома вокруг, серые потрепанные девятиэтажки, с потеками ржавчины на стыках, тянулись на половину троллейбусной остановки каждый.
Они были поставлены так, что со всех сторон окружали обширное и неровное пространство, занятое деревьями, пятиэтажными домами, школами ( их тут было целых две) и детскими садиками.
Асфальтовые дорожки, проложенные лет пятнадцать назад и явно с тех пор не ремонтировавшиеся, были покрыты трещинами и выбоинами, в которых стояла мутная дождевая вода.
Дождь еще шел, хотя и слабый, и дорожки были совершенно пусты.
Черная жирная земля у стен домов бугрилась бесформенными кочками, люки на их вершинах были заперты серыми амбарными замками, почти всюду одинаковыми.
Тут и там торчали короткие обрезки железных труб, накрытые крышечками.
Обитатели многоэтажных домов копали себе погреба, стараясь растянуть до весны урожай. Выращенный своими руками на бесконечных огородах, окружающих теперь город, он был для многих и многих единственным спасением от голода.
В одном месте, возле здоровенной ямы, в глубине которой мокли ржавые трубы, укутанные стекловатой, дождь размывал огромную кучу чернозема, вынутого из ямы.
Чернозем, в детстве Дмитрий слышал, что чернозем этот уникальный, самый лучший в мире, отвратительной жижей наползал на асфальт.
Пришлось обходить.
Потом он вывернул из-за коричневой пятиэтажки и увидел, метрах в трехстах впереди, как раз там, куда направлялся, милицейский «УАЗик» с синей мигалкой на крыше. Возле переднего колеса лежало что-то продолговатое, прикрытое полиэтиленом. Людей видно не было.
Дмитрий шагнул обратно.
Внезапно он понял, что ожидал чего-то подобного.
Почему? Он не знал. И думать сейчас об этом было некогда.
Он огляделся. Пожалуй, вон туда, в тот вон подъезд.
И снова поднялся на второй этаж.
Окно оказалось достаточно чистым. Хорошо были видны мокрая крыша «УАЗика» и голые, такие же мокрые деревья за оградой детского садика напротив дома.
Мимоходом он подумал, что за четыре дня, проведенных в городе, он видел очень немного детей и только одну беременную женщину.
Садики были построены в другие времена. Когда тут, на Юрьевке, да и вообще на Украине, детей было много.
Он тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли.
Возле «УАЗика» попрежнему было пусто.
Он прикинул еще раз.
По всему выходило, что это был именно тот подъезд, в который он направлялся.
И, значит, продолговатое, прикрытое полиэтиленом, был тот человек.
Возможны, конечно, самые невероятные совпадения, но Дмитрий в них не верил.
Он ждал.
Время тянулось медленно, в подъезде было холодно, но терпимо, кажется, он начинал привыкать.
Потом из глубины квартала медленно подъехала «скорая помощь».
Дмитрий достал из сумки маленький, но сильный бинокль.
Два человека в белых халатах вылезли из машины и, не обращая внимания на дождь, стояли возле тела.
Один из них курил, стряхивая пепел, на расстоянии так казалось, прямо на труп. Второй что-то записывал в блокнот. Потом из подъезда появился милиционер в форме, толстый, огромный, в бесформенном синем плаще.
Подняв глаза к небу, он снял фуражку и провел ладонью по волосам. Потом, коротко переговорив с медиками, помог им перевалить тело на носилки.
Лица покойника при этом Дмитрию разглядеть не удалось, как он ни старался, но телосложение было подходящим.
Потом милиционер сел в «УАЗик» с мигалкой. А медики, накрыв носилки полиэтиленом, понесли их к своей машине.
Двигались они медленно, даже вяло. Отсюда, издалека, вся вообще сцена казалась вялой и будничной, очень обыкновенной.
Дождь продолжался.




В троллейбусе было сыро и холодно, от дребезжащего окна сквозило. Отопление, видимо, не работало.
Дождь в этой части города перестал или почти перестал, зато появился туман, до того плотный, что даже дома по сторонам улицы были плохо видны.
Впереди все сливалось в сплошную серо-белую массу, из которой навстречу ползущему троллейбусу медленно появлялись голые деревья и, изредка, желтые пятна фар от встречных автомобилей.
Людей в троллейбусе было мало. Две или три пожилые женщины. Или казавшиеся пожилыми.
Толстые, с оплывшими лицами, в тяжелых неудобных пальто, бесформенных сапогах. Губы, густо накрашенные ярко-красной помадой, модной здесь и сейчас, казались окровавленными на бледных лицах. Потом еще двое мужчин в грязной рабочей одежде и молодой парень, сидевший у окна. Кажется, пьяный или обкуренный?
-- Вы не скажете, далеко еще до метро? -- Обратился он к одной из женщин.
-- Пять или шесть остановок. Это будет конечная, мимо не проедете.
Теперь, когда она заговорила, чуть улыбаясь, видно было, что лет ей совсем немного, да и голос был приятный, мягкий.
Дмитрий вздохнул и прошел назад, всмотрелся в мутноватое стекло.
Если какая-то машина и следовала за троллейбусом, то делала это очень умело, он ее не видел.
Настроение было паршивым. От возбуждения, охватившего еще недавно, не осталось и следа. Следовало что-то предпринять.
Следовало перевести неясную тревогу, которая овладевала им все больше и больше, в слова.
Было ли это вообще свойством человеческой натуры или его личным качеством, он не знал. Но ему это помогало. Итак.
Чего это я занервничал? Не так.
Не занервничал, а ИСПУГАН. И хватит об этом.
Но почему?
До сих пор все шло нормально.
Да, они клюнули на меня сразу, на что я, в общем, не рассчитывал.
Следовательно, у них было мое описание, или даже фотография. Описание они могли получить от Сергея, за неделю интенсивных допросов могли его полностью выпотрошить.
Фото? Нет, фото у них нет!
Те люди, у которых есть фото, которые знают, кто я такой, НА САМОМ ДЕЛЕ ЗНАЮТ, не станут ни терять время, ни рисковать, подставляя Григория.
Шлепнут и все, если найдут. И, если заподозрят, что я еще жив, найдут.
Искать будут всерьез.
Хорошо. Допустим.
У них есть описание и за мной идет охота. И что? С самого начала ясно было, что охота. С момента, когда стали мне подсовывать Григория.
Так почему я испуган?
Те парни явились вдвоем, сделав засаду бесполезной. Ну и что?
Если бы противник всегда делал то, что нужно тебе, это было бы слишком уж хорошо.
Они предвидят мои шаги?
Да, правда, предвидят, неудивительно, до сих пор я ничего оригинального не предпринял.
Так, рассуждая с самим собой, он почти успокоился.
Но оставалось еще что-то.
Они охотятся за мной. Но кто они? И зачем я им нужен? Я -- зачем?
И как влип Сергей?
Приехал из Москвы утром двадцать четвертого, уже точно зная три адреса.
На связь выходил двадцать второго. Следовательно, адреса узнал двадцать третьего и сразу решил ехать.
Без всякой подготовки. Торопился? Или дело считал пустяковым? Судя по тому, что случилось дальше, считал пустяковым.
Вообще говоря, адресов могло быть больше. Просто в третьем месте он что-то узнал. Нашел то, что искал.
А что он искал?
Стивенс мне этого не сказал. Почему -- понятно.
Но искал Сергей что-то важное, очень важное. Что-то, из-за чего убивают.
Содрогаясь и скрипя всеми своими железными суставами, троллейбус медленно заползал на путепровод. Внизу в редких разрывах тумана показывались и пропадали какие-то улицы с серыми от дождя одноэтажными домами, какие-то рельсы... Метро должно было, он это помнил, быть где-то здесь.




Станция метро, которая была ему нужна, называлась теперь «Площадь Свободы». Раньше она называлась «Дзержинская».
И что им всем именно Дзержинский так не угодил! Обыкновенный начальник полиции. При этом, грамотный профессионал.
Убийца? А какой революционер не убийца?!
Проспект же Ленина почему-то не переименовали. И памятник -- вот он. Странные люди.
Народу на станции метро было немного, но он все-таки потратил несколько минут, чтобы тщательно провериться.
Два раза сел в поезд, сначала в одном направлении, потом в другом, и оба раза выскочил в самый последний момент.
Примитивно. Но действует.
Соваться в гостиницу, конечно, не следовало. Ни в коем случае.
Но и обойтись без этого было нельзя.
Там, в гостинице, этажом ниже жил Уолтер. Судя по акценту, слабому ,но отчетливому, поляк или чех, а, может, и серб.
Спрашивать Дмитрий не стал.
Все равно парень бы не ответил, а Стивенсу это могло и не понравиться. Точнее говоря -- не могло понравиться.
Уолтер приехал на неделю раньше, выдавал себя за сотрудника организации, способствующей развитию малого бизнеса в Восточной Европе. При этом всем желающим слушать с гордостью сообщал, что бабушка и дедушка у него с Полтавщины.
Часов до двенадцати он что-то делал, с кем-то встречался, может быть, даже способствовал бизнесу, и то же самое делал по вечерам. А с двенадцати до трех днем, и потом с одиннадцати вечера до восьми утра должен был сидеть в номере и ждать, на случай, если Дмитрию понадобится выйти на связь.
Дмитрий осторожно обошел площадь по краю, присматриваясь к гостинице, стоявшим возле нее автомобилям, немногим прохожим, спешившим по той стороне. Ничего подозрительного заметно не было, но идти через главный вход все равно не хотелось.
Вернулся обратно и обошел гостиницу с тыла.
У арки, ведущей во двор гостиницы, рядом с ней яркая уродливая вывеска рекламировала корейские товары (мимолетно он подумал, что корейцы, народ с хорошим вкусом, эту вывеску не потерпели бы), галдели несколько мужиков в заляпанной грязью рабочей одежде. То ли собирались кому-то морду набить, то ли обсуждали вчерашний футбол.
Дмитрий постоял возле них, осматриваясь.
Во дворе, несмотря на дождь, было полно народу, два автокрана поднимали к небу свои стрелы, колесный трактор тихо тарахтел на холостом ходу.
Он прошел внутрь.
Две или три двери, ведущие в гостиницу, были закрыты, возле единственной открытой разгружался небольшой грузовик.
Какие-то продолговатые ящики, картонные коробки с Кока-колой. Удачно.
Дмитрий двинулся в дверь.
-- Вам кого? -- спросила толстая крашеная блондинка, следившая за разгрузкой.
-- Степана Юрьевича, -- твердо сказал Дмитрий, -- Мы договаривались!
-- Подождите! -- громко сказала блондинка через секунду. Но Дмитрий был уже внутри.
В коридорах гостиницы, как и утром, пахло явственно канализацией и слегка гнилью. Было темновато и пусто. Только в холле второго этажа, у лифта, о чем-то тихо разговаривали две женщины. На Дмитрия они внимания не обратили.
Он поднялся на пятый этаж.
Тут было еще темнее. Небольшие мутные окна в торцах коридоров почти не пропускали света. Тихо и ни души.
Здание было, видимо, старинным, только корпус, выходивший на площадь, пристроили позже, коридоров было много и они стыковались под неожиданными углами.
Стараясь не шуметь, он медленно шел по выщербленному паркету.
У нужной двери остановился и осторожно постучал. Ответа не было. Вместо этого дверь поддалась и стала медленно, совершенно бесшумно открываться.
Он быстро оглянулся.
В коридоре было попрежнему пусто.
Плавным движением достал из кобуры пистолет и, положив большой палец на рычажок предохранителя, двинулся вперед.
Номер был точной копией того, который он покинул утром.
Слева -- глухая стена, справа -- двери в ванную и туалет с облупившейся краской, а прямо -- светлым прямоугольником вход в комнату.
Переступив порог, он приостановился, прикрыл за собой дверь, поставил на пол сумку и прислушался.
Все было тихо. Сделал шаг вперед. Потом еще один...
Выстрелить он не успел, но, несмотря на это, пистолет спас ему жизнь.
Человек, ожидавший его в комнате, выбил оружие резким ударом, при этом он вынужден был повернуться к Дмитрию боком, и Дмитрий молниеносным автоматическим движением поймал его шею в захват.
Cцепившись, они катались по полу, круша старую гостиничную мебель, в полном молчании, не тратя дыхания ни на крики, ни на ругательства.
Нападавший был, пожалуй, сильнее Дмитрия, но не настолько, чтобы освободиться от захвата, к тому же, он несомненно проходил боевую подготовку там же, где Дмитрий, поэтому все его приемы Дмитрию удавалось предвидеть.
Намертво вцепившись, не обращая внимания на рывки и удары, он ждал момента, когда появится возможность перехватить руки удобнее. Четко и хладнокровно понимая, несмотря на напряжение, застилавшее глаза кровавой пеленой, что это его единственный шанс. Наконец, когда противник стал освобождать правую руку, видимо, пытаясь достать оружие, перехватил и принялся свертывать мускулистую, напряженную шею.
Шея была очень сильная.
Он тянул изо всех сил, тянул, чувствуя, что его собственные мышцы, растянутые и напряженные до предела, вот-вот порвутся, тянул, полностью сосредоточившись на этом и забыв обо всем на свете.
Потом раздался хруст.
Могучее тело, напрягавшееся под его руками, обмякло.
Две или три секунды он лежал с закрытыми глазами, ни на что не способный, упираясь лбом в чужой загривок, покрытый отвратительным холодным потом.
Потом встал. Разыскал и поднял пистолет. Спустил с предохранителя, прислушался. Все было тихо.
Его шатало, желудок комом стоял где-то возле горла.
Парень был еще жив, но сказать уже ничего не мог. Глаза туманила смертная пелена. Теперь, наконец, Дмитрий смог разглядеть лицо.
Вот оно что! Это был утренний охранник. Отсюда и зажигалка! Он вспомнил нелепое объятие, огромную фигуру в камуфляже, охватившую за талию маленького взъерошенного Григория.
Тошнило невыносимо, но блевать было некогда, надо было работать.
Дмитрий поспешно достал из сумки, она так и стояла у входа в номер, фотоаппарат и пару раз щелкнул умирающего.
Потом быстро обыскал тяжелое, будто резиновое, тело.
Когда доставал из кармана куртки бумажник, она распахнулась и стал виден нож на поясе, отличный десантный тесак.
Другого оружия не было.
Дмитрий швырнул бумажник в сумку вместе с фотоаппаратом, огляделся еще раз.
Чемодан Уолтера, вывалившийся из стенного шкафа, лежал у стены.
Оказывается, они мимоходом покалечили стенной шкаф.
Клетчатое брюхо чемодана, набитое приличными, подходящими бизнесмену вещами, было вывернуто.
Но где же сам Уолтер?
Он заглянул в ванную, потом в туалет. Уолтер лежал лицом вниз, наискось навалившись на унитаз.
По полу растеклась довольно большая лужа темной крови.
На всякий случай Дмитрий попытался нащупать пульс, потом закрыл туалет и выскользнул из номера.
В коридорах было попрежнему пусто.
На счастье его, в гостинице жили и работали невпечатлительные люди.
Выбрался из гостиницы и наискосок, через площадь, поспешил к метро.
Дождь опять усиливался, и площадь совсем опустела.
Ни людей, ни машин. Троллейбусов и автобусов тоже не было.
Ничего, будто город затаился и ждал чего-то.
И было очень тихо, только капли стучали по каменным квадратикам, да возле метро в одном из киосков завывала жалобно какая-то из новых русских певиц.
Уже ступив на скользкие от дождя, лоснящиеся ступени у входа в метро, он оглянулся. Все было спокойно.
Тело еще слегка дрожало от непомерного напряжения. -- Спокойно, -- сказал он себе, -- Еще спокойнее. Ты жив, и на полшага впереди этих ублюдков. Спокойно.
Теперь надо было быстро решить, что делать дальше. Сматывать удочки или нанести ответный удар?
Он еще раздумывал над этим, а ноги уже сами несли его по станции к выходу на противоположной стороне площади.
Кто-то подставил Сергея, кто-то подставил его, кто-то подставил Уолтера и со всем этим надо было разобраться. Во всяком случае, попробовать разобраться.
Выскочив из метро, он пробежал метров сто вниз, по улице вдоль парка, дождь был уже такой, что бегущая фигура не могла привлечь внимания, и принялся ловить машину.
Ехать тут было, к счастью, недалеко. Надо было спешить.
Убитого могли хватиться с минуты на минуту.
Если хватятся -- то, что ему предстояло сделать, станет чрезмерно опасным.
Во дворе девятиэтажного дома, где Дмитрий скоро оказался, было так же пусто.
Голые черные деревья обиженно трясли мокрыми ветвями.
Старые автомобили и рваная железная сетка, отгораживающая остатки детской площадки, продолжали ржаветь.
Приемник под капюшоном был включен, жучок работал исправно, но, кроме придушенного сопения, которое издавал Григорий, слышно ничего не было. Он внимательно оглядел двор, осторожно высунувшись из-за угла дома.
Потом обошел дом со стороны улицы.
Все было спокойно и пусто.
В подъезде еще раз, закрыв на секунду глаза, представил себе расположение комнаты и кухни в квартире.
Достал пистолет. Аккуратно навернул на выступающий ствол длинный, матово поблескивающий глушитель. Потом оттянул затвор и плавно, стараясь не клацнуть, дослал в ствол патрон.
Засунул пистолет за пояс, так, чтобы удобно было вынимать, и достал из сумки миниатюрный гранатомет, длинную тонкую трубку с рукояткой и спусковым крючком.
Двигался он плавно и нарочито медленно. Будь быстр, но не торопись, учил когда-то старый Хен.
Еще раз прислушался, задержав дыхание.
Потом засунул оружие глушителем за пояс, поправил сумку, чтобы не мешала двигаться и, приставив трубку к замочной скважине, спустил курок.
Щелчок вышибного заряда был почти не слышен, но в тот же миг по периметру покоробленной двери возникла тоненькая, яркая, как расплавленный металл, полоса.
Свет специальной гранатки был настолько ярок, что не только ослеплял, но и оглушал, даже через прикрытые веки, на одну - полторы секунды.
В тот же миг Дмитрий сунул гранатомет в карман, вытащил пистолет и, вышибив дверь, рванулся вперед.
Световая гранатка уже почти погасла, но, несмотря на это, резчайший свет ударил его по глазам.
Полуослепленный Дмитрий влетел в комнату.
Чернявый стоял у стены, закрыв глаза рукой, второй, огромный, выпятив живот, громоздился на стуле напротив двери, медленно дрожащими руками поднимая автомат. Дмитрий с размаха ударил его кастетом по темени, хрустнула кость, на всякий случай выбил ногой автомат и, повернувшись к чернявому, направил ствол пистолета ему в живот.
Чернявый уже приходил в себя.
-- Руки за голову! -- рявкнул Дмитрий, -- лицом к стене! -- И сделал шаг назад, увеличивая дистанцию между собой и чернявым.
На долю секунды повисла напряженная тишина.
Парень мог броситься на Дмитрия, тогда пришлось бы его пристрелить и попробовать привести в сознание второго. Судя по хрусту, задача почти безнадежная.
Но он не бросился.
В те полсекунды, когда это решалось, был, видимо, еще оглушен светом.
А позже Дмитрий еще отодвинулся, и расстояние стало явно неподходящим для прыжка.
Парень медленно поднял руки на затылок и отвернулся к окну.
-- Лечь на пол. -- Скомандовал Дмитрий. Потом отыскал глазами Григория. Тот, попрежнему связанный, кучей тряпья лежал у стены.
Не спуская глаз с чернявого, почти на ощупь Дмитрий распутал ему руки. -- Ноги сам развяжешь, ну, давай скорее, шевелись!
Григорий выдрал изо рта кляп и, кашляя, распутывал ноги. Время от времени он перегибался и с хрипом выплевывал комок крови изо рта. -- Бляди, ах бляди, -- бормотал он. -- Бляди е......, суки.
-- Давай, давай, -- повторил Дмитрий, -- быстрее!
Наконец, Григорий встал и, шатнувшись, уперся в стену плечом.
-- Теперь свяжи этого! -- Скомандовал Дмитрий. -- Да не так, дубина, сбоку заходи, от меня не заслоняй. Веревки не хватает?
Он неловко, одной рукой, снял сумку и, не опуская пистолета, покопался в ней. Ничего подходящего не подворачивалось. Потом окинул взглядом комнату.
Пустой, без лампочки, патрон свисал с потолка. Наверху, там, где внутренняя проводка выходила из стены, провода были замотаны старой уродливой изолентой.
-- Ну-ка, Гриша, сними-ка провод! Только сначала проверь выключатель, чтоб не стукнуло. Так, молодец... Теперь вяжи. И подтащи-ка этого болвана к розетке поближе.
-- Зачем это? -- Спросил Григорий.
-- Давай, давай, шевелись. По мнению специалистов, подключение электрического тока к яйцам очень способствует откровенности. Тащи, тащи...
-- Чего это я... -- Вяло попробовал сопротивляться Григорий.
-- По кочану, жить хочешь? -- Прикрикнул Дмитрий. -- Так, молодец. Теперь снимай с него штаны... Шевелись, Гриша, веселее, не будем время терять.
Парень извивался на полу. Дмитрий подошел поближе и с размаху врезал ему ногой по ребрам.
-- Между прочим, Серега... ну, которого вы замочили... Я с ним весь Афган прошел. Понял, сука? -- Он говорил очень тихо, почти равнодушно.
Григорий, наконец-то, сумел стянуть с парня штаны.
Дмитрий с сомнением покачал головой.
-- Теперь возьми его ремень и стяни руки с ногами. И рот заткни...
Нет, пожалуй, погоди, рот пока не надо.
Григорий закончил вязать узлы и встал с колен.
-- Пошли со мной.
Он вышел вместе с Григорием в коридор, как мог аккуратнее закрыл покосившуюся от удара дверь и, нашарив в кармане старую сигаретную пачку, засунул ее между дверью и косяком.
Пока что не откроется.
Потом вернулся в комнату.
-- Ну, слава Богу. Теперь в сторону отойди. Вон туда.-- Дмитрий кивнул в угол.
Его внезапно охватила усталость.
Усталость была не физическая, а какая-то внутренняя, душевная. В один миг все стало как-то безразлично. Он подошел к стулу и наклонился над здоровяком.
Тот был без сознания, дышал хрипло, зрачки резко расширены.
«Перелом теменной кости с повреждением мозговых оболочек, кровотечение из правой, средней мозговой артерии или одной из ее ветвей» -- сказал Дмитрий самому себе. «Кастет тяжеловат оказался, надо было чем-то мягким обернуть.
Ладно, ничего уже не поделаешь.»
Он спустил вялое огромное тело со стула и сел.
-- Поговорим? -- Обратился он к чернявому. -- Тебя как зовут?
Чернявый молчал.
-- Я никого не хочу убивать. Понимаешь?
Григория, стоявшего в углу, душил кашель. Потом он начал блевать. Рвало его желчью. Дмитрия тоже тошнило, густая вонь от сгоревшего светосостава лезла в ноздри.
Он вздохнул.
-- Так или иначе, но ты мне все расскажешь. Захочешь -- добровольно, не захочешь....
Он поднялся со стула. Наклонившись над раненым, обыскал его карманы. Сигареты, зажигалка, запасной магазин к автомату. Ага, бумажник. Бумажник кинул в сумку и подошел к чернявому.
У этого оружия не было. Приемник с направленной антенной (с его помощью искали маячок), бумажник. Сигареты и зажигалка. Сотовый телефон.
Через какие-то полчаса парень, звали его Юрий, уже был готов по этому телефону звонить.
История его была проста, судя по всему, правдива и, к сожалению, не содержала ничего особенно интересного.
С двоюродным братом, Андреем (это ему Дмитрий проломил голову), они были одногодки. Вместе призывались, вместе, в восемьдесят шестом, уже под занавес, попали в Афган.
После Афгана маялись пару-тройку лет, не знали, к чему себя приспособить.
Честно говоря, и делать ничего не хотелось.
Но жить-то надо. Постепенно стали варить дела.
Парни были крепкие, неглупые, с хорошей боевой подготовкой. Крови не боялись.
Занимались, чем придется.
Ездили за шмотками на всеевропейские толчки в Югославию. Это было еще до войны, когда в Белграде и Загребе можно было купить дешевку со всей Европы.
Гоняли подержанные иномарки на продажу сначала из Польши, потом из Германии.
В багажники грузили «сэконд-хэнд», который в Германии и Голландии продавался на килограммы, каналы сбыта были уже обкатаны и на таможне свои люди.
Потом, позже, когда гонять иномарки стало не так выгодно, да и мотаться за границу поднадоело, начали собирать дань с перегонщиков машин. На эти деньги покупали иномарки на Украине, а загоняли их, через знакомого владельца гаража, уже в Москве.
Короче, деньги были.
Правда, большая их часть ухнула вместе со знаменитым МММ.
«Вовремя не успели слинять, от Мавродиевых бумажек избавиться, чутье подвело.»
Как раз тогда они с братом поехали в маленькую приморскую республику, почти никем не признанную и разоренную войной. Отчасти по делу, а больше просто отдохнуть, развеяться. Там, как позже оказалось, на свою голову, познакомились с симпатичным парнем по имени Аслан, ветераном местной войны за независимость, прилично, судя по всему, сумевшим на этой войне пограбить.
Аслан, он имел какое-то отношение к местному МВД, узнав, что у них есть хорошие связи в Москве, предложил маленький, но приятный бизнес. Покупать у него водительские права. Подлинные, с печатями, все как надо, и продавать их в Москве. Навар, правда, был небольшой, долларов пятьдесят на книжечке. Но и работы никакой.
Проехаться с дипломатом от Сочи до Москвы.
В Москве перекупщики эти права брали «на ура». Дешевые и настоящие. И проверить никак нельзя. Ташкентские, говорят, ничем не хуже, но дороже раза в три...
Тут парень прервался и попросил воды.
-- А мне вы, суки, воду давали? -- Зашипел Григорий. Дмитрий выключил магнитофон, миниатюрный магнитофон, на который все это записывалось.
-- Ладно, Гриша, не гони волну...
Чашек в квартире не было. Откуда? Воду пришлось принести в полиэтиленовом пакете, в пакете оказалась маленькая дырочка, из которой вырывалась тоненькая, с иголку, струйка, рассыпающаяся на мелкие капли.
С правами Аслан не подвел. Потом, уже в ноябре, помог пригнать в Украину несколько фур с отличным и очень дешевым виноградом.
Потом все это как-то заглохло. Началась война в Чечне, блокада границы. Вообще, видно было, что коммерция этого парня интересует постольку-поскольку.
-- Видно из чего? -- Прервал его Дмитрий.
-- Ну, вообще, чувствовалось. Были у него какие-то свои цели.
Месяца два назад приехал от него человек, Георгий. Высокий, смуглый, очень сильный. Красавец и бабник каких поискать. С виду человек совершенно восточный но говоривший на правильном русском языке. -- Слишком правильном-- подумав добавил Юрий.
Открыл в городе частное охранное агентство. Братья, через корешей в милиции, помогли зарегистрировать. Вышло это дорого, но Георгий денег не жалел.
Что он там такое особенное собирался охранять, было непонятно.
Но деньги у него явно были....
Братья в эти дела старались не вникать.
Как-то не хотелось....
В прошлую пятницу, утром, Аслан неожиданно заявился к ним домой. Попросил, так он сказал, о пустяке, привезти одного парня симпатичного на беседу.... Отказать братья не решились.
Юрий замолчал.
-- Ну, -- сказал Дмитрий, -- А дальше?
-- Дальше?... Дальше ничего. Ждали парня возле выхода. Парень был крепкий, вроде, но без оружия, да он и не сопротивлялся. На предложение поехать, поговорить, усмехнулся... Сказал что-то такое, ну вроде: «А это мысль.»
Аслан с Георгием ждали с машиной на спуске, возле политехнического. -- Я думал, он скандалить будет. Но, нет. Пересел спокойно.
-- И все?!
-- И все. Вчера Аслан появился опять, попросил привезти на беседу тебя. Ну...
-- А дядя?
-- Что дядя?
-- Дядя Григория, он на кого работал, кто его пришил?
Про дядю Юрий явно слышал первый раз.
-- Ладно! Дальше что?
Дальше было просто. Аслан приказал ждать на спуске, когда машина остановится, действовать быстро, но постараться обойтись без шума. Но, в крайнем случае, разрешил стрелять, место глухое.
АКМ у них был один, взял его Андрей, он в роте был снайпером.
Когда машина проехала мимо, они позвонили Аслану.
Аслан воспринял информацию спокойно, велел ждать. Подъехал минут через десять на черной BMW. Номера местные. Посадил их в машину и медленно двинулся в сторону центра. Следил за приборами. Эти -- пеленгаторы, ну, ты знаешь...Потом высадил их возле кафе. Приказал сидеть, никуда не отлучаться.
А через полчаса вернулся и подвез к этому дому.
Приказал поговорить с Григорием.
-- А вы все время брали под козырек и говорили: «Есть». Боялись вы его так сильно, что ли? -- Парень молчал. -- Боялись, спрашиваю?
-- Ну, да... боялись. -- Неохотно сказал Юрий.
-- Ладно. Звони ему. Скажи, я ворвался в квартиру, Андрея тяжело ранил. Тебя ранил в бедро, но ты меня оглушил, успел. Я без сознания, дыхание нормальное. Андрей хрипит. Ранение в голову. У тебя жгут на бедре. Спроси, что делать...
Понял?
Да постарайся это нервно так, с надрывом, мол, не собираюсь я тут подыхать от кровотечения. Мол, «скорую» вызову. Мне вышка не светит...
Понял?
Юрий не отвечал. Дмитрий встал со стула и прошелся по комнате.
-- Ну, подумай сам, ты мне все рассказал? Рассказал. Теперь обратной дороги нет. Или я этого Аслана прикончу, или он тебя. Шпионаж. Это не игрушки! Ему свидетели не нужны.
-- А тебе?
-- А мне ты, может быть, еще пригодишься. Ладно. Подумай. Даю тебе пять минут. Верить, не верить, дело твое. Если не позвонишь, точно пристрелю.
Хотя бы, чтоб он, Аслан этот, не знал, что именно ты мне разболтал. Да и вообще, если мне линять придется, а Аслан на меня охотиться будет, мне тебя ему в помощь оставлять смысла нет. Понимаешь?
Дмитрий демонстративно достал из-за пояса пистолет и вертел его, засунув палец в предохранительную скобу. Вторую руку повернул так, чтобы Юрию были видны часы.
-- Вот. В двадцать пять минут буду стрелять! Решайся!
Юрий думал недолго.
-- Ладно, хер с ним, руки развяжите...
Дмитрий качнул пистолетом в сторону Григория. -- Развяжи. -- Он оттащил стул в угол, уселся на нем, и, немного повозившись, соединил оба сотовых телефона и магнитофон в единую сеть длинным, очень тонким проводом.
Потом подозвал Григория.
-- На, отдай ему. И молчи, ни звука.
Голос у Аслана был тихий, очень спокойный, чувствовался характерный кавказский акцент, но очень слабый. Скорее, даже не акцент, а интонация.
Выслушав длинные, сбивчивые и достаточно панические объяснения Юрия, он скомандовал.
-- Андрея устрой на полу, голову набок, на случай, если будет рвать. Сам лежи спокойно, не дергайся. Следи, чтобы этот... не очнулся. А то наделает делов. Пистолетик у него забрал?
-- Да, конечно...
-- Ну, жди, я приеду через десять минут.



Он действительно приехал через десять минут.
Сразу же после разговора Дмитрий вышел в подъезд и закрепил на входной двери миниатюрный датчик. Но это не потребовалось. Черная BMW въехала прямо во двор и Аслан уверенным шагом двинулся к подъезду.
Среднего роста. Симпатичный, но НЕЗАМЕТНЫЙ. Такой может смешаться с любой толпой.
-- Ляг лучше на пол. -- Сказал Дмитрий Грише и вышел в коридор, держа пистолет с глушителем в расслабленной кисти правой руки. Дальнейшее произошло менее, чем за секунду.
Дверь распахнулась и Аслан оказался в коридоре. В правой руке у него был автомат «Миниузи». Дмитрий, молча и не раздумывая, мгновенно выстрелил, в середину правого плеча, как его учили.
То, что случилось дальше....
Дмитрий слышал о таких вещах, даже видел, но только в кино. В учебных фильмах. Сам бы он так сделать не смог.
Аслан выпустил маленький пистолет-автомат из раненной руки и сразу же, почти незаметным для глаз движением левой подхватил его.
Также не раздумывая, мгновенно, что и оказалось спасительным, Дмитрий выстрелил ему в лоб.
Аслан успел еще нажать на курок. Очередь тяжелых пуль ушла в угол между полом и стеной, одна из них с визгом отрикошетила в кухонное окно.
Посыпались осколки стекла.
Потом ноги его подломились и он медленно, заваливаясь набок, опустился на пол в коридоре.
О, дьявол, вот это неудача....
Но времени терять было нельзя.
Дмитрий обыскал труп, поспешно швыряя в сумку все, что было в карманах. Кольцо с ключами задержал в руке. Бросил сверху «Узон» и закрыл сумку. Вернулся в комнату и поднял пистолет.
Юрий смотрел на него расширенными глазами...
Ах ты, господи. Да что же тут поделаешь?!
Пуля вошла ему точно между глаз...
Потом содрал с Андрея плащ и набросил его на плечи. Подхватил с пола шляпу, тоже его, наверное, нахлобучил себе на затылок. Выстрелил Андрею в голову. Огромное тело коротко дернулось, и по полу разлетелись куски кости вместе с кровью и мозгом.
Поднял глаза на Григория, оцепеневшего от страха.
Вперед, Гриша, бегом, жить хочешь?
Они выскочили в подъезд и скатились с лестницы.
В подъезде было тихо.
Ну, что уж они тут, ну, не глухие же. Выйти боятся, но кто-то же позвонит в милицию...
-- Куда? -- Дмитрий удержал Гришу за рукав. -- В машину, дубина.
Второй или третий ключ подошел к дверце, Дмитрий толкнул Григория в машину и сел сам. Мотор был мощный и машина взяла с места очень резко.
Григорий смотрел в окно.
-- А меня? -- Сказал, наконец, он.
-- Что, тебя?
-- Меня когда пристрелишь?
-- Надо бы было. Да жалко мне тебя, дурака.
-- А дядю Борю, правда, пришили?
-- Из окна выбросили, труп я своими глазами видел.
Григорий пару минут молчал.
-- Куда ты меня везешь?
-- К тебе домой. Куда же? Хватай жену с детьми и сматывайся. Есть где спрятаться? -- Григорий молчал. -- Я спрашиваю, спрятаться сумеешь?!
-- Я...
-- Ты, ты. Ты слушай, Григорий, ты совсем, что ли, дебил? Ты понимаешь, что я тебя от смерти спас? Понимаешь? Ты понимаешь, что этим людям свидетели не нужны?
-- А тебе?
-- Мне тоже. Но сегодня ты будешь молчать. А завтра я буду далеко. И возвращаться не собираюсь... А они непременно вернутся. У них тут дела какие-то. Денег кучу вложили. Понял?
-- Завтра, значит, я молчать не должен?
-- Жить захочешь, до самой смерти промолчишь. Собственно, оно и так и так для тебя одинаково, болтать начнешь, помрешь скоро.
Довольно долго они молчали. Дмитрий гнал машину по знакомым улицам, стараясь не нарушать правил и вообще ничем не выдавать, что очень торопится. Потом Григорий сказал.
-- Сейчас направо.
-- Ты ж говорил возле базара живешь.
-- Ага, но ехать удобнее по Башмачной.
-- Еще далеко?
-- Прилично. Там через базар лучше не ехать, объехать Энгельса.
-- Тогда слушай, пока... Я к тебе заходить не буду. Мне светиться ни к чему. Тебе, кстати, тоже лучше не мельтешить. На сборы вам даю полчаса. Потом меня подвезешь, куда надо, и высадишь. И дальше свободен, как фанера над Парижем. Машину дарю.
Куда ты слиняешь, я не спрашиваю. Знать не хочу. Но лучше в Россию. Еще лучше в Прибалтику. Или там Казахстан.
На этой машине лучше не катайся долго. Максимум завтра утром где-то бросишь. Лучше в Москве. Оттуда дорога во все стороны. Продать не пробуй, лучше...
-- Погоди. А моя «Волжанка», дом... А жить на что?
-- А голова, голова тебе нужна? Дубина! Жить хочешь?! Руки есть, ноги, на хлеб заработаешь.... Вот блядь!
Впереди идущий самосвал въехал правым колесом в здоровенную лужу и обдал ветровое стекло перед Дмитрием грязью пополам с водой. Он притормозил.
-- Значит, так. Про «Волжанку» забудь. Ее уже, наверное, милиция ищет. Или нашла. А дом... Ну, родителям там позвони, теще. Кстати, пусть они в милицию заявят. Что вы, значит, пропали. Возможно, тогда машину отдадут...
-- А я думал, к теще...
-- Дубина, там в первую очередь будут искать...
-- Она же в деревне живет.
-- Тем более! Тем более, что в деревне!
Дождь почти перестал, но над городом ползли черно-синие рыхлые облака. Небо было серым, тяжелым и до того низким, что казалось потолком огромной пещеры, в которую они постепенно въезжали.
-- Тут повернуть? -- Спросил Дмитрий.
Григорий не ответил, смотрел прямо перед собой остановившимся взглядом. Видно, осознавал постепенно масштабы происшедшей с ним беды. Вчера еще, что там вчера, сегодня с утра, он был нормальным человеком, имеющим семью, постоянный, пусть не ахти какой, законный доход, (но кто теперь не нарушает законов, разве что депутаты, и то потому только, что сами их пишут), да в конце-то концов, Родину, какие-никакие, а город и страну, в которой родился, вырос, все и всех знал.
Теперь, всего несколько часов спустя, он становился бездомным беженцем, лицом без гражданства, беспомощной игрушкой в руках безликих и беспощадных сил.
Дмитрий вспомнил себя на его месте и толкнул посильнее.
Успеет еще...
И, вообще, есть вещи, о которых лучше не задумываться.
-- А, что?! -- Вскинулся Григорий.
-- Я говорю, повернуть?
-- Можно и тут.
Дмитрию тоже было тошно, отвратительно, даже во рту гадкий привкус, словно в дерьме искупался.
Убивать ему приходилось и раньше, но убивать в бою.
Не ДОБИВАТЬ...
Да и четверых за полтора часа... Все-таки это было слишком.
«Стоп, стоп...» -- одернул он себя, -- «для переживаний время еще будет. Если доживу. И хорошо бы дожить, а для этого надо быть поосторожнее».
Он съехал на обочину. Проверился, на всякий случай.
Потом засучил рукав и набрал нужную комбинацию на часах.
Маячка на машине не было.
И то хорошо.
Но с места не тронулся.
Хорошо бы дожить... Ага... Поосторожнее значит надо быть!
Оглядел улицу в поисках телефона-автомата. Вон, есть, вполне удобный, и принялся рыться в сумке.
Григорий все так же тупо смотрел в окно.
Дмитрий его снова толкнул.
-- Пошли, Гриша, жене позвонишь.
-- Зачем? Тут же рядом и...
До него стало доходить.
-- А если, если там кто-то? Тогда...
-- Тогда посмотрим. Вот! -- Дмитрий сунул ему в руки маленькую плоскую коробочку на длинном тонком шнуре.
Вот так вот прижмешь к телефонной трубке, а ухо рядом примостишь, понял? А магнитофон в карман. Я отсюда буду следить.
Вопросов дурных не задавай. Спроси разве, так, мимоходом, как у нее дела, все ли в порядке. О себе скажи, что задерживаешься, задерживаюсь, мол, часов в девять домой приеду. Понял? Повтори!
Григорий повторил.
Да, еще, могут... То есть жена твоя может сказать, чтобы ты минутку у телефона подождал... Так ты не жди! Ни в коем случае! Сразу так, быстро: «Ну тогда я тебе позже перезвоню.» И сразу вешай трубку. И бегом в машину. Понял? Повтори!
Григорий повторил. Но мысли его были далеко...
-- Ну что ты сидишь, как изнасилованная школьница!!! -- Заорал Дмитрий. -- Ну! Ты ж мужчина! В руки себя возьми! Ты понимаешь, дубина, если что-то сейчас напортачишь, я плюну и уеду. И тогда уж тебе точно копец! И жене твоей и детям! Понимаешь?
Григорий кажется приходил в себя...
-- Понимаю. Все сделаю, как надо. Только ты меня не бросай...
-- Не брошу. -- Дмитрий посмотрел на него с сомнением. -- Ну-ка, повтори еще раз все, что я тебе сказал! И главное -- у телефона не задерживайся.




Когда Григорий вернулся, Дмитрий сразу же, не дожидаясь даже, пока он закроет дверцу, тронулся с места.
Черт их знает, какая «у них» аппаратура, могли и определить местонахождение телефона. а тут недалеко.
Налево, вверх, еще раз налево, теперь направо... Он хотел свернуть налево, но вспомнил, что там одностороннее движение, проехал вперед и, сделав еще пару поворотов, остановился.
Вот, тут спокойно.
Включил магнитофон.
Слышно было очень ясно... Не только Гришино сопение, но и звуки на улице, «И тут я ей...» внятно сказала проходящая мимо женщина.
Короткие гудки, раз, два, три, четыре...
-- Алле, -- приятный женский голос -- Это ты, откуда ты звонишь? -- И в трубке, на пределе слышимости, да и то не человеческого уха пределе, а спецмагнитофона, какой-то шум подозрительный, вроде слова.
Дослушав до конца, Дмитрий спросил.
-- Она у тебя всегда так разговаривает, или нервничает?
-- Нервничает. И у телефона сказала подождать... Как ты говорил...
На Григория жалко было смотреть.
-- Да, дела...
Все-таки Дмитрий еще немного повозился со своим шпионским оборудованием и выделил из шума слово, сказанное явно мужским голосом. Голосом взрослого мужчины. Даже два слова -- «Пусть он...».
Дела.
Дмитрий откинулся на спинку сидения, глядя прямо перед собой.
Внезапно, без всякого предупреждения и раскачки, снова пошел сильный дождь. Дворники быстро заерзали по стеклу. Из водостоков красивого, но запущенного особняка на другой стороне улицы лилось ручьями.
Следовало!
Следовало что-то выбрать. Но и выбирать было не из чего. Следовало пристрелить Григория и сматываться. Но пристрелить его Дмитрий не мог. Рука не поднималась. Вариантов, стало быть, оставалось два. Связать и бросить на произвол судьбы. Не так даже. Связать и оставить где-нибудь, где не скоро найдут. Потом, уже из-за границы можно позвонить в милицию. Его развяжут. Может быть, и женщину с детьми освободят. Может быть.
Сомнительно, конечно. Пока что, пока как... пока милиция почешется.
Аслановы подчиненные, когда узнают о его гибели, времени терять не будут.
-- Что мне делать? -- Спросил Григорий. И повторил. -- Что делать?
-- Помолчи. Дай подумать...
Больше Дмитрий внимания на него не обращал.
Рассуждал напряженно.
Справлюсь я с ними?
Сколько их, в принципе, может быть?
Сколько их может быть после того, как он убил и Аслана, и Георгия?
Немного.
Иначе Аслан бы один не поехал, взял бы с собой кого-нибудь.
Торопился?
Ну, не так уж он торопился, чтобы ехать одному.
Даже чисто технически, вытащить из квартиры и загрузить в машину четыре тела... Хотя, вполне возможно, тех двоих он собирался пристрелить. Ладно, но меня-то с Григорием желательно было забрать для допроса. Хотя бы меня одного. Я бы на его месте постарался забрать. И он тоже собирался, поэтому и подъехал прямо к подъезду.
Что само по себе порождало многочисленные проблемы. Потом, когда уже найдут трупы, начнется расследование, пришлось бы избавляться от машины.
Короче. Он приехал один. Людей, чтобы взять с собой, у него не было.
Не так.
Не было надежных. Профессионалов.
Люди были и есть.
Какие-нибудь сотрудники частного охранного бюро. Здоровые парни без комплексов.
Стеречь женщину с детьми большого ума не надо.
Ладно. Попробуем сделать.
-- Что мне делать? -- Повторил Григорий еще раз. И повторил. -- Что делать? Может, мне одному слинять? Может от жены отвяжутся тогда?
-- Ну да, живых свидетелей оставлять... -- Хмыкнул Дмитрий.
Григорий сник. -- Ладно. Не вешай нос -- проскочим. Пока что надо темноты дождаться. И поесть тоже не помешает.
Проехав немного вперед, он обнаружил кафе в полуподвале старинного пятиэтажного дома. Есть не хотелось, но он заставил себя доесть все до конца и даже добился, чтобы Григорий, вяло ковырявшийся вилкой в тарелке, тоже поел.
Потом, проехав еще полсотни метров по той же улице, добрался до продовольственного магазина. Выглядел магазин, как и все, ну почти все тут, на Украине, запущенным, но, по крайней мере, тут была колбаса трех сортов, сгущенное молоко и «пепси», хлеб, за хлебом небольшая очередь.
На всякий случай, он купил еще бутылку фантастически дешевого молдавского коньяка, отличного вкуса и аромата (это он помнил еще с той, как он сам про себя называл, прошлой жизни), а на остановке трамвая, у пожилой женщины, героически мокнущей под дождем, целый пакет корейской острой моркови.
Рядом еще одна бабка продавала яблоки.
Он купил и яблок, и еще в киоске консервированную польскую ветчину, апельсиновый сок и пару шоколадок. Все же дети.
Потом купил еще и газет и, побросав все это на заднее сидение машины, завернул в узкую тихую улицу на спуске.
Оставалось ждать.
Дмитрий попытался листать газеты.
Коммунисты хотели чего-то, националисты еще чего-то, либералы опять-таки чего-то своего. Правительство собиралось вот-вот, или еще раньше, подготовить программу экономической стабилизации.
Так и будут грызться и воровать, пока народ весь повымрет. -- А, ладно, -- сказал он себе и откинулся на подголовник, -- меня это все не касается. Мне бы только ноги унести. Да порезвее. И провалитесь вы тут все... Провалитесь!!!
Но на самом деле он не мог успокоиться.
Все таки это была родина, его родина, какая ни есть и в дерьме по самые брови, но родина, ничего не поделаешь.
Ноги уносить...
Он вспомнил парня, мгновенно перехватившего «узи» левой рукой, и липкий холодный страх накатил откуда-то со стороны живота. Опоздай я выстрелить!
Ну, ладно. Бояться уже поздно. Или еще рано?
Но в этом всем была и хорошая сторона.
Тут, в СНГ, профессиональным разведчикам взяться особенно неоткуда.
Или ПГУ, или ГРУ. В одной из этих контор Аслан служил. Достаточно долго, не так он был молод. Значит, фотография и досье на него с большой вероятностью есть в картотеке управления.
И, в любом случае ясно, замешана та самая южная республика.
Все-таки, кто нас подставил?
Он швырнул газеты на заднее сидение и закрыл глаза.
Будем отдыхать!




Его жизнью, жизнью Дмитрия Ахметовича Дюняшева, так его звали когда-то, управляли случайности.
Управляли всегда, с самого рождения, и даже раньше, но задумываться об этом он стал только в девяностом году.
Собственно говоря, задумываться он стал только тогда, когда думать было уже слишком поздно.
Его отец, Ахмет Дюняшев, татарин из Судака, полковым разведчиком прошел всю войну, пережил два ранения, гибель многих и многих товарищей, но, несмотря ни на что, закончил войну в сорок пятом, в венгерском городе Будапеште, не только живым, но и относительно здоровым человеком.
Это была первая случайность, редкая и счастливая, без которой вся дальнейшая жизнь его сына, скорее всего, просто не состоялась бы.
После войны, вернувшись на родину в Крым, он был неожиданно арестован. Почти полгода его допрашивали, пытаясь добиться признания в том, что он в годы войны был завербован немецкой разведкой, а, когда это не удалось, сослали на спецпоселение, в Казахстан.
Но выжить Ахмет сумел и там.
Вторая случайность.
Там же он встретил красивую и образованную молодую женщину, Разыю, работавшую до ссылки учительницей. Муж Разыи был убит в сорок четвертом году, то ли немцами, то ли партизанами.
Даже для Дмитрия это так и осталось загадкой, в зависимости от настроения и обстоятельств мать говорила то так, то этак, а до эпохи гласности и перестройки не дожила.
Ребенок Разыи от первого брака умер в эшелоне, по дороге в Казахстан.
Они поженились и дожили даже до пятьдесят шестого года, когда Ахмету, как герою войны, удалось добиться не только реабилитации ( в то время из крымских татар реабилитировали еще немногих), но и, едва ли не единственному из спецкомендатуры, разрешения вернуться на Украину.
В Крым его, правда, не пустили.
Но на Украине, в большом и сытом городе, недалеко от границы с Россией, тогда еще проходившей только по карте, обосноваться удалось.
Двое детей, родившихся у Разыи и Ахмета, умерли в Казахстане. Третий, названный в честь фронтового друга, погибшего на Днепре, и родившийся уже на Украине, выжил.
На этом, к сожалению, лимит счастливых случайностей, отпущенных Дюняшеву судьбой, был исчерпан, но сам он об этом еще не знал, и вообще о жизни не задумывался.
Жил, как все.
Учился. Учеба его не особенно интересовала, но так как мать, опять работавшая учительницей, его постоянно контролировала, учился хорошо.
Много занимался спортом.
В десятом классе влюбился в девушку Олю из параллельного класса. Беленькую, тонкую и нежную, которую хотелось все время носить на руках.
Вместе с ней поступил в мединститут, к которому, честно говоря, не имел особенной склонности.
Поступил легко, потому что имел уже разряды по трем видам спорта.
Спортсмены институту всегда нужны.
Учился тоже без особенного напряжения.
Мама, спасибо ей, приучила к систематической работе, да и как спортсмен имел льготы.
Все поломалось на четвертом курсе.
Вначале умер отец.
Четыре года фронта, ранения, спецпоселение, пытки в НКВД -- все-таки для одного человеческого сердца этого оказалось многовато.
Потом, почти сразу же, от редкой болезни крови (в прежние времена сказали бы, что от горя, но в наши дни умирать от горя не принято) -- мать.
Потом, через месяц после смерти матери, Оля, с которой они вот-вот собирались пожениться, попала под машину, и через два дня, не приходя в сознание, умерла в больнице.
Внезапно Дмитрий остался совершенно одиноким, буквально один на всем белом свете. Многочисленные до сорок первого года родственники отца и матери все до одного погибли: в войну, после войны, в эшелонах, лагерях, спецпоселениях.
Может быть, впрочем, кто-то из них ушел с немцами и впоследствии таким образом уцелел, но родители Дмитрия ничего об этом не знали.
Точнее говоря, боялись что-то узнать.
Жизнь, казавшаяся такой ясной и счастливой, внезапно потрескалась и осыпалась, как разбитое камнем стекло.
Дмитрий, не зная, куда себя деть, лежал на диване в маленькой спальне, комнате, которую выделили ему родители при переезде из коммуналки, и курил болгарские сигареты.
Не было сил ничего делать, ни о чем думать.
Кроме всего прочего, он завалил кучу экзаменов и должен был вот-вот вылететь из института.
К тому же и жить стало не на что.
Тогда-то один из преподавателей военной кафедры института, сам наполовину татарин, уже в силу этого благоволивший к Дмитрию, уговорил его перейти на военно-медицинский факультет и помог пересдать хвосты.
В результате, осенью семьдесят восьмого года, Дмитрий стал слушателем факультета в городе на Волге, готовившего врачей для воздушно-десантных войск.
Потом, уже в девяностом, обдумывая свою нескладную жизнь, Дмитрий решил, что это была еще одна несчастная случайность того несчастного года.
Последняя и решающая.
Так вот и оказалось, что Дюняшев, который в армии был человеком совершенно случайным, сам о себе это понимал и умело скрывал, стал к 1988 году капитаном медицинской службы, начальником медицинского пункта в полку ВДВ.
Офицером он считался, как ни странно, неплохим, дисциплинированным и непьющим. К тому же, был ценим начальством как отличный спортсмен.
Вообще-то непьющих в армии не любят, считают «себе на уме», проще говоря, чужаками. Но Дмитрия считали поведенным на спорте и, как такового, терпели.
Еще во время учебы в приволжском городе он женился на студентке того же мединститута, толстой, добродушной и мягкой, с которой жить было, может, и не особенно как-то счастливо, но просто и легко.
Была также дочка, которую Дмитрий очень любил.
Жизнь более или менее наладилась.
До пенсии было далеко, пятнадцать лет, но... зима -- лето, зима -- лето... оглянуться не успеешь.
Особенной работы для врача в полку не было. Солдаты отборных войск болеют редко, разве что травмы.
Дмитрий, имея кучу свободного времени, которое вынужден был просиживать на службе, уходить вовремя домой в армии было не принято, да и делать ему дома было особенно нечего, увлекся медициной, много читал, учил английский язык.
Само собой разумеется, от сослуживцев такие странные увлечения он тщательно скрывал.
Самым ярким проявлением того, что военная служба являлась для Дмитрия занятием чуждым, было, пожалуй, его отношение к карьере.
Дмитрий вовсе не мечтал не только о маршальском жезле, но даже о погонах подполковника.
В отличие от многих других офицеров полка, не мечтал он и о том, чтобы попасть в Афганистан, где можно было, конечно, сделать карьеру, но можно было ведь и расстаться с головой.
Пока что избегать войны удавалось.
Выручали обычно спортивные достижения.
Дюняшев был призером первенства вооруженных сил по мотокроссу и очень надеялся на медаль на приближавшемся первенстве РСФСР.
А тогда... О, тогда посмотрим, не так много в армии призеров Всероссийских соревнований.
Итак, стояло лето восемьдесят восьмого года, страна на всех парах неслась по бурным волнам перестройки, война в Афганистане, на которой Дюняшев, к счастью, побывать не успел, еще продолжалась, но, вроде бы, приближалась к концу.
В полку полно было офицеров с новенькими орденами.
За что они даны, рассказывали неохотно, времена полной гласности тогда еще не наступили, но иногда все-таки, в курилке, можно было услышать о фанатичных пулеметчиках в чалмах, стрелявших до последнего вздоха.
Об Афганских батальонах, переходивших на сторону врага, норовя прихватить с собой военных советников.
Об ущельях, где под каждым камнем таилась смерть.
О подорвавшихся на минах танках, сгоревших бензовозах и пленных, буквально разрезанных на куски.
Еще менее охотно, но иногда все-таки, особенно по пьянке, рассказывали и о сожженных селениях, о пытках и убийствах... О зверствах контрразведки -- и афганской, и своей.
Короче говоря, обо всем том, о чем Дмитрий догадывался с самого начала.
Когда-то, когда он подрос уже, но еще учился в школе, отец много рассказывал ему о войне. Рассказывал правду. Видно то, чего он насмотрелся за четыре года, требовало выхода. Жену он берег. А больше никому не доверял. Ни единому человеку на земле. Жизнь научила.
Потом, уже в восьмидесятом, когда он стажировался в госпитале, пациентом у него был полковник Осипенко, умный, начитанный офицер, Герой Советского Союза еще с сорок четвертого года, преподаватель танкового училища.
Как это часто бывает между врачом и пациентом, отношения у них установились самые доверительные.
-- Война будет длинной и кровавой! -- говорил Осипенко. --Это у нас как обычно х...ю пропагандистскую несут. «Ограниченный контингент, да по просьбе законного правительства.» Какое там к матери законное правительство! Ты ж в Средней Азии бывал? У нас в Узбекистане есть какое-нибудь законное правительство? Те же баи...
Но мы их, конечно, задавим. Опыт есть. В Средней Азии басмачей задавили. А ведь тогда военной техники, считай, не было. У них кони и винтовки, и у наших то же самое.
-- Так нам же местное население помогало.
-- Это ты романов начитался. Тамошнее местное население и сейчас русских резать пойдет, только оружие раздай!
Конечно, Дмитрий не был каким-нибудь пацифистом или идейным противником войны. Воспитанный в советской школе он, честно говоря, считал пацифизм бранным словом. А насчет идей придерживался того мнения, что лучше их не иметь, для здоровья полезнее.
Но участвовать «во всем этом» не хотел, инстинктивно брезговал.
Так оно все и шло, когда в полк неожиданно поступила директива генштаба.
«Подготовить отряд численностью в две роты для проведения специальной операции в гористой местности. В отряд отобрать наиболее подготовленных и надежных.»
В эти-то, надежные, Дмитрий и угодил.
Как ни старался увильнуть от высокой чести выполнять специальное задание.
Против приказа не попрешь!
Не смог помочь даже начальник ракетных войск и артиллерии округа, к которому Дмитрий специально ездил.
Начальник был родом из Ижевска, сам бывший кроссмен и ярый болельщик мотокросса, Дюняшева хорошо знал, принял по-дружески и насчет того, что надо готовиться к первенству, выслушал сочувственно. Но...
-- Сделаю, что смогу, но ничего не обещаю, -- сказал генерал. -- Тут некоторые обстоятельства...
Отряд сформировали очень быстро, причем, к полку специально для этого прикомандировали почти полсотни офицеров и сержантов более или менее восточной внешности, знающих среднеазиатские языки.
Командиром был назначен майор Фаридов.
Сопоставив эти факты, Дюняшев в первый раз в жизни пожалел, что его угораздило родиться татарином.
После нескольких ночных учений, с высадкой из вертолетов, отряд перевели в Среднеазиатский округ. Там подготовка пошла интенсивнее. Было несколько переломов, а один лейтенант во время ночного прыжка с парашютом свернул себе шею. Врачу работы хватало.
Майор Юрий Тимурович Фаридов, этнический узбек, любимым ругательством которого было: «У, ты, морда нерусская!», учил узбекский, почти уже забытый, и заставлял Дмитрия заниматься вместе с собой.
К потерям он отнесся совершенно хладнокровно. «Война есть война!»
Сам он в Афганистане уже побывал, участвовал в нескольких секретных операциях.
Вообще, Фаридов был лихой вояка. Радости по поводу полученного задания он не проявлял, но и особого беспокойства не испытывал.
Дмитрию ситуация нравилась все меньше и меньше, хоть и казалось, что меньше уже некуда!
Как ни странно, но первый рейд в Афганистан прошел без потерь и почти без происшествий.
Их привезли в Кабул на самолете, потом высадили с вертолетов ночью, в районе пакистанской границы, и дали возможность разгромить из засады довольно большой отряд моджахеддинов.
После этого сразу же отправили обратно в Ташкент. В отряде был только один раненый, и тот легко. Руководил операцией молодой полковник, удивительно похожий на шпиона, какими их изображают в американских боевиках. Кажется, он был действительно из КГБ.
Видимо, КГБ -- это и были те таинственные «обстоятельства», о которых говорил генерал.
В Ташкенте всем, хоть чем-нибудь отличившимся, дали по медали.
После этого даже Фаридов увял.
Видно было, как ему не по себе.
Отряд после рейда был изолирован от внешнего мира, из гарнизона не выпускали не только солдат, но и офицеров. Письма приказали сдавать особисту на просмотр.
За бутылкой спирта, медицинский спирт по случаю военных действий выдали щедро, Фаридов разговорился.
--Мой батя всю войну прошел! Он мне всегда говорил: «Что необычно, то хреново. На фронте так!»
--Но зачем это все? Для чего? -- Это спросил Даминов, начальник штаба. (Пили втроем: командир, начштаба и врач.)
Фаридов долго не отвечал. Разлил поровну остатки спирта.
Лед из холодильника, воду и раствор глюкозы каждый добавлял себе по вкусу. Дмитрий побольше, остальные поменьше.
-- Так овчарку на волка притравливают. Поймают волка, стреножат и спускают собак. Они, конечно, трусят сначала. Но потом смелеют. Волка загрызут и думают: «Все волки слабые!» Да! На самом деле это не так, соображаешь?!
Через три недели процедура повторилась. На этот раз они, без проблем и потерь, разгромили два каравана с оружием, продвигавшиеся в сторону Герата.
Солдаты хвастались друг перед другом мелкими трофеями, часами, фляжками, отличными ножами. Опять была раздача медалей. Полковник находился с отрядом почти постоянно. Он шутил, посмеивался простецки, травил анекдоты с картинками, обучал всех желающих приемам карате.
Особенно близко сошелся с полковником Сергей Иванов. По паспорту мариец, но выросший во Владивостоке, он прибыл в полк недавно, свеженьким лейтенантом после Рязанского училища.
В полку Иванова не любили.
Почему, никто толком объяснить не мог.
Может быть, чувствовали, что гомик.
Хоть обнаружилось это намного позже.
С ГБистом он, наоборот, подружился -- водой не разольешь.
Потом, вспоминая, Дмитрий пришел к выводу, что связывало их что-то большее, чем дружба...
После третьего рейда, в точности напоминавшего первый (высадка с вертолетов, засада, отлично спланированный ночной бой против отряда моджахедов, двое легко раненых и пригоршня медалей), война стала нравиться почти всем.
Потом всех, не только офицеров, но и солдат, отпустили в двухнедельный отпуск.
«Может быть, это пропагандистский трюк какой-нибудь» -- думал с надеждой Дмитрий, -- «теперь у всех будут брать интервью, встречи с пионерами устраивать, мол, Афганистан -- это не страшно!»
Поверить в это было заманчиво, но сам же он в глубине души в это не верил.
Из нескольких мимолетных разговоров и впечатлений от недолгого пребывания в Кабуле он пришел к выводу, что война проиграна. Советские войска постепенно выводились из Афганистана. И в то же время на их отряд, это было ясно даже ему, да и Фаридов так говорил, работали огромные силы разведки и прочего боевого обеспечения.
Операция была, несомненно, очень серьезной. Но в чем она состояла?..
Задумавшись, он едва не пропустил момент, когда стало темнеть.
-- Ты вот что, Григорий, ну-ка расскажи мне, как дом выглядит?
-- Какой?
-- В котором живешь, дубина!




Ехал он медленно, фар не зажигал.
Улица была темной и совершенно пустой. Ни фонарей, ни прохожих. В старинных каменных домах, добротного «купеческого» стиля, не горело ни одно окно.
В выбоинах асфальта стояла темная тяжелая вода.
Неуверенно, мелкими белыми пятнышками с неба двинулся снег.
Доехав до угла, Дмитрий остановился.
-- Ну, теперь куда?
Григорий горбился на соседнем сидении, как нахохлившаяся зимняя ворона.
-- Туда вон, дальше, налево, между домами, где рельсы.
Налево была улица с трамвайными рельсами, блестевшими в свете одинокого фонаря, и за ней базар, огромное и темное пространство, наполненное лотками, павильонами, навесами, угадывавшимися во мраке.
Всюду валялся мусор, какие-то смятые картонки, ящики, бумажки.
У распахнутых ворот базара из этого мусора был сложен большой дымный костер, но людей не было видно и возле него.
Да... Пейзаж!
Дмитрий вздохнул и тронулся с места.
Ехать он старался по трамвайным путям, вдоль которых были уложены бетонные плиты. Улица с обеих сторон от путей представляла собой сплошную глубокую лужу, над ровной поверхностью грязной воды торчали островки размокшего мусора.
Слева, окруженная стоявшими в несколько рядов ларьками, горела красная буква М. Возле нее пожилая женщина в сером халате, одетом прямо на пальто, сгребала мусор. Дальше сверкали прожекторы на платной автостоянке.
Он проехал метров триста вдоль базара и свернул в одну из поперечных улиц, развернулся, стал возле тротуара.
Окна тут, правда, горели кое-где, но прохожих по прежнему не было.
Снег постепенно усиливался. Мелкие белые пятнышки метались по ветру.
Мотор тихо гудел, из решетки кондиционера плотной струей вытекал приятный теплый воздух. Дмитрий со вздохом оглядел пространство за лобовым стеклом, наполненное холодом, ветром, глубокими грязными лужами.
Время терять было нельзя.
-- Дальше идем пешком. Я впереди. Когда я буду уже в доме минут пять, подождешь, подойдешь к двери и откроешь своим ключом.
И медленно, не торопясь, вверх по лестнице.
Не струсишь?
Григорий покачал головой.
-- Тогда вперед!
Быстро собрался и вылез из машины.
Улицы были узкие, грязные, норовившие повернуть под самым неожиданным углом. Он шел медленно, стараясь осмотреть и запомнить возможные пути отхода.
Недалеко от входа в совсем уж узенький переулочек, куда попасть можно было только пешком, стояла машина. «Жигули», девятка, темной окраски, точнее в темноте не определить.
Дмитрий остановился и тщательно осмотрел окрестности в ночной прицел -- «ни одной живой души», потом достал пистолет (глушитель он привернул заранее, еще в машине) и медленно двинулся вдоль стены.
Девятка была пуста. Капот холодный. Давно значит стоит.
Взмахом руки подозвал Григория. Прошептал. -- Чья это машина, знаешь?
Григорий пожал плечами.
-- У соседей таких нет.
Дмитрий сделал ему знак снова приотстать.
Работнички! Машину на виду поставить! Да доживи Аслан до этой минуты , своими бы руками им всем головы поотрывал. Даже без моей помощи.
Впрочем, мне же лучше!
Впереди в переулке горело несколько окон, медленно он двинулся вперед.
Три окна на втором этаже, затянутые зелеными шторами, слабый свет, пробивающийся между ними узкими полосами, ложится на глухую стену соседнего дома. Белые маленькие снежинки танцуют в этом луче. Красиво!
Стараясь двигаться бесшумно, подобрался поближе.
Дом был небольшой, каменный. Окна первого этажа плотно закрыты дощатыми ставнями. Дверь тоже выглядела старой и внушительной. Дмитрий изучал ее, прислонившись к косяку.
До окон второго этажа, из которых пробивался свет, было метра четыре, до балкона меньше.
Дмитрий огляделся. Прислонил к стене стремянку, которую купил пару часов назад в магазине стройматериалов.
Медленно, совершенно бесшумно забрался на балкон. «Балкон в гостиной» -- так Григорий говорил. Окна были зашторены, но в щелку между штор отлично был виден здоровенный парень, сидевший перед столом, на котором удобно устроилась полупустая водочная бутылка.
Работнички! Стрельнуть через стекло!
Впрочем, это было опасно, людей в комнате могло быть и двое, и трое.
Так же бесшумно Дмитрий спустился вниз.
Попробуем через спальню.
Он сделал Григорию знак пока что стоять на месте.
Справа за углом должно было быть несколько сараев.
«Но крыши слабенькие» -- предупреждал Григорий.
Да уж, вот гадость какая.
Сараи были достаточно ветхие и стояли, плотно прижавшись друг к другу, наклонная крыша последнего примыкала к стене дома, чуть больше метра не доходя до края его крыши.
Тут, на втором этаже, было еще одно светящееся окно.
Дмитрий снова достал из сумки ночной прицел и тщательно осмотрелся. Стена дома была гладкая, оштукатуренная. Ни выступов, ни выбоин, только под окном довольно широкий подоконник из кирпичей.
Лестница тут явно не годилась, некуда поставить.
Ну, делать нечего, придется лезть.
Снег все усиливался, белые маленькие снежинки падали густо и непрерывно, ровным потоком, будто на небе развязали наполненный снегом мешок.
Иногда только порывы ветра, залетавшие в пространство между домом и сараями, заставляли их кружиться маленьким смерчем.
Он застегнул сумку и приторочил аккуратно на спину, чтоб не мешала.
Подумав, снял перчатки.
Забраться на крышу сарая, сделанную из толя, прибитого тонкими деревянными штапиками, оказалось нетрудно, но стоять на ней было нельзя.
Даже когда он лежал, толь неприятно подрагивал и прогибался под его весом.
Медленно, цепляясь кончиками пальцев, он подтягивался вверх.
В голове вертелись совершенно неподходящие мысли. Прогнать их никак не удавалось. Рухнет, шуму будет.
Он очень ясно представил себе, как там, внизу, под толем торчат направленные ему в живот острия. В животе похолодело.
Черт меня знает, чего я боюсь?
Наконец, Дмитрий оказался прямо под стеной.
Тут крыша, как он и рассчитывал, держалась несколько прочнее.
Он лежал почти на боку, прижавшись к стене, и оглядывался по сторонам, готовясь к броску. Прислушивался. Все было тихо. Расцарапанные руки уже замерзли, пальцы неприятно саднило. Дмитрий подул на них, но тепла почти не ощутил, потом привстал, поставил ногу на сарай и одним движением перебросил тело на крышу дома.
Внизу что-то прогнулось, подозрительно треснуло, но грохота, которого он ожидал, не последовало. Все-таки крыша сарая устояла. На том спасибо.
Впрочем, думать об этом было некогда, крыша дома была железная, обледеневшая, скользкая. Стараясь не свалиться, он на четвереньках добрался до места, ниже которого было окно, и, повиснув на руках, нащупал ногами кирпичный подоконник.
Комната, в которую он теперь заглядывал, была небольшой и казалась пустой. У стены, на столе, горела красивая лампа с абажуром из розового стекла. В углах залегли уютные розовые тени.
В такой комнате хочется сидеть с книгой, неторопливо прихлебывая горячий чай из толстой большой чашки.
Дмитрий сглотнул слюну, проверил, устойчиво ли стоит на карнизе, потом достал из кармана заранее приготовленный стеклорез и, вырезав последовательно два стекла, открыл окно.
В комнате действительно было тепло, даже жарко. Но воздух был застоявшийся, несвежий. Тянуло какой-то кислятиной и мочой.
Слева у двери, в нише, похожей на большой ящик, лежала на кровати связанная женщина, рот ее был плотно заткнут.
В глубине, между ней и стеной, спали двое детей, мальчик и девочка.
Больше в комнате никого не было.
Окинув ее быстрым взглядом, Дмитрий достал пистолет.
Стараясь двигаться бесшумно, он подошел к кровати и со словами «только тихо» вытащил изо рта женщины кляп, стараясь, чтобы рука его оставалась все время в нескольких сантиметрах ото рта, готовая зажать его, если женщина закричит.
Но она не закричала. Глотнула судорожно несколько раз и спросила тихо.
-- Кто вы?
-- Друг, молчите, Лара... -- Левой рукой он быстро разрезал веревки, стараясь, чтобы ствол пистолета был все время направлен в сторону двери.
Сунул нож обратно в маленькие ножны, висевшие на поясе, и приложил палец к губам.
-- Тсс...
Дверь, которая вела в соседнюю комнату, была тяжелая, надежная. Ни щелей, ни отверстий.
Он достал из сумки чувствительный микрофон с усилителем и, надев наушники, приложил его к двери. Два человека о чем-то тихо и неторопливо разговаривали. Слов разобрать было невозможно, ну и черт с ним...
Женщина поднялась с кровати и молча стояла рядом с ним.
Дмитрий еще раз приложил палец к губам и плотно придвинул губы к уху.
-- Сколько их, скольких вы видели?
-- Трое... Троих...
-- Описать можете? Кто главный?
-- Главный Георгий, очень высокий, здоровый такой... смуглый...
-- Хорошо, я знаю. Еще кто?
-- Слава. Он высокий, очень сильный, симпатичный... но какой-то, ну, ненормальный... может, колется...
-- Хорошо, следующий.
-- Не знаю, как его зовут, маленький такой, худой, рыжий... Это страшный человек.
-- Чем же страшный?
-- Не знаю. Страшный. Убийца! Глаза такие...
-- Ладно. Вы стойте вот тут. Вообще лучше лягте на пол, вдруг стрельба начнется. Я с ними разберусь и вас позову.
Он проверил пистолет, положил сумку на пол возле женщины.
-- Лара, вы умеете стрелять?
-- Не знаю. Из двустволки пробовала когда-то.
-- Вот, возьмите.
-- Что это?
-- Автомат израильского производства, называется «миниузи». Держать вот так, нажимать тут. Вот тут предохранитель, нажмите. Ну вот -- заряжен, взведен...
Вы лягте на пол. Ложитесь, ложитесь. Вот так вот, автомат направьте на дверь. Он поправил ствол. Очень хорошо. Если там начнется стрельба. Или... Короче, когда все будет в порядке, я вас позову. Пока не позову, лежите.
Если кто-то войдет в эту комнату -- стреляйте без разговоров... Не раздумывайте. У вас дети...
В комнате резко отодвинули стул, что-то там зазвенело.
Видимо Григорий, как и договаривались, топал по лестнице.
Дмитрий резким рывком распахнул дверь.




Кое-как разместились они в «девятке», причем, Дмитрия с двумя детьми посадили на заднее сидение. Дети продолжали спать. По словам Ларисы, похитители укололи им какое-то снотворное и, судя по тем фразам, которыми они обменивались, снотворное должно действовать еще часов пять.
Рука, хотя и аккуратно перевязанная Ларисой, у которой дома оказалась хорошая аптечка, и пристроенная ею же на повязку, перекинутую через шею, болела зверски. Видимо, была задета кость.
Маленькие зазубренные обломки, оторванные с поверхности ударной волной, проходящей мимо пули. Дмитрий видел такое в Афгане.
В сумке нашлось обезболивающее, и он сразу же глотнул две таблетки.
Теперь оставалось только ждать, пока они подействуют.
Особенно плохо стало, когда Григорий тронул машину с места.
Каждый раз, когда колесо попадало в колдобины, которыми был усеян асфальт, он крепко сжимал зубы, чтобы не закричать.
Впрочем, боль -- пустяки, с болью он умел справляться. Да и ранение не казалось тяжелым. Но как раненому выбираться через границу?!
А дальше? Да, кстати...
-- К BMW подъедь, -- сказал он Григорию. -- Продукты заберем.
Они остановились впритык возле BMW и Дмитрий протянул Григорию ключи.
-- Куда вы собираетесь ехать? -- Спросила Лара, когда он вылез из машины.
-- Нам с вами надо выбираться в Россию. Прятаться.
-- Почему в Россию?
-- Страна большая, спрятаться легче...
-- Почему прятаться?
-- Хороший вопрос. Наверное, потому, что вас с мужем будут искать, чтобы убить. Вы свидетели, нежелательные свидетели.
-- Понимаю. -- И замолчала.
Вот это женщина! И жизнь нам всем спасла.
-- Да, еще вот что, если попадетесь, стойте твердо, стрелял из «узона» я.
-- Вы?
-- Я, и мужа предупредите. Мне это уже все равно...
-- А... ну, отпечатки пальцев, вообще...
-- Отпечатки я вытер, а вообще? Что вообще?
-- Нет, ничего.
Григорий возился возле багажника, складывал что-то. Наконец, сел на место и отдал жене два больших пакета.
-- Куда поедем? -- Спросил он.
-- Надо перебираться в Россию, в Белгород или Курск. Мы с тобой уже говорили...
-- Ну да, ну говорили. -- И посмотрел на жену.
-- Поехали! -- Решительно сказала Лариса.
И они поехали.
Дмитрий откинул голову на спинку сидения. Веки опускались сами собой. Голова казалась распухшей, в ушах тонко звенело, а тело казалось чужим и далеким.
Видимо, в обезболивающем, которое он принял, содержался наркотик.
Он потряс головой, последним усилием собираясь с мыслями.
-- Ты, Гриша, понимаешь, что мы через таможню ехать не можем?
-- Ну да, на ворованной машине! Я же не идиот! Ты не беспокойся, лежи, я дорогу знаю...
Дорогу он знал.
В последующих воспоминаниях Дмитрия эта ночь осталась как один продолжительный кошмар, в котором реальная боль, корежившая тело каждый раз, когда колесо попадало в очередную яму, перемешивалась с мучительными снами-воспоминаниями.
Вначале все пошло хорошо. Ворвавшись, он увидел обоих -- Славу, стоявшего возле двери с пистолетом в руках, и этого, рыжего, сидевшего на высоком подоконнике, свесив одну ногу на пол, боком к Дмитрию. У рыжего оружия не было.
-- Руки за голову! -- Рявкнул он.
Слава застыл в ступоре.
-- Оружие брось, пристрелю! -- пообещал Дмитрий.
И, убедившись, что оба подняли руки, скомандовал.
-- Отойти в угол, сесть на пол, спиной к стене. Ну! Быстрее.
Гриша, ты там где?
-- Тут я. -- Ну-ка обыщи, быстрее... заходи сбоку. Лара, выходите!
Сам он присел на стол, не опуская пистолет, но внутренне уже расслабился, особенно, когда Григорий, довольно небрежно проверив карманы, вернулся к нему и стал у правого плеча. Идиот!
Рыжий это заметил, опасный он был человек.
Права была Лара, ох, как же она была права!
Жестом фокусника достал он из рукава маленький пистолет.
Два выстрела прозвучали почти одновременно. Дмитрий, вместе с выстрелом метнувшийся влево, промахнулся. Рыжий, стрелявший с пола, попал ему в плечо, но не в середину, как собирался, а в дельтовидную мышцу.
Словно в замедленной киносъемке, безнадежно пытаясь перехватить пистолет левой рукой, Дмитрий видел, как поднимается маленькая черная дырочка ствола, и в это мгновение за спиной у него загрохотали выстрелы.
Автоматная очередь, отшвырнувшая рыжего к стене, превратила его лицо в кровавое месиво.
Полуобернувшись, Дмитрий увидел, как Лара держит двумя руками на уровне груди дергающийся, выплевывающий гильзы автомат.
-- Хватит! -- Успел он закричать, но это было уже ни к чему. Кончились патроны в магазине.
Рыжий был убит сразу. Георгий тоже. Слава, кровь из него текла, как из открытого крана, умер минуты через три.
Оставалось только собраться как можно быстрее и драпать.
Ехали бесконечно долго.
Остановились только раз, вскоре после выезда из города, у машины, стоявшей на обочине. На снегу возле нее светилась канистра (очевидно, в нее была засунута лампочка) с жирной надписью 93.
Это была импровизированная бензоколонка.
Григорий, поторговавшись, залил полный бак и тут же, рядом, в деревенском ларьке, купил две бутылки поддельного швепса и две -- водки.
-- С кем это ты пить собрался? -- Поинтересовался Дмитрий.
-- Валюта.
Дмитрию все время хотелось пить. Он старался сдерживаться, но постепенно, сам того не заметив, выпил двухлитровую бутыль.
Иногда он проваливался в сон, но тут же просыпался, увидев ползущую к лицу маленькую черную дырочку пистолетного дула, дергающегося у стены парня, из которого тяжелые тупые пули вырывали хлюпающие красные куски, или глаза Юрия, которыми он посмотрел в последний момент, перед тем, как пуля вошла в середину лба.
Потом, после кошмара, ненадолго приходил в себя.
Поправив голову девочки на коленях, упорно смотрел вперед, из-за спины Григория, на лобовое стекло.
За стеклом мелькали вдоль дороги деревья, иногда прерываемые широким открытым полем, уже совершенно белым, заснеженным, или рядами мрачных домов в придорожных деревнях.
Окна их, маленькие, плотно зашторенные, слабо светились изнутри.
Бесконечные вихри снега кружились в свете фар.
Григорий торопливо гнал машину куда-то по асфальту, потом по проселочной дороге, где мотор завывал и размокшее дорожное полотно уходило ощутимо из под колес, снова по асфальту.
Потом Дмитрий заснул, а когда проснулся, они стояли возле милицейского поста, посреди какой-то деревни.
Гаишник проверял документы у водителя впереди стоящей машины.
-- Так, -- сказал он, мгновенно похолодев, и сунул левую руку под мышку, к рубчатой рукоятке пистолета.
Лара уловила этот жест.
-- Подождите, у вас доллары есть?
-- Конечно.
-- Дайте сотню двадцатками.
В бумажнике нашлись только три двадцатки и пятьдесят.
-- Ладно, давайте все.
Она открыла дверцу и пошла навстречу подходившему милиционеру. Видно было, как она, размахивая руками для убедительности, что-то ему втолковывает.
Тот отрицательно мотал головой.
Дмитрий проверил, легко ли вынимается пистолет.
Наконец, милиционер, хорошо видный в свете фар, толстый краснорожий дядька, махнул рукой и, повернувшись к женщине спиной, потопал в сторону слабо освещенной будочки на бетонном столбе.
-- Слава Богу, -- Дмитрий убрал руку с пистолета.
-- Полсотни всех делов, -- устраиваясь на сидении, сказала Лара. -- В прошлом году хватило бы и двадцатки... А вы что, стрелять собирались?
-- Я, да в общем...
Она протянула ему деньги.
-- Пусть будут у вас, пока ... и вот еще, сотня, на всякий случай...
-- Постов больше не будет, -- пообещал Григорий. -- Я и про этот знал, объезжать побоялся, размокло все.
Когда Дмитрий снова проснулся, они стояли среди чистого поля. Мотор был выключен. Впереди, примерно в километре, за густым снегом светились какие-то огни.
Лариса спала, свернувшись калачиком на переднем сидении.
-- Сели. -- сообщил Григорий.
-- Толкнуть? -- После сна Дмитрий чувствовал себя почти здоровым.
-- Попробуйте.
Дмитрий попробовал. Машина тронулась и снова стала. Когда он напрягался, рука болела особенно сильно. После четвертой или пятой попытки он тихо обложил матом дорогу, снег, машину и все остальное, вместе взятое. Закурил и, хлюпая по размокшему снегу, подошел к передней двери.
Григорий выключил зажигание. Лара проснулась от тишины и смотрела на Дмитрия молча своими черными, глубоко посаженными глазами в окружении длинных ресниц.
-- Что будем делать, шеф? -- Спросил Дмитрий, протягивая ему сигареты.
-- Подъем тут. -- Григорий взял одну и осторожно разминал. -- Колеса не держатся.
Дмитрий глянул вперед. Дорога действительно поднималась в гору. Почти незаметно, но этого было достаточно.
Конца этому подъему видно не было. Во всяком случае, огни были явно ближе, чем ровное место.
-- Что делать будем? -- Повторил он.
-- Тяжко! -- отозвался Григорий. -- Придется мне идти, искать буксир. Трактор, или еще что.
-- А найдешь в такое время?
-- Придется. -- Он выпрыгнул на дорогу, почти по щиколотку погрузившись ботинками в смесь снега и воды. Шмыгнул носом и подтянул штаны. -- Не ночевать же нам тут.
Дмитрий еще раз осмотрелся. Свидетелей лишних нам только не хватало. Еще и пограничникам позвонят. Пешком разве...
Вокруг, сколько видел глаз, лежали покрытые снегом поля. Под снегом, скорее всего, была грязь. Он представил себе все прелести маршброска...
-- А до России далеко?
-- Да мы уже в России.
-- Как?...
-- Уже километров двадцать от границы отмотали. А что?
-- Нет, ничего.
-- Бутылки подай, -- обратился Григорий к жене. -- Я быстро.
Дмитрий залез на переднее сидение и, снова включив мотор, подсунул мокрые ноги к отверстию, из которого шел горячий воздух.
Лара сидела рядом, подобрав ноги под себя.
-- Как он в это влез? -- Спросила неожиданно.
-- Ну, он не думал,.. не думал, что это все так серьезно.
-- Да, не думал! Я сколько раз ему говорила. Говорила же, не лезь, не твоего ума это дело. Все эти крутые дела.... Не для него это все.
-- Сегодня он держался очень хорошо...
-- Хорошо?
-- Ну да... Я ведь его как живца использовал, чтобы вас выручить... Это большая храбрость нужна. Могли и пришить, запросто....
-- Вот оно что....
Женщина надолго замолчала.
-- Скоро нам можно будет обратно вернуться?
-- Нет! Об этом лучше вообще не думайте.
-- А как же?...
-- Как нибудь!
Лучше плохо жить, но жить!
Они снова молчали. Снег густо ложился на лобовое стекло. Скоро сквозь него уже нельзя было ничего рассмотреть.
Дмитрий снова заснул.
Сон был страшный и одновременно притягивающий.
Давешних двое парней, покойники, Слава-блондин и второй, рыжий, Дмитрий еще не собрался просмотреть его документы, как будто ожили.
Они были продырявленные пулями, но живые.
И они раздевали Лару.
Слава держал сзади за руки, а второй медленно, одну вещь за другой, снимал с нее одежду.
Лара рвалась, извиваясь.
Все это происходило в полной, неправдоподобной тишине, словно на экране немого фильма, но цветного.
Рыжий протянул руку, плавно, как в танце, сорвал бюстгальтер и Дмитрию бросились в глаза маленькие с острыми сосками груди, вырвавшиеся на свободу.
Желание, острое, как судорога, пронизало его...
Он очнулся в поту и пару секунд обессиленный лежал, глубоко дыша, откинувшись на спинку сидения.
-- Рука болит? -- Сочувственно спросила Лара. -- Вы стонали.
-- Немного есть... А где же Гриша?
Потом, глянув на часы, убедился, что проспал всего десять минут.
Девочка на заднем сидении захныкала, просыпаясь...
После наркотика ей хотелось пить. Потом ее вырвало. Потом снова пить. Потом очнулся мальчик... Потом Лара попыталась накормить детей и их снова вырвало.
Наконец, они угомонились и снова заснули.
Дмитрий несколько раз включал мотор, чтобы подогреть воздух в салоне и начал уже беспокоиться -- хватит ли бензина.
Часа в два появился Григорий на тракторе «Беларусь» с каким-то мрачноватым сонным мужиком.
Потом, мотаясь из стороны в сторону по скользкой дороге, они целый час тащились на буксире за трактором. Рука, утихшая было, от этих рывков снова разболелась.
Потом, наконец, остановились и Григорий полез отцеплять трос.
Когда он распахнул дверь, в машину ворвался холодный воздух, чистый и свежий, пахнущий снегом.
Небо очистилось, снег больше не падал, над горизонтом висела желтоватая луна, яркая, как прожектор.
Они стояли на вершине холма, наискось, почти поперек дороги. Внизу видна была широкая прямая лента шоссе, покрытая белым, свежевыпавшим снегом. За ней, до горизонта, теряясь в загадочном лунном сиянии, выстроился лес, сверкающий, будто присыпанный бриллиантовой крошкой.
Дмитрий глубоко вздохнул и застыл, забыв о ране.
«Может быть, это последний раз. Жаль, если так!»
Тракторист с Григорием начали торговаться, гнусно матюкаясь при этом.
Дмитрий захлопнул дверцу.
-- Лара, вы спите? -- Спросил он.
-- Нет, а что?
-- Ничего...
Вернулся Григорий, взбодрившийся на морозе, и так же, как раньше Дмитрий, протянул ноги к теплу.
-- Поесть бы неплохо.
Лара завозилась с пакетами, делая бутерброд.
Дмитрий поерзал, стараясь удобнее устроить руку.
-- Поедем на Белгород? -- Спросил он.
-- Нет, на Курск. Туда дорога получше.
-- А как с бензином?
-- Еще в багажнике две канистры нетронутых.
Лариса протянула ему бутерброд.
-- Может, ты отдохнешь, а я поведу пока?
-- Не стоит. Я еще ничего, справлюсь.
По мере удаления от города Григорий все больше оживал. Может быть, освобождался от страха? Дмитрий, он, наконец, кое-как пристроил раненую руку, откинулся на подголовник и прикрыл глаза.
Похоже, что выберусь!




На развилке у указателя, ясно показывающего, что Курск направо, они почему-то повернули налево.
-- В чем дело, Гриша?
-- Тебе ж надо с рукой что-то сделать?
-- С рукой?
-- Ну да... У меня тут кума фельдшерицей работает. Рядом совсем...
Дмитрий, слушавший очень внимательно, уловил в его тоне некоторую фальшь...
«Что это он задумал, заложить? Вряд ли, не идиот же он в конце концов...»
-- И что она подумает, твоя кума, когда мы к ней явимся ночью, с пулевым ранением... а?
-- Ничего такого. Во всяком случае, вопросов лишних задавать не будет.
В разговор вмешалась Лара.
-- Да вы не беспокойтесь, Дима, Фаина нам как родная!
-- Ну, смотрите, чтоб хуже не было...
Ехать пришлось минут сорок.
Фельдшерский пункт располагался в добротном каменном здании, постройки прошлого века. Окна, окруженные красивыми резными кирпичами, были темны.
Совсем рядом, за толстой оградой, тоже кирпичной, торчала церковная колокольня.
Григорий загнал машину в тень, в узкую щель у церковной ограды, и убежал будить Фаину.
Лара спала на заднем сидении и не проснулась, даже когда машина остановилась.
Посидев пару минут, Дмитрий тоже вылез из машины и закурил.
Пока они ехали, опять начался снегопад.
Крупные хлопья валили так густо, что в пять минут остановившаяся машина оказалась вся завалена снегом.
Вдоль улицы, по которой они приехали, видны были только два или три дома. Дальше сплошной снег. И тишина. Только слабый шелест ложащегося снега да тонкий звон в ушах.
«Везет», -- подумал он, -- «даже по мелочам. Выберусь!»
Фаина оказалась пухлой смуглянкой лет тридцати пяти с большими карими глазами и чудесным мягким голосом, какой бывает обычно у украинок.
-- Ну, -- спросила она, посадив Дмитрия под лампой и уверенно разрезая на нем задубевшую от крови рубашку. -- Как уж вас угораздило?
-- Да, тут вот ...-- беспокойно заторопился Григорий, на охоту съездили и так вот, неудачно...
-- Ага, -- сказал Дмитрий, -- бывает, пошел на кабана, а словил картечину.
-- А... -- начал было Григорий.
-- Бывает, так бывает, -- прервала его Фаина. -- Ложитесь вот, на стол. Ботинки снимайте... Придется вас порезать немного. Боюсь я, что кость повреждена. Пока что давайте сделаем столбняк.
-- Не нужно, -- Дмитрий снимал ботинки. Григорий ему помогал. -- Меня прививали недавно по полной программе, дифтерия, столбняк и газовая ганрена.
-- Недавно -- это когда?
-- Недавно -- это в январе.
-- Это точно?
-- Совершенно точно.
Она мыла руки в тазу с дезраствором, тщательно терла пальцы маленькой щеточкой.
-- Ладно, ложитесь. Сейчас введем новокаин... Новокаин переносите?
-- В прошлом году переносил, когда... зуб рвали.
В край раны воткнулась толстая игла. Дмитрий вздохнул глубоко и задержал дыхание.
-- Если больно, можете матюгаться... Тут такие кусочки кости...
-- Ничего, я потерплю.
Напряженно сопя, она ковырялась в ране.
Дмитрий плотно, до хруста сжал зубы.
Потом боль как-то резко отпустила и по руке из раны теплым ручейком побежала кровь.
-- Сосудик тут, -- сообщила Фаина. -- Сейчас я его прихвачу...
Вот и все, теперь повязка... Вы, Дима, терпеливый, -- сказала она с уважением, -- ну, прямо, как женщина...
Дмитрий сел на операционном столе. Голова закружилась, тошнило, его прошиб холодный пот, перед глазами плыло.
-- Вы здорово работаете, настоящий хирург.
-- Я два года в Афгане была, вольнонаемной в госпитале, насмотрелась... Ой, Дима, что-то вы у меня бледный...
-- Ничего... пройдет, наверное, крови много потерял...
-- Хотите, я вам «перистон» перелью? Мы получили по гуманитарке... и системы одноразовые...
-- Неплохо бы...
Она позвала из коридора Григория.
-- Ну-ка, помоги... Сейчас мы вас на кушетку положим...
-- Чего там, я сам...
-- Ладно, ладно... храбриться не надо... еще упадете, поломаете тут все.
Дмитрия уложили на кушетку и Фаина склонилась над ним, вглядываясь в лицо.
-- Ну, ничего, ничего, сейчас пройдет...
Дмитрий постарался улыбнуться.
-- В порядке, я в порядке, не беспокойтесь.
Потом сунула Григорию ключи.
-- Ну-ка, принеси подушку из палаты.
Быстро и плавно двигаясь, она наладила систему, ловко, почти без боли вошла в вену толстой иглой...
Наверху, над его головой, лениво капала в толстом прозрачном цилиндре золотистая жидкость.
Рана почти не болела и Дмитрия постепенно охватывала приятная дрема. Счастлив был зав. хирургическим отделением, у которого она работала...
Потом он услыхал возню за стенкой.
-- Пусти же, ну, пусти, дурашка, что человек подумает...
Что отвечал Григорий, он не слышал, может быть, и вообще молчал, но только Фаина тоже замолчала.
Потом раздался звон пружин и скрип кровати.
Потом она застонала глубоким, грудным голосом.
-- Ох, ох, о-о-ох.
Кровать скрипела вовсю...
С некоторым стыдом Дмитрий почувствовал, как жезл у него в брюках зашевелился и отвердел.
Ай да Григорий, ай да бандит...
Потом за стеной настала блаженная тишина и он заснул, сразу, внезапно, как провалился.
Во сне к нему пришла Лара.
Она приложила палец к губам и, присев возле него на кушетку, положила ему на лоб мягкую руку.
Дмитрий проснулся.
Конечно, это была Фаина. Увидев, что он открыл глаза, она слегка покраснела.
-- Я как-то сразу заснул. -- Сказал Дмитрий. -- Много времени прошло?
-- В порядке. -- Григорий был тут как тут и выглядел на удивление бодро.
-- Поехали или хочешь еще полежать?
-- Поехали. Хорошего понемножку.




Они расстались в узком переулке, недалеко от вокзала.
Снег продолжал идти, было холодно и Курска Дмитрий почти не разглядел.
Так только, несколько домов в различной степени обшарпанности и площадь перед вокзалом.
Было уже восемь утра и заспанная толстая деваха открывала киоск обмена валюты. Дмитрий оказался у нее первым посетителем, поменял пятьдесят долларов на пачку крупных сине-фиолетовых российских бумажек.
Остальные деньги он перед этим, повинуясь внезапному движению души, отдал Ларе, сказав -- вам нужнее!
Потом оглядел ее, Григория, устало сгорбившегося за рулем. Дети еще спали.
Решительно захлопнул дверцу.
Удачи вам, ребята!
Когда они уже уезжали, Фаина принесла какую-то рубашку и старый растянутый свитер. С помощью Григория он надел их на раненую руку, и Фаина тут же приспособила ее в удобную косынку.
Поверх свитера на Дмитрии было давешнее «гангстерское» пальто, на голове шляпа. Так что выглядел он вполне прилично.
Но в кассу все-таки не пошел, предпочел дождаться прихода опоздавшего почти на час поезда и прямо на перроне отдать несколько бумажек проводнице мягкого вагона, худой и помятой после бессонной ночи крашеной блондинке.
-- Садитесь. -- Блондинка была лаконична.
-- В какое купе?
-- А, там в любое.
Вагон был почти пуст.
Те, кому надо было в Москву по делам, предпочитали ехать ночью.
Поезд тронулся, и почти сразу же проводница заглянула в купе.
-- Чай будете пить?
-- Конечно, четыре стакана! -- Дмитрий как раз укутывался в одеяла, собранные с обеих постелей.
-- Замерзли. -- Сочувственно сказала проводница. -- Водки принести?
-- У меня есть, только чаю...
-- Сейчас сделаю. Хотите, я вам еще одеял принесу?
-- Очень хочу. Ездил, знаете, на свадьбу вот, на свою голову.
-- На свадьбу?
-- Ну да. К племяннице. Мало что простудился, так вот, тут, -- он показал на руку, -- напились, стали монтировками размахивать...
-- Да, это бывает, -- согласилась проводница.
-- Ну и вот... Перелом, наверное.
Напившись чаю, он пригрелся в четырех одеялах.
Размечтался, как приедет и сразу позвонит «Красавчику».
Горячий душ... Перевязка... Теплая мягкая постель в теплой комнате и юная брюнетка, которая поит его с ложечки бульоном. Брюнетка была похожа на Лару.
Черт, это уже что-то болезненное, даже по Фрейду не объяснишь...
Он заснул...





В Москве оказалось неожиданно холодно, густо падал снег... После сна Дмитрий приободрился, чувствовал себя почти здоровым. Даже есть хотелось.
Но мерз попрежнему.
Видимо, сказывалась потеря крови.
Он поспешно спустился в подземный переход и пошел сразу в метро, встреча с вокзальной милицией, сопряженная с проверкой документов, в его планы не входила. Задержать его не должны, не за что, но все равно, лишние следы ни к чему.
На всякий случай приготовил американский паспорт.
К счастью, топтавшийся в огромном подземном вестибюле патруль не обратил на него внимания. Пронесло. Видимо, его внешность у московских милиционеров сомнений не вызывала.
Он вспомнил, как по приезде (в Москве он не был лет десять) его больше всего поразили даже не размножившиеся нищие и иномарки, а эти вот милицейские патрули и проверки документов в метро средь бела дня.
Город как будто постоянно находился на военном положении.
На самом деле война тоже имела место, но причина проверок была намного прозаичнее, московские власти нашли оригинальный способ пополнения бюджета, взимание налога за проживание в городе.
Милиция ловила неплательщиков.
На Таганке он позвонил из сырого и холодного подземного перехода.
В офисе у «Красавчика» телефон не отвечал.
Однако, четыре часа дня, могли бы еще и быть на работе, или даже работать. Потом они удивляются, что Россия бедная страна.
Он позвонил по домашнему телефону Саше.
Никого.
Красавчику.
Там трубку взяли сразу.
-- Юру, пожалуйста!
-- Юры нет.
-- А когда он будет?
-- Не знаю, а кто его спрашивает?
Голос был незнакомый.
С женой «Красавчика» (как уж ее звали? Мария?) Дмитрий сам не разговаривал, но перед вылетом ему дали прослушать длинную запись. Это была явно не она.
Он прикинул, сколько времени понадобится контрразведчикам, чтобы определить местоположение телефона и добраться до него, при удачном расположении патрульных машин. Для разговора оставалась максимум одна минута.
-- Понимаете, у нас с ним дела... Мы договаривались... Я приехал из Нижнего.
-- Я просто не знаю, что вам сказать. У Юры какие-то сложности... Я даже не знаю, когда он будет... Может быть, завтра.
-- Ну, извините, пожалуйста... Я перезвоню.
Он торопливо зашагал обратно к метро.
Вот это неприятность. Что могло случиться?!
В метро было сравнительно тепло, в вагоне ему удалось сесть.
Так, сидя, он проехал полкольца. Связываться с Азизовым напрямую можно было только в самом крайнем случае. К станции Белорусская кольцевая он окончательно решил, что именно такой крайний случай уже наступил. Но звонить решил со следующей, Новослободской. Вокзалов следовало избегать, так, на всякий случай.
На узких холодных улицах снег лежал уже толстым мягким слоем, ботинки погружались в него, словно в ковер.
Автомат пришлось искать довольно долго.
Дома у Азизова был включен автоответчик. На обоих номерах?!
-- После второго сигнала оставьте, пожалуйста, ваше сообщение...
Черт подери!
Дмитрий повесил трубку и оглянулся. Падал снег. Узкая улица была пуста.
Медленно проехала машина с зажженными фарами. День был еще в разгаре, но видимость из-за снега была плохая.
Что могло случиться?
Провал всей сети!?
Засада по телефону отвечает не так. Тем более не включает автоответчиков! Тогда что?
Постепенно им овладевало предчувствие беды.
Такое же было у него в Афгане, тогда, после попойки с Фаридовым и Даминовым.
Не опасности, с опасностью можно бороться, а именно беды.
Беды, которая уже случилась.
Как рыба на крючке... Еще трепыхаешься, а толку нет.
Оставалась фирма «Нефтеинструмент», в которую звонить вообще было запрещено.
Или...?
Нет, вот это «или» уже совсем на крайний случай!
Он вернулся в метро и позвонил со станции.
В «Нефтеинструменте» отвечала секретарша Азизова. Этот голос ему тоже давали послушать. По крайней мере, уже что-то.
-- Господина Азизова, -- она, кажется, удивилась. -- А кто его спрашивает?
-- Мы с ним договаривались... Я из Тюмени прилетел...
-- Из Тюмени... Вы из Тюмени... Его убили сегодня ночью!
-- Как, как убили... Какой ужас!
-- Да, ужас... -- И женщина на том конце провода стала громко всхлипывать.




Теперь следовало подумать.
На метро он доехал до Пушкинской.
На пересадке, как он ни берегся, Дмитрия толкнули, и рука, совсем было утихшая, снова дала о себе знать.
То ли от холода, то ли от раны его познабливало. Зверски хотелось есть.
Дмитрий пересчитал скомканные небрежно рубли. Не густо. Тут, в Москве, Дмитрий был под своим именем. Под тем, которое записано в американском паспорте. В бумажнике у него лежала карточка Виза и чековая книжка вполне приличного техасского банка. В любой европейской столице он мог бы получить деньги из ближайшего банкомата.
Или просто расплатиться чеком...
Дмитрий вздохнул и оглянулся, надеясь увидеть отделение какого-нибудь банка, в котором можно узнать насчет «Визы». « Где же и быть отделению банка, как не в самом центре города?» Но банка не оказалось. Зато горела неподалеку красная буква М. По крайней мере, нормальная недорогая еда.
Итак, Азизова убили, а «Красавчик» испугался и скрылся.
Какая-то очередная разборка между гангстерами.
Что делать мне?
Придется все-таки звонить в Штаты. Нужны деньги. Придется... Как это ни противно.
В МакДональдсе он поел, выпил кофе. Потом отыскал неподалеку общественный туалет и заплатил на входе какую-то мелочь. Тут было сравнительно чисто и даже не очень воняло.
Скорчившись в узкой кабинке и стараясь не шевелить больной рукой, Дмитрий просматривал один за другим бумажники, взятые у убитых.
Там нашлась куча украинских бумажек, наверное, тут в Москве их можно поменять, только где?
Наконец, в третьем или четвертом, он выуживал их из сумки наугад, и даже не заглядывал в отделение, где хранятся документы, обнаружилась толстенькая пачка стодолларовых бумажек.
Чувствовать себя мародером было противно.
Ах, да провались оно все...
Неподалеку на Тверской он отыскал переговорный пункт.
-- Ждите, -- сказала мрачная бледная женщина в окне, -- разговор предоставляется в течение часа.
В Москве было три тридцать. В Вашингтоне полседьмого утра. В Лос-Анджелесе, следовательно, полтретьего ночи.
Ну, будем ждать...
Внутри переговорного пункта было тепло, шарф и даже шляпу он не снимал и, наконец-то, согрелся.
Телефон, который он заказал, принадлежал крупной фирме, вполне реальной, занимавшейся международными перевозками.
Кто-то в фирме, наверное, знал настоящее имя Симона Коэна, а, может быть, и его настоящую профессию, но круглосуточно дежурившие диспетчерши, в обязанности которых входило улаживать нестыковки, регулярно возникающие в таком хлопотном бизнесе, считали его просто одним из ответственных сотрудников фирмы.
-- Слушаю вас, сэр, -- устало сказала одна из них и отхлебнула что-то, наверное, кофе.
Слышимость была прекрасная. По опыту он знал, что с Украины, например, Москву слышно было намного хуже.
Дмитрий назвался.
-- Я звоню из Москвы. Россия.
-- Да, сэр, рада буду вам помочь.
-- Мне нужен Коэн, Симон Коэн, он отвечает за этот контракт.
-- Я поняла сэр, Симон Коэн, но у нас тут в Лос-Анджелесе глубокая ночь.
-- Я в этом не виноват. Речь идет о дорожных машинах на три миллиона долларов, некоторые из них вообще исчезли, а одна, именно та, которая мне нужна больше всех, повреждена... Срок договора вот-вот истечет, и я буду вынужден заплатить гигантскую неустойку, просто фантастическую, и...
-- Я думаю, будет лучше, если вы все это изложите Симону...
-- Вот, вот, я тоже так считаю.
-- Сейчас, я постараюсь его отыскать.
Дмитрий сел на табурет в виде пуфика, стоявший в углу крохотной кабинки, и, откинувшись спиной на стенку, закрыл глаза.




На автостраде, соединяющей Нью-Йорк с Филадельфией, время приближалось к семи утра. Стив Стивенс, он же Симон Коэн, известный также в разных местах, разбросанных по поверхности нашей маленькой планеты, под двумя дюжинами имен и фамилий, произносимых на четырех или пяти языках, чувствовал себя вымотанным до предела.
Там, в России, все пошло вкривь и вкось, неожиданно и фатально.
Уже почти двое суток он действовал, пытаясь, если и не спасти кого-нибудь или что-нибудь, то хотя бы понять причины провала, и чувствовал все яснее, что это ему не удается.
Он поглядел на часы и, не глядя, на ощупь, набрал на трубке сотового телефона рядом с собой телефон Смита.
Ответила секретарша.
Голос у нее был осипший от усталости.
Им там тоже достается, подумал Стив.
Еще в девяносто третьем они с Уильямом договорились, что он, Стив, сосредотачивается на оперативных вопросах, а Смит полностью берет на себя все контакты с начальством.
Раньше, когда дела шли хорошо, это обязательство Смита Стив не считал таким уж серьезным или обременительным.
Теперь зато ситуация изменилась, Уильям отдувался за двоих.
Вот и сейчас он с шести утра был у заместителя директора агентства.
Стив не мог не усмехнуться иронически. Бывают случаи и помимо коктейлей, когда шишки там, наверху, не ложатся спать.
-- Я еду в Филадельфию. -- Сообщил он секретарше. -- Буду там через час. Пусть позвонит, как только освободится.
Отключился и бросил трубку на сидение рядом с собой.
Рассвет уже наступил, но это, скорее, ухудшило видимость на автостраде, над которой висел густой туман мрачного серого цвета.
Бесконечная лента машин, плавно покачиваясь, неслась вперед, как единый, гигантский, расцвеченный множеством красивых огней поезд.
Справа, чуть внизу, проплывало мутно-желтое зарево, огни одного из придорожных городов.
Такие же огни горели слева, и сзади, и впереди, опять-таки чуть справа от дороги.
Там, впереди, дорога плавно поворачивала, взбираясь на путепровод.
Мотор ровно гудел. Равномерное покачивание усыпляло. Телефон, лежавший на сидении, зачирикал мелодично.
Стив поднес трубку к уху.
-- Это ты, Билл?
На самом деле это была девушка из транспортной корпорации, она даже сказала несколько слов, и Стив их даже услышал, но осознать не успел.
Все произошло мгновенно и было, как и любая катастрофа, порождено фатальным соединением случайностей и закономерностей.
Машина, шедшая впереди, футах в ста от Стива, и отделенная от него еще двумя, такими же плавно несущимися автомобилями, не вписалась в поворот. Почему, никто не узнал, ни тогда, ни впоследствии.
Она чиркнула бортом по ограждению и двинулась по диагонали, как городошная бита, сметая в кучу наезжающие сзади машины, первую, вторую.
Третья, ею управлял Стив, профессионал с крепкими нервами и молниеносной реакцией, отчаянно вильнула, пытаясь увернуться от удара и одновременно не столкнуться с машинами, несущимися по левой полосе.
Какое-то мгновение казалось, что это ей удастся, тем более, что возможность избежать столкновения была вполне реальной.
Но... слишком многое было против этого.
Сонливость, вызванная у Стива монотонной ездой.
Усталость, накопившаяся за сорок часов непрерывной работы.
Наконец, телефонная трубка, которую он так и не успел или не захотел бросить.
Девушка из транспортной компании услышала грохот сталкивающихся машин, треск вылетающего стекла, Стив отчаянно завопил, когда его швырнуло боком на дверцу, и после этого трубка сотового телефона, вылетевшая у него из руки, проскользнула через дыру, образовавшуюся в лобовом стекле, и погибла под колесами автомобилей, тормозивших на соседней полосе...
Очнулся Стив от яркого света.
Боли он не чувствовал. Только онемение во всем теле, да резь в глазах от невыносимо ярких ламп, свисавших с потолка.
Потом яркие лампы заслонило лицо огромной негритянки в маске и белом колпаке с резинкой, скрывавшем волосы.
Негритянка что-то делала с его головой, краем глаза он уловил блеск никелированной стали.
-- Вы пришли в себя? Можете говорить? -- Спросила она.
-- П-попробую-ю.
-- Болит что-нибудь?
-- Н-нет.
-- Помните, что с вами случилось?
Эти слова, словно палец, нажимающий на кнопку дистанционного пульта, включили видеомагнитофон у него в голове и он увидел плавно летящую навстречу ленту фривэя, разворачивающуюся ему навстречу, поперек дороги длинную черную машину... Там было что-то еще... Что-то еще? Ах да, голос...
Это из фирмы. Транспортной фирмы... Дэм! Единственный, кто уцелел!
-- Мне нужно поговорить со Смитом. -- Он старался выговаривать слова как можно яснее и понятнее, но негритянка, продолжавшая обрабатывать рану у него на голове, только подняла удивленно брови.
-- Бредит? -- Спросили откуда-то сзади.
-- Это не бред. -- Тихо, но решительно сказал Стив. -- Я в порядке. Только ударился сильно.
Минуту или две он размышлял.
-- Как вас зовут, доктор?
-- Элизабет. А вас?
-- Стив. Стив Стивенс, моя мама была очень веселая женщина... -- Он попробовал улыбнуться и это почти удалось. Но только почти.
-- Я ехал по очень важному делу. Могут погибнуть люди. Мне нужно срочно поговорить с одним человеком. Смит, Уильям Уилбур Смит, так его зовут. Его телефон...
-- Вы понимаете, где находитесь?
-- Конечно. Я на операционном столе, я попал в автокатастрофу.
-- Хорошо. -- Негритянка посмотрела на него очень внимательно. -- Это в самом деле так важно?
-- Конечно. Люди могут погибнуть.
-- А что, если вы позвоните этому Смиту через час?
-- Лучше бы было через полчаса, а еще лучше прямо сейчас...
-- Но через час не будет слишком поздно?
-- Хочу надеяться.... -- Там у Коэна что-то случилось, -- сообщила Дмитрию девушка из Лос-Анжелеса.
-- Случилось?
-- Какой-то грохот, крики и связь прервалась... Ума не приложу... Я постараюсь сообщить о вашем деле третьему вице-президенту, Коэн ему подчинен. Но это только завтра утром...
-- Хорошо, я перезвоню завтра, в два или три... Вы постарайтесь найти, кто за все это отвечает. Может, еще и Коэн объявится.
-- Будем надеяться, -- сказала девушка.
Выйдя из телефонной будки, Дмитрий огляделся ошалело.
На переговорном пункте все было попрежнему.
Стараясь не торопиться, он вышел на улицу, поежился от холодного ветра и быстро зашагал вверх по Тверской.
Что там могло случиться?
Они добрались до Стива, там, в Нью-Йорке?!
ОНИ? Они -- это кто? Русскую контрразведку он исключал. Контрразведка оставляет засады всюду, где только возможно.
Кроме того, контрразведка не убивает без необходимости. Тем более, раньше допроса. Впрочем, смерть Азизова как раз не факт. Могли и инсценировать.
Русские гангстеры, добравшиеся до Нью-Йорка?
Вообще-то могли, о проникновении русских гангстеров в Штаты, особенно в Нью-Йорк, много писали газеты.
Но зачем, зачем им убивать Стива?
Впрочем, в гипотезу о междуусобице это как раз вписывалось...
Он проверился у зеркальной витрины магазина и двинулся дальше...
Понимают ли эти кретины, кому они бросили вызов, подняв руку на Стива? Какой организации?..
Поймут, подумал он с некоторым злорадством, скоро поймут. Это вам не какая-нибудь полиция-милиция со всякими там гражданскими правами и прочими адвокатами. К стенке -- и весь разговор.
Впрочем, прервал себя Дмитрий, меня это уже не касается. Мне надо уносить ноги. Во-первых, потому, что на меня так или иначе идет охота. Во-вторых, потому, что у меня в сумке очень интересная коллекция фотоснимков и документов, которая поможет ЦРУ быстрее добраться до ЭТИХ. Кто бы они ни были. А в данном случае я желаю ЦРУ всяческих успехов.
И, наконец, в-третьих, потому, что толку от меня теперь нет, так что претензий ко мне у Стива, или кто там теперь будет на его месте, быть не может.
Он еще раз проверился. Потом, через несколько секунд, еще раз.
Слежки, кажется, не было.
На дверях небольшого, уютного и, скорее всего, очень дорогого магазина была наклеена эмблема ВИЗЫ, в витрине, возле передней части старинного «Роллс-ройса», стояли элегантные манекены в шляпах.
Дмитрий зашел.
Магазин был пуст, две продавщицы в одинаковой косметике бледных тонов и одинаковых мини-юбках, открывавших для обозрения одинаково стройные ножки в одинаковых черных колготках, улыбнулись ему одинаковыми заученными улыбками.
-- Могу я говорить по-английски? -- Спросил Дмитрий, оглядываясь.
На некоторых вещах видны были цены, и цены были что надо, примерно, как на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке.
Ничего, контора оплатит, никуда не денется.
-- Оу, -- сказала одна из неотличимых девушек, -- йес, оф косс!
-- Мне надо купить кое-какие мелочи на дорогу. Могу я платить Визой или чеком?
-- Пожалуйста, как вам удобнее.
Дмитрий оглядел полки. Из подсобки появился элегантный молодой человек, потом еще один. Все они были сама любезность и по-английски говорили вполне пристойно.
-- Может быть, мы можем вам чем-нибудь помочь?
В конце концов, он выбрал все необходимое, переоделся в примерочной кабинке, сложил все, в том числе и сумку, в купленный тут же небольшой чемодан и постарался улыбнуться, когда симпатичная девушка назвала окончательную цену, дважды сосчитанную на калькуляторе.
Симпатичные молодые люди проверили его платежеспособность по международной компьютерной сети и приняли чек.
Теперь следовало найти спокойное место, где отсортировать содержимое сумки.
И надо было еще придумать, куда спрятать сумку с вещами, неподходящими для таможенного досмотра... Но прежде следовало найти Семена... Впрочем, адрес был ему известен, только идти туда не имело смысла раньше двенадцати.
Семен был фотограф-профессионал и пил, как лошадь.
Дмитрий рассчитывал переночевать у него и заодно сделать снимки паспортов и прочих документов и скопировать отснятую пленку.
Но что делать до двенадцати?
Он улыбнулся в пространство между девушками.
-- Не можете ли вы мне посоветовать какое-нибудь приличное место, скоротать пару часов до самолета, лучше поблизости?
Девушки переглянулись, может быть, прикидывали в уме его платежеспособность. Результат их удовлетворил.
-- Конечно, конечно, тут в двух шагах, называется «Род-Айленд», уже открыто. Там вполне приличная тусовка, да-да, и кормят хорошо...
Ему подробно, дважды, объяснили, как пройти.




Женщина-хирург по имени Элизабет совершенно вымоталась за время ночного дежурства.
Погода на автострадах была такая, что пострадавших везли и везли.
После Стива она еще не успела снять стерильный халат, как привезли молодую женщину, машина которой столкнулась с грузовиком.
Позвонить Смиту она сумела только в районе девяти.
Соединили быстро. Достаточно было упомянуть мистера Стивенса.
-- Что с ним?! -- Смит был серьезно обеспокоен.
-- Он вне опасности. Спит после операции.
Смит записал адрес больницы и номер палаты.
-- Большое спасибо, что позвонили! -- Наши друзья приедут к вам очень скоро.
-- Он все равно спит, и будет спать еще пять или шесть часов. Но я звоню по другому делу. -- Сказала Элизабет.
-- Слушаю вас.
-- Стивенс просил меня срочно вам позвонить, говорил о каком-то человеке, Дэме. Я думаю, это имя...
-- Да. Конечно, это имя.
-- Он позвонил в какую-то фирму на Западном побережье, в Лос-Анджелес. Стив считает, что вы должны как можно скорее связаться с этой фирмой...
-- Вы оказали нам большую услугу! -- Сказал Смит.




В Лос-Анджелесе было шесть тридцать утра, когда к высокому административному зданию в южной части города подъехали два автомобиля.
В одном сидел вице-президент компании, тот самый, которому подчинялся Коэн, он же Стивенс. Во втором -- двое решительно настроенных оперативников агентства.
Смит не хотел рисковать.
Оперативники подробно допросили сотрудницу, говорившую с Дмитрием, и попросили ее никуда не отлучаться из здания таким категорическим тоном, что бедная женщина даже не попробовала протестовать.
-- Бывает такой момент! -- Сказал старший из оперативников. -- Когда страна нуждается в тебе!
Сотрудница фирмы не нашлась, что ответить.
После этого оперативники притащили откуда-то два кресла и приготовились ждать.
-- А если он не позвонит? -- Спросила женщина.
-- Если не позвонит до вечера, мы свяжемся с руководством, попросим дополнительных инструкций.




Свободных столиков в этом самом «Род-Айленде» было еще полно, тихо, прохладно, на крошечной эстраде с элегантной небрежностью трогал клавиши неплохой джазовый пианист...
С кухни доносились вкусные запахи мяса, жаренного со специями.
Если существует рай для вымотанных и больных шпионов, то выглядеть он должен именно так.
Дмитрий расположился за столиком в углу и блаженно вытянул ноги.
-- Попозже все еще соберутся, -- обнадежил его высокий худой официант, с выражением мировой скорби на длинном лице.
-- Приятно слышать. Могу я пока что поесть?
-- Только дежурные блюда, шеф-повар сегодня запаздывает, наверное, из-за погоды.
Грусть на его лице перешла в тоску, смешанную с отчаяньем.
-- Например?
-- Что например?
-- Например, какое-то дежурное блюдо.
-- Вырезка с грибами.
-- Годится. И пива принесите.
Ел он медленно, одной рукой.
Зал постепенно наполнялся. Никто из приходивших не обращал на Дмитрия ни малейшего внимания. Было тепло и рука почти перестала болеть.
Как хорошо!
«Просижу часов до одиннадцати и вызову такси». -- Мечтательно думал он, ощущая блаженную тяжесть в желудке... -- «Или до полдвенадцатого... Или даже до двенадцати тридцати. Куда спешить?...»
Он подозвал официанта.
-- Еще пива, пожалуйста.
Потом резко повернулся.
Прямо к нему за столик усаживался здоровенный, ростом под два метра детина с удивительно знакомым лицом. Через долю секунды Дмитрий его опознал, это лицо, когда-то они с Акатовым дружили и встречались почти каждый день.
Теперь знакомое это лицо постарело и было обезображено большим шрамом на щеке, но изменилось не сильно.
Как он вошел, Дмитрий не заметил, но ругать себя за это было уже поздно, следовало перехватить инициативу.
-- Здравствуй, Женя, -- сказал Дмитрий. -- Сто лет с тобой не виделись!
-- Доктор..., -- потом еще раз всмотрелся, не веря. -- Бля буду, доктор! Мне ж говорили, что ты с Тимурычем погиб!
-- Ну, хочешь, на, потрогай. -- И протянул ему левую руку.
-- Правда, доктор! Вот это встреча!
Тут они оба повернулись, как по команде, на подошедшего официанта.
Официант выглядел не только грустным, но и испуганным.
-- Два сухих мартини! -- скомандовал Дмитрий. -- Только очень сухих.
-- И бутылку «Дом Пиреньон». -- Добавил Женя.
На лице у официанта появилось еще и сомнение.
-- Ты мне рожи не корчи, -- тихо и без всякого выражения сказал Женя. -- Нет, так пошлите кого-то, пусть найдут. -- И, когда официант уже отошел, пожаловался. -- Никакого почтения к начальству!

Говорят, будто из мировых столиц Москва засыпает раньше всех, особенно зимой, но все-таки четверть двенадцатого и для нее еще детское время.
Однако тут, в самом начале Волоколамского шоссе, улицы уже обезлюдели.
Автомобилей, проносившихся мимо, шипя асфальтом, с включенными, празднично сияющими фарами, было довольно много, а в гигантских жилых коробках, построенных в сталинские времена, еще светились почти все окна, но прохожие с тротуара, плохо вычищенного от снега, продуваемого жестким арктическим ветром, уже почти исчезли.
Один из немногих прохожих -- высокий, слегка сутулый, который, пренебрегая подземным переходом, переходил улицу, недалеко от гигантского и совершенно темного здания института «Гидропроект», не обращал на окружающее ни малейшего внимания.
Его не интересовали ни пустынные улицы, ни холод, а холодно было очень, ни даже машины. Ни та, которая вынуждена была с визгом затормозить, чтобы спасти ему жизнь, ни другая, поспешно отъехавшая от дома, к которому он направлялся.
Передвигался он размашистым шагом, решительно, сосредоточенно глядя перед собой.
Особенно пьян он не был, но выпил более, чем достаточно, и больше всего на свете в настоящее время хотел отлить.
Наконец, он добрался до арки, высоким и темным тоннелем уходившей в глубины густо заросшего деревьями двора. В прежние времена ее, в самом начале, перегораживали чугунные, фигурного литья ворота, но прошлым летом ворота сняли, то ли для ремонта, то ли просто украли.
В глубине, почти у выхода во двор, на асфальте что-то чернело.
-- Вроде бы мужик, -- сказал он сам себе и, покончив с неотложными делами, двинулся в ту сторону. Не торопясь. Спешить было уже не из-за чего.
-- Эй, мужик, -- крикнул он на ходу, -- вставай, замерзнешь!
Мужик не шевелился.
Лежал на животе, разметав в стороны руки и ноги.
Одет он был в черное, очень длинное, по последней моде, пальто, совершенно чистое, что в подобных обстоятельствах выглядело несколько странно, и такие же черные туфли на толстенной рубчатой подошве. Лежал он, не шевелясь, и вообще... как-то странно он лежал...
-- Слышь, мужик, -- но это получилось уже намного тише и неуверенно, -- ты, может, больной?
Пьяный сделал пару шагов и остановился так резко, что его даже немного шатнуло вперед.
Мужик был не больной.
Он был явно и наверняка мертвый, потому что головы у него не было. На том месте, где между плеч должна была быть голова, виднелось что-то странное, короткое и неровное, из которого успела уже натечь небольшая темная лужица, лаково поблескивающая в темноте.
Пьяный невольно оглянулся, но головы не было и поблизости.
Вообще ничего не было. Только промерзшие стены, грязный асфальт с лужей его собственной мочи, от которой шел обильный пар, и обезглавленный труп.
-- Е...е...е... -- прохрипел он и, повернувшись на месте, бросился бежать.
На улицу. К свету.
Этой ночью ему снились кошмары.
Какие-то бесформенные и клыкастые существа давили на грудь и вцеплялись в горло, и он два раза даже просыпался и вставал поблевать.
Но утром он чувствовал себя уже не так плохо, а позже и вовсе начал сомневаться в реальности произошедшего.




Впоследствии, когда Алексей вспоминал эту ночь, его всегда поражала обыденность происходившего.
Полная и абсолютная рутина.
Еще один труп из длинной, непрерывной череды трупов, годы и годы проходившей перед его глазами.
Зарезанные, зарубленные, повешенные, даже отравленные, а в последние годы все чаще застреленные, вчера еще люди, со своими достоинствами и недостатками, друзьями и врагами, радостями и проблемами, они появлялись перед ним, мгновенно и нагло вырванные из мира живых. Занимали свои места на страницах уголовных дел, которые, смотря по обстоятельствам, то ли удавалось раскрыть, то ли нет.
А потом исчезали. Уходили в прошлое. А на их место приходили новые.
В Москве убивали всегда. Убивали ежедневно. И, что бы ни болтали журналисты о катастрофическом росте преступности, раньше убивали ненамного реже.
Осторожно, держась на расстоянии и стараясь не наследить, он обошел тело. Потом посмотрел на часы, двадцать три часа сорок три минуты. Для протокола возьмем сорок пять, тем более, что из прокуратуры еще не приехали.
Милиционеры группы немедленного реагирования, с которыми он сюда приехал, даже не удосужились выйти из машины. Они только подогнали ее к въезду, поставив поперек тротуара, и осветили всю внутренность арки режущим светом фар. «Пойти шугнуть? Конечно, скажут, что мешать не хотели.»
Свет слепил глаза, а туда, куда надо -- на шею покойника, лежавшего ногами к машине, не попадал.
Алексей сделал им знак выключить фары, присел на корточки и достал из кармана фонарик.
Мышцы были перерезаны аккуратно, почти на одном уровне, среди темно-багрового влажного мяса белел гладкий и аккуратный межпозвоночный хрящ.
Тонкая лужица крови еще не успела замерзнуть, но пар от нее уже не поднимался. Не больше часа прошло, а, учитывая холод, минут 35.
Он поднялся и, присвечивая себе фонариком, вышел во двор.
Легкий снежок перестал примерно полчаса назад, и на всем здесь, асфальте, деревьях, кустах, сложенных у стены картонных ящиках, лежала тонкая белая пелена, в некоторых местах уже нарушенная следами ворон и мелкими собачьими, похожими на лисьи.
Человеческих следов на снегу не было.
Ладно.
Алексей оглядел двор. Метрах в пятнадцати, у стены, что-то чернело.
Голова болела все больше и больше. Холодный воздух при каждом вдохе резал горло. Что это я, на самом деле простудился?
Он подошел к машине и влез на заднее сидение. Тут было тепло, пахло кожей и табачным дымом.
Парни впереди сидели неподвижно, возможно даже подремывали.
-- Тебя как зовут? -- спросил он старшего.
-- Женя.
-- А по отчеству?
-- Евгений Семенович.
-- Ладно. А тебя?
-- Меня Анатолий Степанович зовут.
Анатолий Степанович был еще совсем молодой с виду, года двадцать три, не больше, автомат с укороченным стволом лежал у него на коленях. Одет он был в форму, как объяснил извиняющимся тоном при выезде, не успел переодеться.
Третий член группы с ними не поехал, что-то там у него случилось с животом, пошел в санчасть. Служба называется. Бардак. Хотя с формой как раз удачно получилось.
-- Ну, хорошо, а меня Алексей Иосифович.
-- Да мы вас знаем, товарищ майор, не первый день в милиции.
-- Еще лучше, если знаете. Придется тебе, Анатолий Степанович, сейчас из машины выйти и по квартирам пройтись, людей поспрашивать: не видел ли кто автомобиль, стоявший тут, возле дома, минут тридцать -- сорок -- пятьдесят назад. А если видел, то расспроси подробнее, марку, цвет... Номер, хотя номер вряд ли. Должна была быть машина, не пешком же они труп принесли, в самом-то деле.
-- А может, они труп со двора подбросили?
-- Тогда бы там, на снегу, следы остались. Короче. Иди поспрашивай.
-- По тем квартирам, которые на улицу выходят?
-- По всем.
-- Зачем по всем?
-- Затем! А ты, Евгений Семенович, иди-ка, пожалуйста, со мной.
-- Машину нельзя бросать.
-- Ничего, мы буквально на две минуты.




То, что чернело у стены, оказалось красивым полиэтиленовым пакетом с изображенной на нем грудастой блондинкой в ярком купальнике, измазанным в снегу и еще в чем-то мокром и липком.
Подойдя поближе, Алексей достал из кармана фотоаппарат со вспышкой и сделал снимок, потом еще один.
-- Там голова? -- спросил Евгений совершенно спокойно. Вообще держался он хорошо. Видно, успел навидаться за последние годы.
-- Должна быть голова. Возьми. Ты в рукавицах. Только осторожнее, за краешек.
Алексей пропустил его вперед и неторопливо двинулся к машине. Как всегда в подобных случаях, на ум автоматически приходили стандартные «протокольные» фразы.
«Декапитация произведена чрезвычайно острым предметом, предположительно -- хорошо заточенным большим ножом, способом, свидетельствующим о знании преступником анатомии человека.» Все это напишет судмедэксперт, напишет значительно позже, но ясно все это было и без него.
В подворотне было уже полно народу.
Приехали люди из прокуратуры, во главе с симпатичной, миниатюрной, совсем еще молодой женщиной, Аллой Семеновной.
-- Ну вот, -- сказала она, -- А Алексей Иосифович уже тут. Как это вам удается? Всегда успеваете раньше всех. -- Она подошла к трупу.
-- Ну вот, подарочек. И в прошлую зиму тоже, как расчлененный труп, так обязательно на мое дежурство. Сволочи. -- Она замахнулась ногой, как будто собираясь пнуть покойника носком сапога.
-- А я-то уж надеялась, что все это в прошлом. Все эти прелести с отрезанием голов, рук, ног...
-- Хуев, -- подсказал подошедший ближе судмедэксперт.
Судмедэксперт был знакомый.
Собственно, все они были Алексею знакомы, хотя бы по именам, но этот был почти приятель. Точнее говоря, приятель жены, Эдик Ажорин. Он бросил на труп равнодушный взгляд и переключил внимание на Алексея.
-- Здравствуй, Леша, сто лет тебя не видел. -- сказал он, присматриваясь, -- ты чего такой кислый, не заболел часом?
-- Да нет, устал просто...
-- Смотри, а то сейчас грипп ходит такой, опасный, так ты поосторожнее...
Кстати, а что у этого симпатичного сержанта в этом симпатичном мешочке?
-- Я думаю, голова.
-- Его? -- Эдик кивнул в сторону трупа.
-- Об этом ты мне должен в заключении написать.
-- Заключение, это когда еще будет, ты к тому времени, может, уже и убийц поймаешь.
-- Твои бы слова, да Богу в уши.
-- Ладно, Эдик, -- вмешалась Алла Семеновна. -- А не пора ли уже посмотреть на труп. Холодно.
-- И хорошо, что холодно, трупы на холоде лучше сохраняются.
-- Мне холодно!
-- Ну, если тебе холодно, то я быстренько...
Точно так же, как Алексей несколько минут назад, он осторожно обошел тело, присел возле шеи и что-то тихо забормотал, присвечивая себе фонариком.
-- Откуда ты знал, что голова должна быть поблизости? -- Спросила Алла.
-- Догадывался.
-- Ну вот, догадывался. Откуда?
-- Длинная история.
-- Давай, давай, рассказывай, не ломайся.
-- Ладно. Значит, так. В прошлом году в столице независимой и солнечной республики Узбекистан городе Ташкенте была крупная разборка между азербайджанской и корейской преступными группировками. Крови было много.
-- Леша, имей совесть, я тоже читаю оперативные сводки. Или ты в этом сомневаешься?
Алексей пожал плечами.
-- В конце концов, корейцы пригласили из Азербайджана известного бандита Реваз-оглы по имени Тимур, имеющего симпатичную такую кличку «Дракула», который еще с восемьдесят девятого года находится во всесоюзном, а теперь всероссийском розыске по подозрению в совершении целого ряда убийств.
-- Ты ничего не путаешь? Пригласили азербайджанца против азербайджанцев?
-- Тимур по национальности не азербайджанец, а лезгин. Важное отличие.
Да, так вот, Тимур приехал с двумя дружками и действовал вначале весьма успешно, уничтожил восемь азербайджанских мафиози, причем, двух известных. Я называю такую точную цифру, восемь, потому что все совершенные им преступления завершались определенным ритуалом. «Дракула» отрезал у убитого голову... гм... уродовал ее топором или ломом и клал в полиэтиленовый мешок.
Потом тело подкидывалось куда-то, поблизости от дома родственников или друзей покойного, а голова -- в мусорный ящик, неподалеку от тела.
-- Вот оно что.
-- Ну да.
-- Ладно, а дальше с этим Тимуром что было, и как он тут появился?
-- В конце концов, азербайджанцам удалось заманить Тимура в засаду. Дружки его были убиты, а сам он ранен в перестрелке, кажется, тяжело. С тех пор ничего нового о нем слышно не было, многие считали даже, что он умер от ран...
-- Но он не умер, к сожалению.
-- Видимо, нет. Не умер.
-- Ну, с этим уже ничего не поделаешь. -- Женщина глубоко вздохнула.
-- Придется начать с этого дома. Если голова, как ты говоришь, обезображена.
-- Скорее всего. Я уже и начал. Послал милиционера в форме. В форме люди лучше реагируют.
-- С вопросом: «У вас тут головы случайно не отрезали?»
Алексей оставался серьезен.
-- Да нет, он про машину спрашивает, машину вряд ли кто видел, время сейчас не такое, чтобы на улицу глазеть, но человек, который за родственника беспокоится, начнет расспрашивать... нервничать. Ну и...
Словно специально, чтобы подтвердить его слова, в подворотню со стороны двора вбежала простоволосая женщина в дорогой норковой шубе, распахнутой на груди. За ней неуверенно топал Анатолий Степанович.
Женщина увидела труп, возле которого все еще сидел на корточках Эдик, неторопливо и методично записывая что-то в блокноте, и застыла, как-то вся вытянувшись, приложив руку ко рту. (Алексей уже был готов к тому, что она упадет в обморок, и сделал даже движение поддержать.) Но, постояв так пару секунд, женщина начала, против ожидания, успокаиваться, на очень бледное лицо возвращалась более или менее нормальная окраска.
-- Слава Богу. -- Сказала она очень тихо и повернулась, чтобы уйти.
-- Минуточку, гражданка. -- Достаточно громко сказал Алексей.
-- А, что...
-- Меня зовут Алексей Иосифович, я из МУРа, вы не возражаете, если я вам задам несколько вопросов?
-- Вопросов. Зачем вопросов?
-- Может быть, и незачем, а, может быть, и пригодится.
-- Но,... я ничего не знаю.
-- И я не знаю. Только это может быть не единственный труп в Москве за эту ночь.
Женщина снова заметно побледнела.
-- Вы видели?
-- Я не видел. Но Москва большая.
Женщина неуверенно переминалась с ноги на ногу. Туфли на ней были комнатные, из узорчатой кожи, совершенно неподходящие для хождения по снегу.
Отступившая было головная боль снова вцепилась Алексею в лоб. Хотелось в тепло и, по возможности, лечь.
-- Впрочем, вам ведь холодно. Пойдемте к вам в квартиру, там и поговорим, а? Пойдемте.
Он попытался взять женщину под руку, но она отстранилась и молча, не оборачиваясь, пошла во двор. Алексей двинулся за ней.
-- А ты, Анатолий Степанович, продолжай, -- он кивнул милиционеру. -- Ты хорошо работаешь. Мне нравится.
На юном лице Анатолия можно было прочесть все его мысли.
Ему и матюгнуться хотелось, мол, сами по квартирам ходите, это ваша работа.
И в то же время матюгнуться было опасно. Час назад, перед тем, как ехать сюда, он видел, как Алексей играл в шашки с одним из самых главных его, Анатолия, начальников. Начальник называл майора Лешей и, когда тот уже был в дверях, договаривался о том, чтобы в воскресенье ехать на Пахру, таскать из-подо льда карасей. Ссориться с таким человеком явно не приходилось.
Он потоптался на месте и, махнув рукой, снова двинулся по подъездам, задавать людям дурацкие, теперь это было ясно и ему, вопросы.

Квартира была хорошая и дорогая.
Планировки несколько нелепой, но потолки высоченные, комнаты большие, на полу цветной наборной паркет.
Ремонт недавний и весьма дорогостоящий.
Алексею последнее время приходилось бывать в таких квартирах постоянно.
Бедных теперь убивали несколько реже, богатых значительно чаще.
Обстановка была тоже дорогая, престижная, но в то же время в подборе вещей чувствовался хороший вкус. Наверное, от хозяйки. Войдя в квартиру, она захлопнула наружную стальную дверь, щелкнул патентованный финский замок с тремя язычками, потом закрыла внутреннюю, дубовую, и, скинув мокрые от снега тапочки, надела другие, значительно большие.
Потом, приволакивая ноги, провела его на кухню.
-- Я слушаю вас.
Она была маленького роста, стройная, лицо с тонкими чертами, не особенно красивое, но приятное, интеллигентное. Умные синие глаза, очень большие на тонком лице. Держалась теперь, когда немного успокоилась, с большим достоинством.
-- Я слушаю вас? -- Повторила она.
-- Меня зовут Алексей Иосифович, а вас?
-- А меня Мария Абрамовна.
-- Веселова -- это ваша фамилия? -- (Эта фамилия была написана на двери).
-- Нет, это фамилия мужа, у меня другая.
-- Какая же, если не тайна?
-- Моя фамилия Курлянд. Хотите чаю?
Чаю хотелось ужасно, но он отказался.
Никаких логических доводов к тому не существовало, но он был уверен, в этой квартире он оказался не случайно, и не в последний раз.
-- У вас есть дети?
-- Да, сын, девять лет. -- Она махнула рукой в сторону соседней комнаты.
-- Квартира принадлежит мужу?
-- Да.
-- Но вы прописаны в ней?
-- Нет, я прописана у мамы, на Песчаной. А что, это имеет значение?
-- Не знаю. У вас были основания броситься по снегу в домашних туфлях. -- Утвердительно сказал Алексей. -- Были, были. Теперь расскажите мне, какие?
-- Я не обязана этого делать.
-- Вообще-то, обязаны. Если у вас есть серьезные основания считать, что совершено или подготавливается преступление, ну, например, против вашего мужа, ваш долг поставить в известность милицию. То есть меня.
Но мы давайте лучше подойдем с другого конца. Может быть, вашему мужу можно помочь.
Может быть, уже нет. А, может быть, пока да. -- Он помолчал. -- Но время идет.
-- Скажите, вы знали, что я..., что кто-то прибежит?
-- Догадывался. Этот труп -- предупреждение для кого-то, живущего в доме.
-- То есть... его специально убили, чтобы кого-то предупредить?
-- Нет, конечно. Убили за что-то. Ну, и использовали.
Она заплакала.
-- Мария Абрамовна, -- мягко сказал Алексей. -- Очень может быть, что ваш муж еще жив. Но время идет.
Она подняла глаза на Алексея.
-- Ничем вы ему не поможете. Не сделали бы хуже.
Алексей вздохнул и пожал плечами.
-- Ну, хорошо. Он не пришел ночевать, и не позвонил. -- Видя, что Алексей хочет что-то сказать, она остановила его движением руки. -- Я понимаю, это звучит несерьезно. Но надо знать Юру. Осенью он ездил в Америку, по делам, на две недели, и каждый вечер звонил сыну, пожелать спокойной ночи. Понимаете? Из Америки.
Сегодня Олег не хотел спать ложиться, все спрашивал, когда же папа позвонит? А я сказала, что папа уехал в такое место, где нет телефона, позвонит позже.
Она снова заплакала.
-- А не могло так быть, что у него... действительно...
-- Да нет. У него два радиотелефона. Один в машине, второй на поясе, знаете, плоский такой.
-- Он беспокоился последнее время?
-- Да. Пожалуй. Был обеспокоен. Он мне последнее время ничего не рассказывает. Но я же чувствую... А вчера утром, за завтраком, вдруг сказал... -- Она снова замолчала. Молчал и Алексей. -- Вдруг сказал: если со мной что-то случится... и отдал мне свое завещание. И... -- Новая длинная пауза. Казалось, она уже готова что-то добавить, как вдруг телефон, стоявший на окне, старый японский аппарат со множеством кнопок и переключателей, тихо зажужжал.
Мария схватила трубку.
-- Да, я слушаю. Да, говорите же. Я ничего не слышу. -- Потом медленно отняла трубку от уха и осторожно положила ее на рычаг. -- Ну, вот...
-- Это уже не первый раз? -- догадался Алексей.
-- Да, уже третий.
-- Погодите, но у вас же тут на телефоне есть определитель вызывающего номера.
-- Правда. Но он ничего не показывает. Только мигает. -- Она подняла на Алексея глаза. -- Вы, наверное, знаете, почему это так?
-- Догадываюсь. Кто-то хочет удостовериться, что вы дома. И имеет специальную технику, позволяющую дезориентировать вашу.
-- И кто может иметь такую технику?
-- Да кто угодно, это вопрос денег. Муж отдал вам завещание, и...
В дверь позвонили... Алексей расстегнул куртку и поправил висящую на поясе кобуру, потом кивнул на дверь. Но это был Анатолий.
-- Ну? -- Сказал Алексей с неудовольствием.
Анатолий не обратил на это внимания.
-- Во-первых, я машину нашел!
-- Прямо машину?
-- Нет... Свидетельницу. Тут, на соседнем этаже, женщина видела «Жигули», ноль седьмые, темно-синего цвета. Стояли прямо под фонарем, наискосок от арки, и двое мужиков из них что-то вынесли. Большой, она говорила, мешок, вроде полиэтиленовый, черный.
-- Ну, молодец, Анатолий! Мужиков она рассмотрела?
-- Не очень. Сверху же. Одеты были в длинные черные пальто, типа «балахон», знаете, как теперь носят. В шляпах. Она еще подивилась, такие люди, ну... богатые, а сами мешок несут.
-- Везет нам с тобой, сегодня, я думаю, это ты у нас такой везучий...
-- Еще Алла Семеновна хотела с вами поговорить.
-- Поговорить, это хорошо... хорошая идея... Я позвоню?
-- Конечно, -- сказала женщина.
-- Нет, пожалуй... -- Алексей с сомнением посмотрел на телефон. -- Я не буду звонить пока, пойду поговорю с Аллой. Ты вот что, Анатолий Степанович, ты покамест тут побудь. И никого, кроме меня, в квартиру не пускай. Понял?
-- Так точно. -- Анатолий браво выпятил грудь и снял с плеча автомат.
-- В чем дело? Зачем это? -- Спросила Мария.
-- Не нравится мне, что кто-то интересуется. -- Он показал на телефон. -- Есть вы дома или нет, кому это надо знать, а?
-- Но тогда, что делать?
-- Что-то придумаем. Опишите мне вашего мужа.
-- Дать вам фотографию?
-- Фотографию тоже. И, кроме того, рост, комплекцию, во что был одет?




Алла Семеновна грелась в машине ГНР.
-- Раскопал что-нибудь?
-- Синие «Жигули», наверняка угнанные.
-- Я уже знаю. А девушка эта?
-- Разрабатываю. Похоже, муж у нее пропал.
-- Ладно, я тогда поеду. Завтра когда встречаемся? Давай на вскрытии?
-- Давай, в районе двух.
-- Эдик обещал на три.
-- Ну, давай в три. И давай позвоним дежурному по городу, «Жигули» эти, ноль седьмые, синие, угнанные, скорее всего, сегодня или вчера. Их наверняка уже бросили где-то в городе. Когда найдут, пусть в них никто без нас не лазит.
-- Думаешь, удастся там что-нибудь найти?
-- Что-нибудь найти всегда удается. Да. И еще. Труп Веселова Юрия Викторовича. Или вообще неопознанный труп мужчины среднего роста, плотного телосложения. Около тридцати лет, шатен...
-- Это, если голова при нем. -- Перебила Алла.
-- И я о том же. Одет в длинное пальто, цвета светлого кофе с молоком, шляпу, костюм твидовый, сшитый на заказ в Лондоне, туфли тоже английские, ручной работы. И еще «Мерседес» белого цвета, номер я записал, -- он полез по карманам. -- Вот.
-- А ты?
-- А я передохну, голова очень болит.
-- Грипп, наверное, ты сядь от меня подальше.
Он закрыл глаза руками. Пока так сидишь и греешь лоб, ничего. Неужто действительно гриппом заболел? Может быть, он даже задремал на несколько секунд. Во всяком случае, когда Алла толкнула его в плечо, он чувствовал себя намного лучше.
-- Ну, вот, -- сказала она. -- Машин нет. А труп подходящий есть, недалеко от МГУ. Тоже без головы. В длинном пальто цвета кофе с молоком. Правда, насчет туфель ручной работы, они там не знают. Слушай, Алексей Иосифович, на тебе, правда, лица нет, может, ты того, домой пойдешь?
-- Я лучше в Фили съезжу. И жену Веселова с собой возьму.




В квартире, кроме Марии Абрамовны и Анатолия, смирно сидевшего на стуле в прихожей, оказалась еще одна женщина, высокая, грузная и совершенно седая.
-- Мама у меня ночует, -- пояснила Мария.
-- Это очень хорошо, -- сказал Алексей. -- Ты, Анатолий Степанович, можешь быть свободен. Надо будет мне на тебя завтра рапорт написать. На благодарность. -- Он повернулся к Марии. -- Мы с вами должны будем уехать, примерно на час.
Обе женщины заметно побледнели.
-- Его нашли?!
-- Я почему-то думаю, что это не он. -- Осторожно сказал Алексей. -- Но лучше вам глянуть. А вы, -- он повернулся к матери, -- очень прошу, никого и ни при каких обстоятельствах не пускайте в дом. Дочь вашу я привезу обратно сам. Будут ломиться -- позвоните, -- он написал телефон на клочке бумаги. -- Я предупрежу, и они пришлют группу. Хорошо?
-- Кто будет ломиться?
-- Надеюсь, что никто. Это так, на всякий случай.
Уже оказавшись в машине, он, наконец, откинул голову на спинку сидения и закрыл глаза. Так было значительно легче.
-- Мария Абрамовна, чем занимался ваш муж, каким бизнесом?
-- Да я, в общем, и не знаю.
Чувствовалось, что это неправда, но это как раз говорило в ее пользу. Жены тех, кто занимался по-настоящему темными делами, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НЕ ЗНАЛИ.
Или уж так умели врать, что сразу и не разберешь.
-- Вообще расскажите о нем... подробнее...
-- Вы на самом деле думаете, что этот... это не он?
-- Думаю, да, в таких пальто полгорода ходит. А если бы он... то бросили бы тут, возле дома. Расскажите.
История ее была обычной, по нынешним временам, даже скучной, но Алексей слушал внимательно. Давно уже убедился, что именно обычные истории со скучными подробностями содержат, чаще всего, те самые мелкие детали, которые, собственно, и дают возможность раскрыть дело, (если тут вообще есть, что раскрывать, поправил он себя).
Итак, муж -- Веселов Юрий Викторович, шестьдесят четвертого года рождения, симпатичный вежливый мальчик из соседнего двора, с которым Мария училась в одном классе. Ничего необычного в нем не было, ни тогда, ни потом, разве что вежливость, и еще, очень грамотно писал, с детства.
Потом их пути разошлись на время, в девятый класс его мама перевела в другую школу, ближе к дому.
-- До этого он у бабушки жил. Она его воспитывала, прекрасная женщина, очень такая, знаете, интеллигентная...
Встретились они снова уже на первом курсе пединститута.
-- Я тогда была... ну, в общем, я была в жуткой депрессии... И, вообще, там мало мальчиков, понимаете. А он с самого начала ни на кого не смотрел, кроме меня. Был такой приятный, вежливый, так хорошо ухаживал...
Они поженились на третьем курсе.
Распределились в одну и ту же школу.
-- Родился сын. Жили у мамы. Ну, конечно, его мама тоже помогала.
В общем, жили... Как все. -- Глаза ее затуманились. Теперь, по прошествии времени, эта жизнь...
Как у всех.
Вчетвером в двухкомнатной квартире, с лыжными прогулками в парке, выписыванием в складчину толстых журналов, которые потом читали по списку, методично составленному завучем, Верой Федоровной, и редким, по вечерам, при настольной лампе, чтением тамиздата, каких-нибудь «Зияющих высот», какого-нибудь Даниила Андреева.
Все это казалось ей невыносимо розовым и безоблачным.
И все это кончилось очень скоро.
Перестройка разворачивалась все круче, продукты исчезли из магазинов. Потом появились, но цены переменились. Зарплата учителя превратилась в фикцию.
Юрину маму, старшего инженера в каком-то из неисчислимых московских проектных институтов, отправили в неоплачиваемый отпуск, отчего у несчастной, совсем молодой еще женщины, случился инсульт.
На руках у Юры, с Машей и Машиной мамой оказались трое почти беспомощных стариков, тяжелая больная, которой требовались в большом количестве очень дорогие лекарства, и маленький ребенок.
Жить становилось просто не на что.
Юра занялся бизнесом.
Целыми днями стоял на базаре и продавал шмотки, привезенные его школьным другом Сашей с польских и турецких барахолок.
Дальнейшее сильно напоминало роман из жизни американских миллионеров, имеющих широко известное обыкновение начинать свою карьеру чистильщиками сапог.
Через три месяца он первый раз съездил «челноком» в Южную Корею, через шесть -- товары из Кореи он возил уже контейнерами. Через год он вообще перестал куда бы то ни было ездить, сидел в роскошно отделанной конторе с роскошно прикинутой секретаршей и верным Сашей. Торговали они теперь при помощи факсов и компьютеров.
Еще через год они с Сашей открыли оффшорную фирму в Лихтенштейне и купили, проездом, во время деловой поездки в Израиль и США, небольшое поместье на Кипре.
К этому времени Мария уже не пыталась разобраться в делах мужа.
Кокс с Украины, шерсть из Киргизии, шелк из Кореи, лес из Японии, или, скорее, наоборот -- в Японию, ох, да не все ли равно...
Денег было много, и, в некоторых отношениях, это было... ну, удобно, что ли. Ни счастья, ни покоя деньги, однако, не принесли.
-- Ну, и потом, я всегда знала, что это добром не кончится....-- И всхлипнула.




В Филях все было на диво похоже на то, что они оставили на Ленинградском проспекте. Такой же дом сталинских времен, арка, режущий ветер, несущий мелкую колючую поземку, резкий свет фар «УАЗика» ГНР, пустынная улица.
Только улица тут была поуже, да на противоположной стороне, несмотря на поздний час, вспыхивала и дергалась цветная реклама. Кажется, ночного клуба.
Милиционер с автоматом при их появлении вылез из машины, но ничего не сказал. Молчал и Алексей. Только крепко взял женщину под руку.
Труп, как и тот, возле Сокола, лежал на животе. Одна рука была подвернута, другая отброшена далеко в сторону. Возле шеи, на том месте, где должна была быть голова, поблескивала лужица темно-красного льда.
Мария сделала несколько шагов вперед и остановилась, вцепившись в Алексея.
Потом медленно наклонилась вперед и резко выпрямилась.
-- Саша. -- Сказала она неожиданно тихо. Потом вскрикнула. -- Сашенька! -- и зарыдала, закрыв лицо руками.

В этот день Алексей позволил себе поспать до одиннадцати. Чувствовал себя с утра неплохо. Может, и не заболею?
Болел он чрезвычайно редко. Точнее говоря, совсем не болел. Последний раз корью в восьмом классе. Ну, и ранен был однажды.
Так что даже думать об этом было непривычно.
Вчера ночью перед сном он, несмотря на усталость, попарил ноги и выпил чаю с медом. Потом, вспомнив, еще и полстакана бальзама.
Какого-то особенного, западно-украинского, настоянного на множестве лекарственных трав.
Он купил эту бутылку еще осенью, привлеченный названием на украинском языке. Теперь вот пригодилась.
В городе все было, как обычно.
Грязные от выхлопа кучи снега лежали по краям тротуаров.
В метро унылые толпы, одетые в тяжелую одежду, устремлялись по переходам с решимостью атакующих батальонов. Их лица, с утра уже озабоченные и усталые, отгородившиеся от окружающего мира привычной маской равнодушия и неприязни, казались бледными и измученными в грязно-желтом свете электрических ламп и наводили на мысль о позднем вечере.
На самом деле был час пополудни.
Город не изменился, и кабинет, в котором он проработал шесть последних лет, был, конечно, на месте.
Дома он, как всегда, не позавтракал, поэтому, расположившись за столом, бросил равнодушный взгляд на записку, торчащую под стеклом.
«Зайди к О., как только придешь» и достал из ящика стола электрокипятильник со стаканчиком.
Записка была оставлена, конечно, капитаном Ложкиным, никто больше в кабинет попасть в отсутствие Алексея не мог.
Он налил в стаканчик воды из графина и воткнул кипятильник в розетку.
Кипятильник был старый, стаканчик треснутый.
Потом на столе появились чашка с блюдцем и сахарницей, тоже старые, и новенькая элегантная банка швейцарского растворимого кофе.
В прежние времена растворимый кофе был чаще всего одесского производства.
Собственно, этой импортной банкой исчерпывался весь прогресс, достигнутый в данном, отдельно взятом кабинете за годы перестройки и последовавшей за ней реставрации капитализма.
Поговаривали, правда, уже два года, что в кабинетах вот-вот установят компьютеры, но это все как-то откладывалось.
Печатать всевозможные бумаги приходилось на пишущих машинках «Ятрань», производимых в Кировограде, следовательно, по нынешним временам, тоже импортных. Во время работы могучие моторы машинок сотрясали стены, а пулеметные очереди, издаваемые ими, наводили на мысль о военных действиях.
Алексей заварил себе кофе, крепкий и сладкий. Достал из кармана куртки завернутые в красивую фольгу бутерброды, которые, как всегда, рано утром перед уходом на работу приготовила ему жена, и постарался выбросить из головы лишние мысли, во время еды он старался отдыхать.
После еды закурил, с неудовольствием глядя на дверь.
Ложкина до сих пор не было.
На него это было совсем не похоже. По крайней мере, мог бы позвонить.
Зачем он понадобился с утра подполковнику Озолсу, Алексей не знал, да не очень-то и беспокоился об этом.
Что-то произошло.
Каждый день что-то происходило.
Но все-таки, перед тем, как идти к начальству, лучше было бы с Ложкиным поговорить.
Они работали вместе уже несколько лет и, несмотря на то, что очень многое их разделяло, были друзьями.
У Алексея, во всяком случае, более близкого друга не было.
Не только на службе, но, пожалуй, и во всей Москве.
Наверное, потому, что оба они были в Москве чужаками.
Алексей попал в Москву благодаря жене.
Ложкин был из лимитчиков, набранных в московскую милицию перед олимпиадой. Происходил он из Курской области. Оттуда же была и жена его, красивая и веселая кареглазая женщина, вместе с которой и двумя детьми он до сих пор мучился в семейном общежитии.
Тогда, в октябре 93, Алексей события проигнорировал, а Ложкин, наоборот, в драку ввязался. В первых рядах макашовцев штурмовал Останкино и уцелел чудом, когда оборонявшие телецентр бойцы «Витязя» открыли огонь на поражение.
Потом он защищал Белый Дом, но, опять повезло, по подземным каким-то ходам выскользнул из окружения и через день явился на работу.
Весь бледный и помятый, он сидел, сгорбившись, на стуле, курил сигарету за сигаретой, прикуривая одну от другой, и ругал инородцев, президента, Гайдара, жидомасонов и хрен знает, кого еще.
-- Брось, Валя, -- сказал Алексей, -- что ты несешь? Я тоже инородец.
-- Ты?!
-- Я!
-- Почему?
-- По кочану. Мои оба деда были украинцы. И оба были в УПА(Украинская повстанческая армия - «бендеры»). Одного немцы повесили, он был командир партизанского отряда. Другого большевики в лагерях сгноили.
-- Ты раньше ничего такого...
-- Конечно, раньше меня бы враз из партии турнули и из органов... Это все мать, светлая ей память... Как почуяла, чем дело пахнет, уговорила отца перебраться к родственникам, на Черниговщину. Так вот, Валя.
Ложкин пару минут подумал, вообще он был человек основательный, перед тем, как говорить, думал всегда. Алексей это в нем ценил.
-- Ты другое дело. -- Сказал он наконец.
-- Нет, Валя, в таких случаях другого дела не бывает.
-- Почему ты так думаешь?
-- Да потому. Вот слушай, я тебе одну историю расскажу.
В сорок первом году Гейдрих, шеф имперской службы безопасности третьего рейха, его потом чехи в Праге пришили, проводил совещание по окончательному решению еврейского вопроса.
Как они решали еврейский вопрос, ты знаешь.
Ну...
А надо тебе сказать, в уничтожении своих собственных евреев немцы особенного рвения не проявляли. Убивали, конечно, люди дисциплинированные, но... Не так эффективно, как в Польше и Украине.
Ты меня слушаешь?
-- С большим интересом.
-- Так вот, на совещании Гейдрих сказал примерно так: «Все вы, конечно, знаете, что евреи недочеловеки, вредный народ и надо их уничтожать. Всех вообще. Это вы все знаете. Но есть, есть у каждого из вас один еврей, с которым вы учились в школе... Или там во дворе играли... Или работали вместе.» -- Алексей обвел рукой кабинет. -- «Хороший еврей...»
Тут Гейдрих остановился и обвел всех таким проницательным взором. Как у Дзержинского на портретах. Представляешь? А потом твердо сказал: «Так вот, запомните, товарищи! Хороших евреев не бывает!»
Усек?
Ложкин помялся...
-- Слушай, Леша, а почему ты с такими взглядами не пошел в демократы? Мужик ты умный... Был бы сейчас каким-нибудь крупным политиком.
Нет, я серьезно спрашиваю.
-- Если серьезно... Я человек верующий...
Что ты на меня так смотришь? Почему я раньше этого не говорил?
Потому и не говорил...
Ну, вот.
Не знаю, правду ли мама мне рассказывала, про потоп и про тому подобное. Не знаю, глотал кит Иону или нет. Но твердо знаю, когда умру, спросят меня там. -- Он показал рукой вверх. -- Что ты, Леша, делал, как жил?
А я отвечу: «Ловил убийц. Ловил при Андропове, ловил при Горбачеве, ловил при Ельцине. А победи Хасбулатов -- ловил бы при Хасбулатове.
Честно ловил, доказательств не подтасовывал, признаний не выбивал, ни на одного, самого последнего подонка, лишнего эпизода не повесил.
А главное, в политику не лез. Не марался.»
Он вздохнул.
-- Так что, совесть моя чиста. А там.... Там уже как ОН решит.
Понял?
Потом Ложкин спросил, кому сдавать дела.
-- Ты охренел? -- Спросил Алексей. -- Какие дела?
-- Меня же многие видели там, так я лучше скроюсь на время... Сам понимаешь, теперь нас будут арестовывать...
-- Вообще-то, могут. Многие тебя видели?
-- Многие.
Алексей задумался.
-- Пиши мне рапорт... Ты был в Белом Доме по моему поручению, снимал свидетельские показания по похищению на Арбате. Ну, тому... знаешь? С кого снимал, придумай сам... Потом... Потом был избит озверевшими фашистами, требовавшими от тебя, честного сотрудника МВД, перейти на сторону мятежников, и вчера лежал дома, не мог на службу прийти... Приступай!
-- Издеваешься, Леша, кто этому поверит?
-- Это уже моя забота... Пиши, время не теряй, и заодно рапорт на три дня по состоянию здоровья, я к Озолсу пойду.




Озолс встретил его тогда даже не со страхом, а с каким-то изумлением.
-- У тебя, Алексей Иосифович, все дома? Ты представляешь себе, что в мире происходит? Это же мятеж, вооруженный мятеж, измена Родине...
Но после некоторого скандала, в ходе которого Алексей твердо пообещал уволиться из органов, он махнул рукой.
-- А, да черт с ним, откуда вы все взялись на мою голову, и вытащил из стола красивый бювар тисненой кожи, с которым всегда ходил НАВЕРХ.
Ходить тогда пришлось несколько раз, и каждый раз со скандалом...
Но все обошлось. Руководство УВД, во время событий попрятавшееся по щелям, как оно ни вопило и ни стучало кулаком по столу, лишний раз выносить сор из избы не хотело.
А там, как раз, подоспела амнистия...
Алексей загасил сигарету, допил кофе и встал из-за стола.
Дольше тянуть не имело смысла.




Озолс сидел в длинном и светлом кабинете, где столы были поставлены в виде буквы Т. Над головой у него висел портрет президента.
Раньше на таком месте обязательно висел портрет Дзержинского или генсека, теперь же вешали, кто во что горазд. Озолс был среди тех, немногих, кто остался верен традиции.
Он был мужчина солидный, высокий, статный и широкоплечий блондин.
Мужчина хоть куда, правда, несколько обрюзгший, да и облысевший за последнее время.
Звали его Василий Степанович.
Никакого отношения к латышскому народу, на который указывали его фамилия и внешний вид, он не имел. Родился и вырос, и женился в Москве, и тут же, в Москве, родились и выросли его родители. Как попал в Москву полулегендарный предок, от которого пошла в городе фамилия Озолсов, они не знали.
Честно говоря, никакого отношения он не имел и к русскому народу, на который указывали его имя и отчество, и вообще к любому другому народу из многих тысяч существующих на земном шаре.
Был он, по слову великого нашего сатирика Щедрина, просто типичный желудочно-половой космополит.
Но, впрочем, человек весьма безобидный.
Подчиненных, при возникновении различных, частых в милицейском деле неприятностей, не топил, даже выгораживал по мере возможности.
Вообще, всегда и со всеми старался ладить.
Думал больше всего о бабах, в последние годы, правда, реже. Возраст.
Во вторую очередь, о выпивке и закуске.
Последнее время много и плодотворно размышлял о собственной даче.
Любил также сытно покушать.
Деньги любил, но взяток не брал, считал -- «не моего ума дело.»
В последнее время, впрочем, этот свой принцип нарушил. Считал, видно, что в наши дни грех не взять.
Долгие годы спокойненько работал в райотделе, более или менее удачно ловил домушников, и казалось уже всем, в том числе самому Васе Озолсу, что сидеть ему на капитанской должности до пенсии.
В начале восьмидесятых, когда к власти пришел Андропов, он, по какому-то наитию, первым вылез на трибуну партсобрания, призывая решительно покончить с самоуспокоенностью и еще чем-то, с годами забылось, с чем.
Был замечен. И получил хорошую должность в МУРе.
Тогда всем, в том числе Васе, показалось, что карьера его обеспечена.
Поговорить он умел и любил.
Увы, Андропов, который и с самого-то начала был не жилец, вскоре умер, а вовремя переориентироваться Вася не сумел.
Теперь он досиживал в своем кабинете последние месяцы и откровенно ждал пенсии. Во времена своего недолгого расцвета он урвал дачный участок в отличном месте, предназначенном исключительно для сотрудников министерства.
Пока что там, на участке, вкалывала Васина жена, мрачная худая блондинка, а Вася собирался вот-вот к ней присоединиться.
Алексея он встретил приветливо.
-- Садись, Алексей Иосифович, как здоровье? Мне говорили, ты приболел?
-- Пока держусь.
-- Ну, тогда хорошо. Ты только не стесняйся, если плохо себя чувствуешь, пойди лучше полежи... Здоровье надо беречь. Преступников мы с тобой все равно всех не переловим.
Говорилось это с улыбкой, будто в шутку, но Алексей знал -- подполковник так думает на самом деле.
-- Посмотрим до вечера, -- сказал он. -- Пока что терпимо.
-- Ну, тогда хорошо, -- повторил Озолс. -- Что у тебя есть по этим головам, думаешь, Реваз-Оглы работа?
-- Думаю, да. Начать с Ташкента?
-- Нет, зачем, о Ташкенте я и сам читал. Как он в Москве оказался?
-- Пригласил его Сазонов, помните ту историю с «Топ Лайн»?
-- «Топ лайн», м-м-м, да, помню. И что Сазонов, решил таким образом азербайджанцев попугать?
Алексей насторожился, такая неожиданная осведомленность начальства в оперативных вопросах могла означать только одно -- дело интересует Озолса.
Почему?
И что за этим последует?
-- Видимо, так. -- Осторожно ответил он.
Некоторое время они внимательно смотрели друг на друга.
-- Так, может, устранение Азизова -- тоже его работа?
-- Нет, не думаю.
-- Почему?
-- Конфликт мелковат. Азизов величина, его устранение вызовет крупную междоусобицу. Сазонову в настоящее время резня невыгодна.
Озолс покивал, соглашаясь.
-- Как ты думаешь, Реваз-оглы на этом не остановится?
-- Думаю, нет.
-- И взять его, пока его Сазонов прикрывает, трудно. -- Утвердительно сказал Озолс.
-- Трудно. -- Согласился Алексей.
Озолс встал с места и прошелся по комнате.
-- Послушай, Алексей Иосифович, ты войди в мое положение. Мне до пенсии полгода, а тут... Листьева убили, начальника управления сняли... С Азизовым этим... вот-вот у азербайджанцев резня начнется.
И головы еще эти... А, да что там, не мне тебе объяснять...
Ты мне скажи, я тебя о чем-нибудь просил? Ведь правда, никогда ни о чем?
-- Правда.
-- А теперь прошу. Пойди ты к Сазонову, поговори, чтобы он этого Тимура куда-нибудь из Москвы отправил...
Некоторое время оба молчали.
Я понимаю, тебе это не по душе. Мне тоже... Но Сазонов тебя послушает. Все-таки, ты ему жизнь спас.
-- Может быть, и послушает. Но может и встречную услугу попросить. Тогда как?
-- Тогда скажи ему: «Мы подумаем». Так скажи и возвращайся, и все. И будем думать. Стоит оно того или нет...
Алексей молчал. Озолс встал и медленно прохаживался мимо окна, за которым начиналась уже настоящая метель.
-- Ладно. -- Со вздохом сказал Алексей. -- Ладно, попробую.

Совещание в узком кругу было назначено в малом кабинете господина Сазонова на 11.35. В тридцать четыре минуты все, кому было положено, уже сидели в удобных креслах старинной тисненой кожи возле камина.
В камине прозрачным и ярким пламенем горели аккуратные сосновые чурки, отражаясь в наборном паркете светлых тонов.
Олег Юрьевич любил запах горящей сосны.
Кабинет был небольшой и почти пустой.
Кроме камина и кресел в комнате была только антикварная горка с дорогим хрусталем и подобранный к ней по стилю, но более темный, секретер старинной французской работы.
На стене напротив окна висела очаровательная в своей незавершенности пастель, кажется, самого Буше. Обнаженная девушка, вытянувшись на белых, едва намеченных несколькими штрихами простынях, и повернувшись к зрителю радующей глаз нежно-розовой попкой, поправляла перед зеркалом золотистые кудряшки.
В углу, в высокой старинной вазе стояли живые пурпурные розы на длинных колючих стеблях.
Стола в кабинете не было, на совещаниях, которые тут проводились, делать какие-либо записи воспрещалось.
Зато разрешалось курить. Сам господин Сазонов курить бросил и запаха табачного дыма с этих пор не выносил, но к слабостям своих приближенных относился терпимо.
Пользуясь этим, трое из четырех приглашенных сразу же достали сигареты.
Тонкие струйки дыма потянулись в камин.
Четвертый, Женя Акатов, бросивший курить вместе с Сазоновым, смотрел на них с некоторой иронией.
Единственный из всех он и сегодня, как всегда, ожидал Сазонова совершенно спокойно. Женя был начальником личной охраны Сазонова и, фактически, командиром отряда его боевиков. По должности он обязан был поддерживать в отряде дисциплину и боевую готовность, и с нелегкой этой задачей справлялся мастерски.
Когда-то он был офицером спецназа, по пьяни убил какого-то подполковника. Застал, явившись неожиданно с дежурства, со своей женой и выбросил с третьего этажа.
Потом, уже в камере предварительного заключения, покалечил трех рецидивистов, вздумавших его «заровнять», а после этого еще и проводника служебной собаки, явившегося в камеру его попугать. Собаку же пришиб насмерть.
Попал, в результате, в зону строгого режима и там познакомился с Сазоновым. С тех самых пор глубоко его уважал и служил ему верно и преданно.
Для должности своей он подходил чрезвычайно, а личная нерассуждающая преданность Сазонову делала его просто-таки незаменимым.
Сейчас он сидел, расслабившись в кресле, далеко вытянув ноги, и рассматривал девушку на стене.
Остальные, начальник оперативного отдела фирмы Нечипоренко, его заместитель по разведке Сизов и руководитель частного сыскного агентства, фактически принадлежащего Сазонову, Бобец, которого все за глаза называли Бабец, держались скованно. О чем пойдет речь, они догадывались и хорошо понимали, что Сазонов останется недоволен.
Сазонов появился ровно в тридцать пять минут.
-- Рад вас всех видеть, господа. Прошу садиться. Курите.
Он сел в кресло, стоявшее несколько на отшибе, и обвел всех присутствующих спокойным, но тяжелым взглядом. Сазоновским взглядом.
Все, даже Женя, беспокойно задвигались.
-- Вчера убит Листьев, -- сказал Сазонов неожиданно. -- Знаете, кто это заказал?
Начальник оперативного отдела вздохнул с некоторым облегчением.
-- Догадываюсь, Олег Юрьевич, но я считал, что эта свара нас не касается.
-- Не могу с тобой согласиться. Контроль над телевидением...
-- Я не так выразился, хотел сказать, что ввязываться в это нам не стоит.
-- Пока не стоит. Пока что наши интересы не страдают. Но, может быть, все еще и изменится. Сегодня Президент намерен снять прокурора Москвы. -- Сазонов помолчал. -- Чего он, кстати, по закону делать не должен. -- Он помолчал еще. -- Ну да ладно, речь не о Президенте.
Вчера же убит наш приятель Азизов.
Он устремил на Нечипоренко тяжелый взгляд.
Нечипоренко заерзал в кресле.
-- Хочешь мне что-то сказать?
-- Ну...
-- Очень интересно. -- Сазонов перевел взгляд на Бобца, -- Ты, Семен, из МУРа, виделся с друзьями? Изложи-ка нам факты.
-- Так точно. -- Бобец был раньше офицером милиции, докладывать начальнику, не вставая с кресла, ему было до сих пор непривычно. Он помолчал пару секунд и заговорил ровно, уверенным тоном.
-- Азизов убит приблизительно в двадцать три часа десять минут возле дома номер 11 по Малострелецкому переулку.
Дом двухэтажный, двухквартирный, принадлежал Азизову, куплен через подставных лиц.
Азизов проживал в нем уже более года.
Около двадцати двух сорока пяти он, с сожительницей и охраной, состоявшей, как обычно, из четырех боевиков, вышел из казино на проспекте Вернадского, в котором бывал два-три раза в неделю.
Как и всегда, они разместились в двух черных бронированных автомобилях марки «Мерседес».
Когда оба автомобиля уже двинулись с места, выяснилось, что у одного из них, именно того, в котором находились трое телохранителей, повреждено переднее колесо.
Азизов, обычно отличавшийся крайней осторожностью, на этот раз почему-то приказал водителю своей машины ехать, не дожидаясь охраны.
Когда его автомобиль уже остановился напротив входа в дом, по нему из проезжавшей мимо машины был произведен выстрел противотанковой гранатой.
Граната попала в заднее стекло «Мерседеса», при этом Азизов, его сожительница и водитель были убиты на месте, а охранник, сидевший рядом с водителем, тяжело ранен.
В настоящее время находится в реанимации.
Единственной свидетельницей преступления оказалась домработница Азизова, находившаяся как раз в это время у окна, выходившего на улицу.
По ее словам, автомобиль был белого цвета, марки ВАЗ, шестая модель. Номера чем-то залеплены, видимо, специально.
-- Наблюдательная какая-то, слишком. -- С сомнением протянул Нечипоренко.
-- Там на улице иллюминация, -- пояснил Бобец. -- Азизов в фонари лампы специальные повкручивал, светло, как днем.
По мнению домработницы,-- продолжил он, -- в ВАЗе находилось, по меньшей мере, два человека, один из которых сидел за рулем, а второй -- стрелявший, вышел из машины с автоматом «Узи» и фонариком в руках.
Проверить, не остался ли кто в живых.
При этом она хорошо рассмотрела его лицо.
Судя по описанию, это был некто Березин Я.П., разыскиваемый по подозрению в совершении нескольких заказных убийств.
Дальнейшие события этот вывод подтверждают.
Березин посветил внутрь «Мерседеса», видимо для того, чтобы убедиться, что Азизов убит, и затем вернулся в ВАЗ, который сразу же тронулся с места.
Когда убийцы скрылись из виду, женщина решилась выйти из дома, и даже сумела вытащить из горящей машины раненого телохранителя.
В ту же ночь... -- Бобец остановился.-- В смысле сегодня, около четырех утра, возле МКАД была найдена автомашина ВАЗ, белого цвета со снятыми номерами, в которой обнаружен труп Березина Я.П., убитого выстрелом в затылок.
У меня все.
-- А что машина? -- Спросил Сизов.
-- Машина была угнана вчера вечером и к моменту убийства находилась в розыске уже три или четыре часа.
-- Ну да, конечно. -- Сказал Нечипоренко.
-- Кто из МУРа выезжал на место происшествия? -- спросил Сазонов.
-- Капитан Ложкин. Хороший специалист, ученик майора Яворского, ну а...
-- Не надо, кто такой Яворский, мы знаем.
-- Конечно, Олег Юрьевич.
В последнее время результативность Ложкина, правда, несколько снизилась, может быть, из-за его семейных дел.
-- Спасибо. Теперь ты. -- Сазонов кивнул начальнику разведки.
-- Убийство Азизова несомненно приведет к борьбе за власть среди азербайджанцев. Лидеров у них сейчас двое, это...
Сазонов остановил его движением руки.
-- Знаем. Знаем, что парни горячие, рвутся в бой, по силе равны примерно. Азизов, покойник, умел их держать в узде, а теперь, да... так кто из них?
-- Ни тот, ни другой... -- Твердо сказал Сизов. -- Если бы кто из них готовился взять власть, я бы знал, информаторы у меня надежные. Обоих, кстати, нет сейчас в столице. «Тома» поехал в Азербайджан, там какие-то проблемы с транспортом наркотиков. А «Прыгунчик» и вовсе с женой в круизе по Средиземному морю. То есть, чтобы в такой момент уехать, это надо быть идиотом!
-- Тогда кто?
-- Не знаю, в любом случае нам междоусобица среди азербайджанцев выгодна.
-- И, кстати, сам Азизов тоже ничего не подозревал о... -- Вмешался было Нечипоренко, но, перехватив внимательный сазоновский взгляд, замолчал на полуслове.
Наступило молчание. Все смотрели на Сазонова.
-- Так. -- Сказал он наконец. -- У азербайджанцев что-то назревает, а мои люди ушами хлопают. Хорошо! И, кстати,... -- он выдержал паузу, -- я вам не за то зарплату плачу, чтобы вы были дурнее какого-то Азизова. Я вам плачу, чтобы вы были умнее...
Он помолчал. Тихо было так, что потрескивание дров в камине казалось громким звуком.
-- С Азизовым покойным у нас были трения, правда, но мы их решали, по мере... Теперь придется вести дела с новым человеком. Умнее Азизова он наверняка не будет... Даже «Тома»...Ловкий парень, и делает шальные деньги на наркоте с этим, как его, Гуссейновым. Но в будущее дальше завтрашнего вечера смотреть не может...Ну, о «Прыгунчике» я уже не говорю...
Сазонов пренебрежительно махнул рукой. Потом ударил кулаком по подлокотнику кресла.
-- Теперь многие дураки скажут: Сазонову междоусобица выгодна, Сазонов приказал Азизова замочить... Еще скажут, «дырочные деньги» (т.е. заработок на организованной проституции) не поделили. Нет! -- Неожиданно он возвысил голос. -- Сазонову междоусобица невыгодна! Мне эти пару сотен тысяч в год на блядях погоды не делают! Мне разборка в Москве не нужна, тем более теперь, когда эти, господа бывшие товарищи, постараются на нас еще и Листьева повесить!
Все поняли?!
Он снова помолчал, успокаиваясь, и повернулся к Нечипоренко.
-- Поэтому я хочу, Юра, чтобы ты этих людей нашел. Понял?
И того, кто Березина замочил, и того, кто платил за все это. Ты понял?
-- Так точно.
-- Хорошо понял? И передайте своим людям. Кто найдет мне этого, заказчика, десять кусков зелененьких с меня. Так вот, господин начальник оперативного отдела. Есть у вас еще что-нибудь?
Ну, ладно, идите работайте!
А ты, Семен, останься еще.
И вот еще что, с этим колесом. Кто-то Азизова предал. Я в такие случайности не верю. Продумай, Юра.
-- Я с этого как раз хотел начать.
-- Начни. -- Дождавшись, пока все вышли, он повернулся к Бобцу. -- У тебя досье на Яворского есть?
-- Конечно, есть.
-- Привези мне.
Бобец вскочил с кресла.
-- Сейчас я распоряжусь.
Сазонов остановил его коротким движением руки.
-- Не так. Привезешь лично, сам, и сам возьмешь тихонько там у себя. Без всяких секретарш. И сразу забудешь, что оно у тебя вообще было...
Сазонов помолчал.
-- Какое вообще может быть досье на такого уважаемого человека? Теперь понял?
-- Так точно. Никакого досье на Яворского нет, не было и быть не может.
-- Ну, иди, и скажи там, чтобы Вера сюда зашла.
Вера Андреевна, секретарша Сазонова, была женщина лет, пожалуй, за пятьдесят, но элегантная, стройная, красивая своеобразной, мягкой и не сразу заметной, завораживающей красотой.
Всякий раз, когда Бобец ее видел, он вздыхал про себя: трахнуть бы такую. Мысль эта, конечно, носила вполне отвлеченный характер.
Покуситься на нечто, принадлежащее Сазонову?!
Есть уйма более приятных способов самоубийства!
Сейчас она вошла в кабинет и улыбнулась Сазонову, и он тоже невольно улыбнулся в ответ.
-- Сделай чаю. И Женю позови.
Женя появился мгновенно. Видно, сидел в приемной.
(Предчувствовал, что вызову, что ли?)
-- Усиль охрану Лили и Веры.
-- И вашу?
Сазонов пожал плечами и, ничего не ответив, повернулся к огню.
Но Жене ответ был, собственно говоря, не нужен.
Через пару минут он уже входил в комнату над гаражом.
Его резерв, четверо здоровенных, квадратных, как шкафы, боевиков играли в карты. В комнате было жарко и сильно накурено. За игрой все они сняли пиджаки, отчего стали видны торчащие у каждого под левым плечом одинаковые кобуры из тонкой кожи с автоматическими пятнадцатизарядными пистолетами.
-- Кончаем бездельничать!
Ты и ты, -- Женя ткнул пальцем, -- немедленно отправляетесь на усиление. Лилия сейчас завтракает у «Энди». Место вы знаете.
Останавливаетесь перед светофором, знаете где? -- Парни кивнули. -- Один в машине, второй тщательно осматривает улицу и подъезды. Внутрь клуба не соваться. Глаза Лилии не мозолить, но работу сделать.
Потом по обстановке.
Смена завтра в шесть утра.
Парни молча начали одевать бронежилеты.
-- Вы двое, -- Женя повернулся к оставшимся, -- пока здесь, будете сопровождать секретаршу шефа. Работу согласуете с ее телохранительницей. Смена тоже в шесть. Глаза не мозолить, но все, что надо делать -- делать.
-- Вера Андреевна этого не любит. -- Подал голос один из остающихся.
Женя пожал плечами.
-- Любит не любит, босс приказал. Еще вопросы?
Таких слов, как, например, «голову оторву» и тому подобной словесной шелухи он не употреблял. Это разумелось само собой. Если подчиненный бывал не виноват, то Женя готов был защищать его от кого угодно, даже от Сазонова.
Но если уж бывал виноват...
Лучше бы ему было и вовсе на свет не родиться, тому, кто бывал виноват.
Двое охранников, уже в пальто, направились к дверям, двигались они все так же молча и вышли из комнаты, так и не сказав ни слова.
Двое остальных молча дождались, пока Женя уйдет, и снова взялись за карты.
Женя был молчалив, и подчиненные его тоже предпочитали говорить поменьше.




Сазонов у себя в кабинете сосредоточенно смотрел на огонь.
Услышав, как заурчала под окнами машина ( окна кабинета выходили во двор ), он удовлетворенно кивнул головой.
Женя времени не терял.
Олег Сазонов, 1937 года рождения, ранее трижды судимый, президент и один из крупнейших акционеров АО «Русь», штаб-квартира в Москве, отделения в США (Нью-Йорк, штат Нью-йорк, Бостон, штат Массачусетс и Лос-Анджелес, штат Калифорния), Италии (Милан, Рим), Люксембурге, Великобритании (Лондон), Эстонии (Таллинн) и Латвии (Рига), а также многих городах России. Владелец нескольких десятков частных фирм, в том числе одного из крупнейших в России частных банков, и известный благотворитель, человек по-настоящему деловой.
Если у него когда-нибудь будет герб (почему нет, даже если Россия и не станет вновь монархией, то на России ведь свет клином не сошелся, с такими деньгами), на этом гербе следует написать в качестве девиза: «Минимум риска, максимум прибыли!»
Подобно зоркому и могучему хищнику, он окидывает пронзительным взглядом джунгли огромного города, который считает своим достоянием.
Все замечает, обо всем помнит, не торопится, но и никогда не опаздывает.
Человек он крутой, решительный и, когда надо, жестокий.
Но положение, которое он занимает, а положение его в Москве совершенно исключительное, основывается не на этом.
И не на уме даже, хотя он очень умен и расчетлив.
Всей своей шкурой, шкурой старого, битого, много раз травленого волка, умеет он чуять опасность и благодаря этому чутью не раз оставался цел и даже с добычей там, где другие, такие же умные, сильные и жестокие, погибали.
Так было всегда, так было и на этот раз.
Ничего особенного еще не случилось, но Сазонов уже предчувствовал опасность.
И собирался принять меры.




Полчаса Сазонов думал, потом еще полчаса просматривал привезенное Бобцом досье на Яворского. Потом вызвал Акатова и коротко пояснил, что нужно сделать.
-- Сумеешь?
-- Конечно, когда это нужно?
-- Лучше сегодня.
-- Значит, сегодня сделаю.
-- Досье возьми и храни у себя.
Женя молча сгреб со стола папку и двинулся к дверям. Там уже стояла секретарша.
-- Что у нас на сегодня?
-- Семин Иван Дмитриевич, проект создания венчурного фонда, ждет в малой приемной. Два раза звонили из Нью-Йорка, по поводу корейских дел.
-- Нервничают?
-- Очень.
-- Пусть понервничают. А Семина я приму через десять минут.
Женя, уже было вышедший из кабинета, снова появился в дверях.
-- Там охрана звонит, майор Яворский пришел, один, хочет вас видеть.
-- Ну, вот. А ты говоришь, телепатии нет!
Женя пожал плечами, но промолчал. Спорить с боссом при свидетелях он себе не позволял. Существование телепатии было одним из немногих вопросов, по которым он с Сазоновым расходился кардинально.
Сазонов считал, что «в этом что-то есть».
Женя о телепатии и прочих «чумаках» (так он говорил) высказывался нецензурно.
-- Сходи, приведи его сюда, скажи, Сазонов очень рад. Все дела ради него отложил.
Штаб квартира АО Русь размещалась в одном из узких и старинных московских переулков, недалеко от Тверской. Дом был тоже старинный, трехэтажный, кирпичный. Плотно зажатый такими же старинными трех- и четырехэтажками.
Пару-тройку лет назад Сазонов купил этот дом и отремонтировал капитально. Фасад был отреставрирован, а вся внутренность полностью перестроена.
Теперь такие ремонты осуществлялись сплошь и рядом, но в те времена Сазонов был первопроходцем.
Возле двери висела единственная табличка, дорогая, но скромная, буквы славянской вязи из чеканной меди сообщали: РУСЬ. И больше ничего.
Те, кому положено, и так знали, что это такое, прочих сюда не приглашали.
Поднявшись на пару ступенек, Алексей прошел через двойную дверь, автоматически раздвинувшуюся при его появлении, и оказался в зимнем саду.
Среди изумрудной травы благоухали розы. В клетках из тонкой медной сетки пели птицы. Холл был невелик, но огромные зеркала удваивали и утраивали эффект.
Он остановился, оглядываясь.
-- Не слабо!
Откуда-то из боковой двери появился молодой парень, высокий и широкоплечий, видимо, охранник, но одетый в строгий черный костюм.
-- Слушаю вас?
-- Я хочу поговорить с Сазоновым.
Парень окинул его оценивающим взглядом.
-- Вам назначено?
-- Нет.
-- К сожалению...
-- Передайте ему, -- прервал его Алексей, -- что Яворский хочет его видеть! Идите!
Охранник заколебался.
Алексей спокойно ждал.
Наконец, охранник отошел к стене и нажал незаметную кнопку.
-- Господин Яворский хочет побеседовать с президентом. -- Он сделал пару шагов обратно, в сторону Алексея. -- Может быть, присядете? -- В глубине холла, куда он показывал рукой, стоял огромный диван из черной тисненой кожи. С виду очень удобный.
-- А что, это долго?
-- Не знаю. Вообще не помню случая, чтобы президент кого-то принял без договоренности.
Говорил он тихо, очень вежливо, но взгляд был жесткий, веки слегка прищурены. Опасный мальчик. Алексей направился к дивану.
Ждать, однако, почти не пришлось. Из той же незаметной двери появился высокий подтянутый человек лет тридцати пяти, в таком же, как у охранника, костюме. Акатов, его фотографии Алексею уже приходилось видеть.
Лицо у него было жутковатое. Левая половина была моложавая, чуть ли не юная, с тонкой розовой кожей. Правую уродовал огромный сложной формы шрам на щеке, оттягивающий кончик рта. Казалось, эта половина лица постоянно улыбается.
-- Олег Юрьевич очень рад, -- сообщил Акатов, не глядя на Алексея, будто стеснялся. -- Он отложил все дела и примет вас, Алексей Иосифович, немедленно. Пойдемте.
И, повернувшись спиной, двинулся к двери, которую охранник предупредительно открыл перед ними, и дальше, вверх, по узкой мраморной лестнице, по коридору, устланному тяжелым ковром, в полном молчании, будто отдыхая после непривычно длинной и вежливой речи.
Алексей шел за ним, неторопливо оглядываясь по сторонам.
Нормальное учреждение, богатое, конечно.
Дубовые двери, за которыми попискивают компьютеры. Подтянутые мужчины при галстуках и в модных очках, говорящие на нескольких языках по международному телефону.
Небольшой зал под стеклянной, пирамидально заостренной крышей.
У стен длинные кожаные диваны, высокие, больше двух метров, аквариумы из толстого, прозрачного до невидимости стекла.
Маленький фонтан зеленого мрамора посередине зала плескался успокаивающе.
Рыбы в одном из аквариумов показались Алексею слишком крупными и какими-то неказистыми с виду.
-- Караси? -- Спросил он, остановившись.
-- Пираньи, -- усмехнулся Женя. -- Знаете, а? Рыбка маленькая, но пальца в рот ей не клади!
Он распахнул широкую дверь и Алексей увидел обширную приемную. Из-за компьютера выглядывала приятная невысокая женщина средних лет.
Еще одна женщина, рыжая, очень худая, красивая так, что дух захватывало, и, в то же время, пугающе похожая на змею, сидела на диване у окна.
Еще там были три двери, и в проеме самой дальней из них стоял на пороге невысокий худой человек, в свитере и домашних тапочках.
Президент Сазонов.
Последний раз они виделись двенадцать лет назад.
С тех пор Олег сильно изменился к лучшему.
Если и не помолодел, то посвежел и поздоровел, несомненно.
Тогда, в восемьдесят третьем, это был зэк, хоть и держащийся уверенно с высоко поднятой головой, хоть и прилично одетый и пахнущий дорогим одеколоном (знаменитый Сазонов, вор в законе, да еще один из самых известных в стране, и в зоне, и в «Матросской тишине» одинаково ни в чем не нуждался), но все-таки бледный, осунувшийся.
Только беспощадным усилием воли вынуждающий себя двигаться и говорить спокойно.
Свежего воздуха, а, главное, душевного покоя в камеру предварительного заключения и, тем более, человеку, которому грозит смертная казнь, не пронесешь, ни за какие деньги. Тогда, в восемьдесят третьем, Сазонов проходил по делу о хищениях госсобственности в особо крупных масштабах (десятки миллионов тогдашних рублей), сопровождавшихся незаконными же, других не существовало, сделками с иностранной валютой.
По каждой из этих статей в советские времена могла назначаться смертная казнь.
Сазонов эти преступления действительно совершал, но, как человек чрезвычайно умный и опытный, следов практически не оставил.
Отчаявшись доказать его вину, следователи, которые вели дело, с молчаливого согласия высокого милицейского начальства, решили повесить на него зверское изнасилование с убийством, остававшееся нераскрытым еще с осени восемьдесят второго и считавшееся уже безнадежным.
Алексей, как и все милиционеры, причастные к этой истории, не сомневался в том, что Сазонов никого не насиловал, тем более, не убивал, Сазонов давно уже своими руками никого не убивал.
Он старался изо всех сил, и, буквально за две недели до суда, нашел настоящего насильника - убийцу.
Почему он так поступал, Алексей толком не понимал и сам.
Но сделал.
Большая часть обвинений против Сазонова тогда отпала, вместо «вышки» он получил всего пять лет, из которых отбыл четыре.
А Алексею объявили служебное несоответствие.
Но потом сняли.
Теперь, в девяносто пятом, о прежнем Сазонове напоминали только глаза.
И даже не глаза, а взгляд, тяжелый, уверенный, спокойно беспощадный, падавший из под тяжелых век совершенно независимо от радостной улыбки и любезного тона.
-- Рад, очень рад. Проходите, Алексей Иосифович, прошу вас. -- Он сделал шаг назад. -- Портвейну выпьете? Настоящий, я в прошлом году из Лиссабона бочонок привез.
-- С удовольствием. -- Довольно неожиданно для себя ответил Алексей...




Выждав, пока дверь за ними закрылась, Акатов забрал у Веры Андреевны досье на Яворского и сообщил.
-- Если что, я у себя в кабинете, примерно через час уеду...
-- Обедать пойдешь? -- Спросила Вера Андреевна.
-- Наверное, не успею сегодня.
-- Я скажу, чтобы тебе принесли. Прямо сейчас.
-- Большое спасибо.
-- Не за что. Ира, сходи, пожалуйста.
Уже в дверях Женя остановился.
-- Вера Андреевна, кто у нас по загранпаспортам?
-- Как всегда, Андрей, директор турбюро. Фамилия его...
-- Неважно, вызовите его ко мне, хорошо?
-- Конечно.
У себя в кабинете Женя плотно уселся в кресло и положил ноги на стол. Кабинет у него был большой, уставленный дорогой красивой мебелью, запертый хитроумным, изготовленным на заказ замком, ключ от которого он никому и никогда не давал.
При этом ничего особенного, такого, о чем имело смысл беспокоиться, Женя у себя в кабинете не хранил. Просто ему приятно было, что есть такое место, куда никто, кроме него, попасть не может.
Его собственные четыре стены с потолком.
Распоряжалась в кабинете Вера Андреевна, у которой, единственной, тоже был ключ от замка. Она его обставляла. Она же следила за порядком. Как она этого достигала, Женя не знал, но был уверен, что бы ни творилось в кабинете с вечера, начиная от дружеской попойки и кончая траханьем на письменном столе подвернувшейся секретарши, утром, часов в одиннадцать, раньше он не появлялся, все будет чисто убрано, протерто, проветрено и приведено в порядок.
Пару минут Женя, расслабившись, смотрел в окно.
Потом снял трубку с телефона, стоящего на столе.
-- Зина, ты? Ну-ка срочно мне Семена к телефону... Мне плевать, что он обедать пошел. Иди ищи, и пусть через полчаса мне позвонит.
Потом открыл досье.
Фотография Яворского на первой странице была большая, цветная, пожалуй, слишком парадная. Несколько минут Женя смотрел майору в глаза.
Серьезный парень.
Такого лучше врагом не иметь. И честный.
Ладно.
Он положил досье в сейф с цифровым замком, включил компьютер и стал набирать на клавиатуре план операции.
Так он привык работать последнее время.
Набрал, пересмотрел, поправил.
Запомнил.
И, как только компьютер выключил, все исчезло, как не было, никаких проблем с уничтожением бумаги. Удобно.
В дверь постучали. Покрутив колесико под экраном, Женя убрал изображение и крикнул: «Войдите».
Ира внесла поднос с едой.
-- Не доверяешь? -- Обиженно сказала она. -- Ноги со стола убери.
Он молча снял ноги со стола и, дождавшись, пока девушка выйдет, снова отрегулировал монитор. Потом открыл жестянку с пивом и осмотрел блюдо красивого салата, прикидывая, с какой рыбы начать. Начал с креветок.
Женя не доверял никому.
Зазвонил телефон.
-- Ты, Семен? Как настроение? Нормальное? Очень хорошо. Найди мне Алика и ждите у Зинки. Будете работать. Он отпил пива, еще раз просмотрел план операции, вроде все нормально, убрал с экрана большую часть текста и распечатал остальное на листе бумаги. Выключил компьютер.
Снова зазвонил телефон.
-- К вам тут пришел человек из турбюро, говорит, вызывали.
-- Я выйду, пусть ждет.
Потом, на всякий случай, позвонил Сазонову.
-- Вера Андреевна? Скажите там боссу, что у меня все готово, ладно? Хорошо, подожду... -- Женя откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
Минуты через четыре ее голос снова появился в трубке.
-- Олег Юрьевич сказал: «Действуй».
-- Хорошо, спасибо...
Он оглядел поднос, заваленный объедками, и налил себе кофе из большого белого кофейника с надписью «Париж всегда Париж». Отпил несколько глотков, потом с размаху поставил чашку на поднос и вышел из комнаты, хлопнув дверью.
В холле на диване невысокая хорошенькая блондинка лет тридцати пяти читала «Космополитен».
-- Я думал, меня ждет Андрей.
-- Он уехал в немецкое посольство.
-- Допустим. Вы на чем приехали?
-- На такси.
-- Идите на крыльцо, я выгоню машину.
Машина у Жени была старая, потрепанная. «Жигули» шестой модели.
Правда, с форсированным движком, радиостанцией и прочими прибамбасами, но снаружи этого не видно. Неказистая машина.
Что и отразилось у блондинки на лице.
Жене было наплевать.
-- Садитесь. -- И тронулся с места, не дожидаясь, пока она усядется поудобнее. -- Мне нужно отправить в США двоих сотрудников.
-- Как срочно?
-- Сегодня вечером.
-- Но это никак невозможно...
-- Забудьте это слово.
Пренебрегая правилами, он вывернул на Петровку под самым носом длинного черного «Мерседеса».
Из «Мерседеса» засигналили.
Женя показал им поднятый вверх средний палец и нажал на газ.
-- Мне надо получить приглашение из филиала, притом, заверенное в консульстве... потом еще в посольство...
-- Получайте.
-- Но это минимум неделя... Разве что отправить их пока в Латвию, пусть ждут там... Латвийскую визу я могу получить еще сегодня...
-- Вот, вот, так и сделайте...
Он завернул во двор большого мрачноватого дома постройки пятидесятых годов.
-- Ждите в машине. Сейчас придет один из парней, принесет паспорта и отвезет вас в бюро. Когда визы будут готовы, позвоните секретарше босса. Никакой болтовни, только четыре слова: «Паспорт для Жени готов». Повторите.
Она повторила.
-- Ничего, относящегося к этому поручению, ни с кем, кроме меня, не обсуждать. Повторите!
-- Ничего ни с кем не обсуждать. -- Неуверенно сказала женщина.
-- Очень хорошо! При необходимости Вера Андреевна меня найдет в любое время дня и ночи. В случае какой-то накладки...
-- В случае накладки я их отправлю в Киев, там безвизовый режим. Правда, там условия похуже.
-- Переживут.
-- Так пусть тогда сразу едут в Киев.
-- Правильно. Сразу в Киев.
И вылез из машины.
Ошарашенная блондинка пару минут сидела, глядя перед собой.
Потом матюгнулась и огляделась испуганно, не слышал ли кто.
В машине и во дворе было пусто.

Часа через три Женя сидел в высокой полутемной комнате, у тщательно зашторенного окна, сосредоточенно глядя на экран маленького телевизора перед собой. Видеоплейер, стоящий справа от телевизора, тоже был включен. В нижнем правом углу экрана, после даты, 02.03.95, перескакивали маленькие цифры минут.
На экране ничего особенного не было.
Узкий заасфальтированный двор, зажатый между высокими серыми домами. На заднем плане высокая ограда из прутьев и старые деревья за ней, тоже высокие, раскидистые.
У одного из подъездов, рядом с ним, на стене видна была большая алюминиевая доска (название на таком расстоянии разобрать было невозможно), стояли несколько машин, иномарки и одна «Волга».
Справа и в глубине, на мусорных ящиках, возились вороны.
Все это было видно издалека и сверху, под острым углом, потому что телекамера находилась на чердаке пятиэтажного дома, расположенного через дорогу.
Из подъезда с табличкой вышла женщина в пальто, накинутом на белый халат. Понесла к мусорнику большой картонный ящик.
Когда она уже возвращалась, маленькие белые цифры внизу экрана показали 17 00.
Не отрываясь от экрана, Женя закурил, ощупью попытался нашарить пепельницу. Под рукой ее не оказалось. Женя чертыхнулся. Глянул и протянул руку, а когда снова повернулся к экрану, на крыльце возле подъезда стояли двое, хорошенькая женщина маленького роста и высокий широкоплечий мужчина.
Женщина неторопливо курила, опершись на перила.
Женя поспешно включил запись и поднес ко рту маленькую коробочку радиостанции.
-- Внимание! Прием.
-- Есть внимание. -- Ответила коробочка хриплым голосом Семена.
Мужчина что-то сказал и направился к одной из машин, новенькой BMW, больше всего похожей на здоровенную темнозеленую пластмассовую мыльницу.
Открыл дверцу, уселся, завел мотор.
Женщина продолжала курить.
Потом, не докурив и до половины, выбросила щелчком длинную коричневую сигарету.
Двинулась с крыльца.
Вариантов было все еще два.
Телохранитель мог остаться в машине или выйти -- распахнуть перед хозяйкой дверь.
Женя задержался еще на мгновение, пока не уловил, что мужчина открывает дверцу, чтобы вылезти из машины, и рявкнул в передатчик.
-- Вперед, пошли, вариант два.
Через несколько секунд в кадре появились его люди.
Маленький юркий Семен, известный убийца, которого Сазонов, именно из-за его излишней известности держал на расстоянии. Одетый, как всегда, с чрезмерной элегантностью -- длинное пальто, шитое на заказ, туфли ручной работы на высоких каблуках, костюм и тщательно подобранный галстук.
Этого в кадре, правда, не было, виден он был со спины, но Женя знал и так.
Кличка его была «Муха».
И чуть позади, вразвалку, его всегдашний напарник, здоровенный, туповатый с виду (но только с виду) Алик Быков, кличка «Бугаенок».
Они двигались слаженно и плавно, так, будто движение это было многократно отрепетировано и, по мере продвижения, постепенно расходились в стороны. При этом Алик оказался напротив телохранителя, обошедшего машину спереди и даже протянувшего было руку, чтобы открыть дверцу, но потом выпрямившегося и сделавшего движение в сторону хозяйки, а Семен -- напротив женщины.
-- Молодцы, ребята! -- Вслух сказал Женя.
И напрасно -- сглазил.
Семен, правда, действовал по плану. Одним молниеносным движением он поймал женщину за руку, вывернул так, что оказался у нее за спиной и, зажав рот свободной рукой, потянул к BMW.
Алик ударил телохранителя левой, одна из многих его опасных особенностей состояла в том, что был он левша, но промахнулся. Точнее, телохранитель успел уклониться, подготовленный оказался мужик, и поймал Алика в захват.
Сцепившись, они покатились по земле, причем, телохранитель ловко, раз и второй, приложил Алика лицом к асфальту.
Женя обеспокоенно подался к экрану.
Приказ его был ясный, обойтись без стрельбы и членовредительства! Но, как оно там еще повернется?!
Семен уже запихивал женщину на заднее сидение. Она кричала, широко раскрывая рот, и Семен ловко и сильно ударил ее открытой ладонью по лицу.
Кровоподтек будет убедительный, все правильно.
Алик все еще продолжал возиться с телохранителем. Наконец, ему удалось высвободить правую руку и брызнуть парню в лицо из маленького баллончика со слезоточивым газом. Тот, видимо, ослабил хватку. Алику оказалось этого достаточно. Отшвырнув телохранителя далеко от себя, он вскочил, отряхнувшись, как огромная собака, и метнулся к машине.
Телохранитель уже поднимался с асфальта, одной рукой держась за лицо, а другой нащупывая на поясе оружие.
Неужели успеет стрельбу устроить?!
Но нет, Алик молниеносно уселся за руль.
Двигатель работал. Еще секунда и BMW, развернувшись по дуге, вылетел со двора.
Женя выключил телевизор.
Вынул из магнитофона маленькую кассету.
Лучше бы было Сазонову ее не показывать, хреновая получилась операция, на хилую тройку с минусом.
Толстая пожилая брюнетка, хозяйка квартиры, давно уже стоявшая в дверях, решилась, наконец, кашлянуть, чтобы привлечь его внимание.
-- Вижу! -- Буркнул Женя. -- На, читай. -- И протянул ей листок бумаги.
Минуту слушал, потом остановил женщину движением руки.
-- Не так. Спокойней. Больше уверенности в себе.
На пятый или шестой раз чтение его удовлетворило.
Женя достал из кармана маленький диктофон и, со второй попытки, записал текст.
-- Одевайся, поедешь со мной.
В машине он разложил на сидении подробный план Москвы и продолжал инструктаж.
-- Ни в коем случае не разговаривай. Она не должна запомнить твой голос. Повязку не снимай. Ни в коем случае. Есть не давай, только пить. Наручники не снимай. Туалет. Еще что... Поможешь ей, но не снимай! Поняла?
Женщина кивнула. Женя спокойно ждал.
-- Да, поняла.
-- Ладно. Когда придешь, убедись, что с ней все в порядке. Если будут какие-то проблемы, сомнения, пусть Семен мне позвонит. Понятно?
-- Да.
-- Если проблемы возникнут потом... Действительно серьезные проблемы! Поняла? Серьезные. Выйдешь и позвонишь мне. Ее привяжешь к стулу. Тщательно.
Вот тут, -- он показал на плане, -- и тут есть телефоны-автоматы. И вот тут.
Ну? Все вроде?
Когда надо будет уходить, я позвоню, тоже привяжешь к стулу.
Домой поедешь на метро. Понятно?
-- А если метро уже будет закрыто?
-- Тогда я пришлю машину вот сюда. -- Он показал на плане. И завел мотор.
Возле метро Женя остановился.
-- Напортачишь что-то, убью. Понятно?
-- Да.
-- Ну иди, если так...
Минут через пятнадцать, остановившись у телефона-автомата, он набрал номер и, дождавшись, когда на том конце провода женский голос ответил: «Алле, я слушаю», приложил к трубке включенный на воспроизведение магнитофон.
Снова сел в машину.
Позвонил по сотовому телефону Вере Андреевне.
-- Скажите боссу, что все в порядке.
Потом развернулся и медленно поехал к центру города.
Настроение было хреновое. Хотелось выпить.

Алексей вышел из здания «Руси», с удовольствием вдохнул очищенный снегом холодный воздух, подставил лицо снежным хлопьям и расправил затекшие от напряжения плечи.
Все-таки, что ни говори, а долго находиться в этой роскошной малине...
Оглянулся. Провожавшая его та самая рыжеволосая красотка, ее звали Ира, махала рукой с порога. Алексей помахал в ответ.
Неторопливым шагом он двинулся в сторону Тверской.
Следовало все хорошо продумать...
Первый вопрос, который предстояло решить, был самым простым.
Можно ли верить Сазонову?
Алексей решил, что можно.
Удивление его, когда услышал об отрезанных головах, казалось неподдельным, да и врать Сазонову не было, кажется, никакой необходимости. Наоборот.




Они сидели в креслах у камина, беседовали вежливо, обменивались ничего не значащими словами о погоде, делах «идут дела, потихоньку», неторопливо прихлебывали янтарное вино из тонкого хрусталя, искрящегося, отражая каминное пламя.
С вензелями был хрусталь, непростой. Сложно выписанное Н и маленькая корона из двух половинок, а под ней римская цифра два, вот что украшало его.
Пил из этих бокалов человек слабый и жалкий, несчастный человек, неспособный не только править, но даже приблизить к себе умелых и выдающихся, таких, которым бы можно было доверить страну.
Вот страна и утонула в крови.
Теперь, после всех натисков и убийств, бессмысленных, как любые убийства, из этих бокалов пил бывший (а, пожалуй, что и нынешний) уголовник, правда, сверх всякой меры разбогатевший.
«Из грязи в князи» -- вспомнил Алексей одно из любимых словечек жены и усмехнулся.
Сазонов тем временем поднял с ковра тонкий хрустальный графин, кажется, тоже с вензелем, и подлил вина ему и себе.
Потом улыбнулся в ответ.
-- Ладно, Алексей Иосифович, будем считать, что дипломатический протокол мы с вами исчерпали.
Алексей улыбнулся еще раз, и кивнул утвердительно.
-- Вы ведь по делу ко мне пришли. Говорите, не стесняйтесь. Я ваш должник, все, что смогу... -- он широко развел руками. -- Все для вас. Вы ведь жизнь мне спасли, такие вещи не забывают.
-- Я просто делал то, что был обязан.
-- Правда. Но только вы один и делали то, что были обязаны, да еще и неприятности из-за этого имели. Ведь так?
-- Ну... Ладно... -- Алексей пригубил вино. -- Ладно. Дело у меня вот какое. Появился в Москве знаменитый убийца из Азербайджана.
Убил уже вчера ночью двух человек, и головы им по своей дурной привычке отрезал. -- Он поднял голову и внимательно посмотрел на Сазонова. -- Ведь мы же с вами знаем, Олег Юрьевмч, кто этого негодяя в Москву пригласил...
Сазонов слушал его с удивлением... кажется, искренним...
-- Вот вы о чем? -- Потом помолчал, подумал и вынул из кармана плоскую телефонную трубку.
-- Вера Андреевна? Нечипоренко ко мне со сводкой происшествий по городу.
И кого же он убил?
Алексей пожал плечами.
-- Одного мы еще не опознали. Второй Александр Ситницкий, компаньон некоего Веселова Юрия Викторовича, который работал на Азизова, поставлял девочек высшего класса. Сейчас в бега ударился, видимо, со страха. Неужели вы этого сами не знали, Олег Юрьевич?
-- В том-то и дело, что не знал.
Сазонов задумался, даже встал и прошелся пару раз по комнате. Потом повернулся к Алексею.
-- Что вам сказать, чтобы вы мне поверили?
Ладно. -- Он отпил из бокала. -- Расскажу все, как есть.
Пропал две недели назад один человек, даже не один, я думаю. Думаю, он был с двумя дружками своими. Тимур его звали.
Сазонов внимательно посмотрел на Алексея и позволил себе слегка улыбнуться.
-- Тимур и его команда. -- Улыбку будто стерло с его лица. -- Возможно, вы о нем сейчас говорили. Кликуха его была интересная. «Дракула». Крутой был парнишка.
-- Но... -- удивленно начал Алексей.
-- Да, действительно но! Пропадают люди иногда. Это бывает. Бывает, прячутся. Бывает, их закапывают. Все бывает.
Тимуру, однако, прятаться от меня было не резон. Но замочить его могли, конечно. Сильно он азербайджанцам насолил. В Ташкенте. Вы, наверное, эту историю знаете. Конечно, знаете.
-- Конечно. Восемь трупов...
Сазонов кивнул утвердительно.
-- Азербайджанцы, это такой народ, они за родственника, даже дальнего, стоят крепко.
Я так и подумал.
Что замочили.
Не судьба.
Решил с Азизовым договориться полюбовно, тем более, что Азизов этого тоже хотел. И за поджог извинился...
-- Но... -- Алексей даже привстал с кресла.
-- Вот то-то и оно, что но. Интересно получается!
Я приглашаю Тимура. Он пропадает. Ладно. Но работу его начинает кто-то делать. Может быть ПОТОМУ, что я с Азизовым покойным договорился? И, кстати, самого Азизова вчера не из-за этого ли убили?
Сазонов встал и прошелся по комнате.
-- Вы думаете, кто-то хочет столкнуть вас с азербайджанцами?
-- Нет!
-- Нет?
-- Нет! -- Он повернулся к Алексею.
-- Если кто-то хотел бы нас столкнуть, Азизова бы убивать не стали, им без Азизова против меня не выстоять... Шансов нет. Тем более, у них сейчас междоусобица начнется. Разве... -- Он замолчал и снова прошелся по комнате из конца в конец.
-- Разве что...
-- Разве что кто-то хочет моими руками азербайджанцев из Москвы потеснить!
Алексей тоже встал.
-- Кто же это?
-- Не знаю. Просто ума не приложу... Одно вам твердо могу сказать -- этого не будет! Сазонова перехитрить, втемную использовать?
Этого еще никому не удавалось!




Снег, принесенный в Москву южным ветром, становился все гуще. Толстым слоем он покрывал тротуары, превращал в сугробы стоящие у тротуаров машины, глушил звуки.
Алексей представил себе, какая будет рожа у Озолса, когда выяснится, что обращение к Сазонову ничего не дало.
Однако, черт с ним с Озолсом, но что же теперь делать? С чего начать? Сходить к этой бабе, которую нанимала Маша? Скорее всего, это ничего не даст. Но, что-то же делать надо. Например составить план поисков этого, Юрия.
На поясе у него зачирикал пейджер. Алексей дернулся. Пейджер был у него недавно, подарила Лина на день рождения.
С длинным витиеватым тостом, по смыслу: «чтобы берег наш покой еще лучше».
Она в тот день была в ударе.
Привела с собой нового хахаля, как обычно, верзилу под два метра. Маленькой пухленькой Лине нравились крупные мужики.
И, как обычно, лет на десять ее моложе.
Веселилась на всю катушку, пила шампанское без счета и, скинув туфли, полезла танцевать на стол. Была она в миниюбке, так что всякий, желающий и не желающий, мог убедиться, что белье она носит дорогое и полупрозрачное.
Очень неприличное было зрелище.
На маленьком экранчике была надпись:
«Срочно позвоните 1378686, Мария Абрамовна».
Странно. Кажется, вчера он записывал другой номер.
Огляделся, отыскивая телефон-автомат. Телефон оказался рядом.
Он набрал номер.
-- Машу... Марию Абрамовну, пожалуйста!
-- Кто ее спрашивает?
-- Алексей Иосифович.
-- Алексей Иосифович, не удивляйтесь, это Машина соседка, только что заходила ее мама. Но она уже ушла обратно. Она попросила, когда вы позвоните, сказать, чтобы вы срочно приехали. Маша очень просит. Срочно! Как можно скорее.
-- А что случилось?
-- Она не сказала.
-- Хорошо. -- Повесил трубку и огляделся в поисках такси. Что там могло случиться? Он вспомнил синие огромные глаза, твердый взгляд.
Случилось, видимо, что-то серьезное. Маша по пустякам дергаться не будет!
Машей он стал называть ее (но только про себя, не вслух) вчера вечером, когда отвозил домой, стараясь успокоить по дороге.
Александра, компаньона мужа, она опознала по перстню.
Так она объяснила между рыданиями.
-- Это я подарила... -- всхлипы, -- год назад... -- всхлипы, -- он сразу надел, а снять уже не смог. Сказал, будет носить до конца жизни....
Тут она окончательно разрыдалась и продолжала рыдать всю дорогу, так что вопросы он начал задавать только дома, когда Машина мама усадила их пить чай.
Саша был ближайшим другом мужа.
-- Со школы. Нет, пожалуй, они еще в садик вместе ходили... Варенье попробуйте, крыжовник, мама замечательно умеет варить... Саша учился в педагогическом иностранных языков... Мы все французский в общем-то учили, и в школе и с учительницей, но у него были способности, замечательные...
Глаза ее снова наполнились слезами. Алексей молча пережидал.
-- Он сам потом выучил еще английский, а потом еще и немецкий в институте, и, для души, это он так говорил, фарси...
-- Фарси?
-- Это персидский. И потом еще польский и чешский... Когда закончил институт, работал в какой-то фирме, потом стал торговать...
Алексей отпил из чашки. Приятный чай, и пахнет умопомрачительно, какой-нибудь, наверное, китайский, редкий....
-- В какой фирме он работал, не помните?
-- Но это же давно было... Но... у меня записано...
Она поспешно встала и принесла на кухню толстую аккуратную книгу коричневого цвета с надписью «Телефоны и адреса», нашла букву С.
-- Вот... «Нефтеинструмент» 245 60 32.
-- Работал кем?
-- Ну, вы же знаете, в этих частных фирмах... Сопровождал директора за границу, составлял бумаги, факсы в Иран.
-- А почему уволился?
Маша помолчала, болтая ложечкой в чае.
-- Вы знаете, я даже не знаю. Он это как-то всегда обходил... Говорил: «Так получилось» или «уж так случилось», вот в этом роде.
Хотя обычно он мне все рассказывал.
-- Вам?
Она опустила глаза.
-- Да, мне.
Алексею стало интересно. И немного обидно почему-то. Люди, люди, все вы одинаковы.
-- Он был женат? Дети?
-- С женой он развелся, еще в девяностом... Хорошая девочка... Но как-то у них не сложилось... Детей не было.
-- Потом?
-- Потом... Ах, да что там! -- Она подняла глаза. Большие... Нет, огромные... Удивительной синевы. Сказала решительно.
-- Саша был влюблен в меня!
-- А вы?
-- Я? Что я? А, вы имеете в виду это? Нет, мы с ним не трахались.
Она сказала это с вызовом, но потом сразу же поморщилась и отхлебнула чай, словно стараясь смыть изо рта вкус непристойного слова. -- Странно это звучит в наши дни? Безнадежная любовь, супружеская верность, правда, странно? Но, так уж получилось. У нас.
-- А муж ваш?
-- Юра? Юра знал, конечно... Только ему было все равно. У него было... -- Она запнулась. -- Ну, в общем... У него даже кличка была такая, ну, прозвище: «Красавчик».
По-моему, он их просто коллекционировал...
Последнее время я старалась даже с ним не ходить. Знаете... Всякие приемы, презентации... Ночные клубы. То, что называется «тусовка». И всюду, всюду эти бабы, смотрят на меня ОЦЕНИВАЮЩИМИ глазами. Сравнивают с собой. Противно!
Она замолчала. Молчал и Алексей, ожидая продолжения. Потом, когда убедился, что продолжать она не собирается, спросил.
-- Вы с этим мирились?
-- Да. Была причина... Нет, не из-за денег! Не верите? -- Она горько усмехнулась. -- Если уж на то пошло, у Саши их было не меньше...
-- Все же, чем занималась фирма вашего мужа? Было там что-то? Что-то такое, из-за чего убивают?
Вы сами говорите, они много зарабатывали. На чем?
Наркотики? Нефть? Оружие? Банковские махинации? Какая-то крупная приватизация?
Алексей встал и прошелся по комнате.
-- Я хочу вас защитить... Вы понимаете, Мария Абрамовна, что вам тоже угрожает опасность?
Она кивнула утвердительно.
-- Тогда помогите мне разобраться, ладно?
Маша задумалась. Казалось, вполне искренне.
-- Нет, не знаю. Ничего такого. Оптовая торговля. Все законно.
Ну, может быть, уклонение от налогов. Но этим все теперь... Правда... -- Она выглядела смущенной. -- Юра... он занимался женщинами.... Девочки по вызову. Самого высшего класса. Понимаете?
-- Вот как?
-- Да. Но это было не главным в их бизнесе. Во всяком случае, Саша так говорил.
Он еще удивлялся. Просил Юру это прекратить. Он говорил, много раз: «Ради жалких двухсот тысяч долларов»... Вся эта грязь...
-- Но муж ваш его не слушал?
-- Нет! -- Она безнадежно махнула рукой.
-- А почему, как вы думаете?
-- Не знаю. Сначала я даже думала, что он их, ну... использует, понимаете?
-- Да, конечно...
-- Но это было не так! Однажды... Я наняла детектива, женщину. Сама не знаю, зачем... Такое извращенное любопытство.
Она принесла мне список. За неделю. Шесть имен.
Артистка, две модели, студентки МГУ, жена одного банкира, еще кто-то...
Но профессионалки ни одной.
-- Как фамилия этой женщины?
-- Женщины?
-- Да, детектива!
-- А...
Маша снова ушла и вернулась с толстой кожаной папкой, в которой в прозрачных отдельных кармашках лежали визитные карточки и твердые белые квадратики с адресами, написанными красивым округлым почерком.
-- Вот, -- она достала один из квадратиков. -- Зырянова Ольга. Мясницкая 22.
-- Ну, хорошо.
Алексей встал.
-- Я думаю, все обойдется. Побудьте дома, завтра, послезавтра. Сына, маму тоже не выпускайте. В магазин есть кому сходить? -- Маша кивнула.
-- И никому не открывайте дверь. -- Он продиктовал ей свои телефоны. -- Если что-то случится...
-- Вы как будто что-то поняли?
-- Понял?
-- Ну, да. Вы понимаете, что произошло?
-- Кое-что прояснилось, но я не уверен... Завтра постараюсь проверить.
-- Вы думаете, Юра, он жив?
-- Думаю, да! Видимо, успел спрятаться. А партнера предупредить, видимо, не успел. (Или не захотел, подумал он, но вслух этого не сказал. Тем более, что никаких фактов, подтверждающих эту мысль, у него не было.)




Сегодня утром, войдя к себе в кабинет, он сразу же полез в письменный стол, там, в самом нижнем ящике лежала в картонной папке толстенькая стопка страниц, творение незабвенной Полечки Сенчук, убитой в прошлом году.
Убийц ее так и не нашли. Официальное дело было уже закрыто.
-- Пока не нашли! -- Как всегда напомнил себе Алексей. -- Пока я жив, это ПОКА будет продолжаться. Хоть и десять лет, и пятнадцать. Что-то да всплывет!
Страницы, аккуратно отпечатанные на лазерном принтере (перед смертью Полечка работала в очень солидной аудиторской фирме), содержали названия нескольких тысяч компаний, маленьких и больших, и против каждого названия была пометка авторучкой, иногда простая, иногда с восклицательным или вопросительным знаком.
Например: Солнц. (что означало -- компанию контролирует Солнцевская групировка), Чеч. (Чеченцы), Любер. (Люберецкая). Были тут и экзотические пометки -- Корея (что означало корейскую мафию) и даже Яп. (Но это, правда, означало не японскую мафию, называющуюся, кстати, «Якудза», а некоего вора по кличке «Япончик», нынче слинявшего в США и продолжающего руководить своими людьми из-за океана).
На букву Н нашел компанию «Нефтеинструмент» ООО, против которой авторучкой было написано «Азизов», и удовлетворенно кивнул головой, как школьник, решивший очередную стандартную задачу и сверившийся с ответом, напечатанным в конце учебника.
Все сходилось.
То есть, это так ему казалось в ту минуту, что сходилось.
Сазонов с Азизовым, точнее говоря, мафиозные кланы, которые они возглавляли, занимались, среди прочего, организованной проституцией, конкретно говоря, поставкой по вызову девочек высшего разряда.
Бизнес приносил (что бы там ни говорил покойный ныне Саша любимой женщине) прекрасные доходы. Кроме того, зачастую удавалось выгодно заключать важные сделки, подмазывая или шантажируя партнера по переговорам.
По мере того, как бизнес разрастался, конкуренция обострялась.
Несколько недель назад не в меру ретивые подчиненные Азизова подожгли роскошное агентство «IN TOP».
Оно размещалось в огромной, заново отремонтированной квартире на Тверской.
В одной комнате две диспетчерши, владеющие в сумме семью европейскими языками, принимали заказы. В двух других девочки чистили перышки перед работой.
Формально заведение, конечно, не имело никакого отношения к уважаемой фирме, но все, кому надо об этом знать, знали, что принадлежит оно Сазонову, тому самому Сазонову.
Поэтому охраны в агентстве фактически не было.
Сидел в передней с пистолетом бывший инженер-механик, муж одной из сотрудниц «Руси», пристроенный на хлебное и непыльное место по блату.
Но толку от него было мало. Разве что охотно бегал по всяким поручениям. В магазины, в киоск за презервативами или срочно вызвать такси.
Когда в агентство ворвались двое верзил в масках, он, как человек добросовестный, попытался достать пистолет.
Поэтому получил сотрясение мозга и оказался в больнице.
Остальные сотрудники отделались испугом и синяками. Дамы у Сазонова работали не слишком впечатлительные, так что работоспособность свою они восстановили очень быстро, собственно, сразу, как только удалось прикрыть косметикой синяки. Но помещение было приведено в полную негодность.
Казалось вполне логичным для Сазонова нанести ответный удар. Например, вызвать Дракулу.
Теперь все эти построения рухнули.
Происходило нечто загадочное.
Сазонов был этим обеспокоен. Алексей тоже. В этом, по крайней мере, они были едины.




-- Вот тут останови, -- сказал Алексей таксисту. -- Напротив входа во двор.
-- Тут не положено.
-- Ладно, ладно, на мою ответственность. -- Он сунул водителю бумажку и выскочил на тротуар.
Такси пришлось долго ловить, да и ехали они необычно долго, из-за снегопада. Теперь он беспокоился. Беспокоился все сильнее, по мере того как подходил к дому.
Неожиданно Алексей понял, что беспокоится из-за нее, из-за того, что увидит ее сейчас.
Сделав это открытие, уже в подъезде, возле лифта, он остановился. И даже вслух сказал.
-- Что это со мной?
Открыли почти сразу.
Машина мама.
Ее звали Надежда Семеновна.
Маша стояла чуть позади, прижав к себе невысокого худого мальчишку с такими же, как у нее, синими глазами.
-- Мы вас видели в окно, -- сказал мальчик. -- Мы вас ждали и в окно смотрели.
-- Очень хорошо. Так что же случилось?
-- Олег, пойдем заниматься. -- Твердо сказала Надежда Семеновна.
-- Но, бабушка...
-- Пойдем, пойдем, не будем мешать.
-- А вы, правда, бандитов ловите?
-- Я ловлю убийц.
-- Убийц?! -- Глаза мальчика загорелись.
-- Ну да, убийц. -- Он вздохнул. -- Ничего интересного в этом нет, уверяю тебя.
-- Ну же, Олег. -- Надежда Семеновна взяла его за руку.
-- А если ничего интересного нет, то зачем вы ловите?
-- Надо ловить, а то расплодятся.
-- Пойдемте, Алексей Иосифович, пойдемте со мной. А то Олежка не даст поговорить.
Алексей пропустил ее вперед. Одета она была точно так же, как и вчера, джинсы и толстый глухой свитер. И короткая стрижка.
Но ей это шло. Ей вообще все шло.
В огромной комнате вдоль стены стоял диван невиданных размеров. На экране телевизора, звук был выключен, плясали и корчились в клубах дыма, широко раззевали рты яркие разноцветные фигуры.
-- Садитесь. -- Она прошла к окну и остановилась, повернувшись к нему лицом и опершись руками на подоконник. -- Простите, что я вас побеспокоила. Садитесь же!
Алексей сел на диван.
-- Вам удалось уже что-нибудь узнать?
Врать под ее напряженным взглядом Алексею не хотелось. А что, может, так и лучше будет...
-- Да. Да, удалось. К сожалению, дело оказалось намного более сложным, чем оно мне представлялось. Я не знаю главного. За что убили Александра? И пока я этого не узнаю...
-- Вчера мне показалось...
-- Вчера у меня было предположение, весьма правдоподобное... Но сегодня я его проверил... -- Он достал сигареты и взглядом попросил разрешения.
-- Да, да, курите. -- Она прошла к секретеру и вынула из него длинную узкую пачку. -- Хотите попробовать? Это французские.
-- Нет, спасибо.
Алексей достал зажигалку и попытался встать, но Маша остановила его движением руки и ловко зажгла спичку. Затягивалась она глубоко и часто.
-- Дело в том, что полтора часа назад мне звонил муж.
-- Вот как.
-- Он попросил, чтобы я приехала в старый офис, к четырем часам. Сказал, что это очень важно.
Я пообещала приехать.
Алексей выжидательно смотрел на нее, ждал продолжения, сигарету он так и не зажег, вертел в руке.
-- Не знаю, как вы к этому отнесетесь... Я его хорошо знаю, Юру.
Она затянулась еще раз.
-- По-моему, он не сам... Он не хотел этого говорить, понимаете? И потом... даже не попросил Олежку позвать. Понимаете?!
-- Вы думаете, его заставили позвонить?
-- Да!
Но, может быть, я паникую зря? -- Она прошлась по комнате. -- Но я боюсь! Я побоялась даже звонить из дому... Вы вчера не стали звонить, и я подумала, что телефон прослушивается.
-- Вы поступили совершенно правильно! Правильно и разумно.
-- Вы на самом деле так думаете?
Алексей пожал плечами.
Маша подошла и села рядом с ним на диван.
-- Теперь скажите, что мне делать? Вообще, что вы думаете об этом?
-- Может быть, ваш муж скрывается. И правильно делает! Но я думаю, его уже поймали... Держат заложником.
-- Кто?
-- Убийцы... -- Алексей, наконец, закурил. -- Если бы я знал, кто!
-- Что же мне делать? -- повторила Маша.
-- Что делать? Вы можете не ходить туда. А можете пойти, но это опасно...
-- Я пойду. -- Маша загасила сигарету, докуренную разве что до половины. Снова встала и прошлась по комнате. Потом подошла к секретеру и потянула из пачки еще одну сигарету.
-- Я пойду. Но я думала... Вы пойдете со мной?
-- Я пойду впереди вас. И вызову еще одного человека. В котором я уверен, почти как в самом себе. Но вам идти все равно опасно. Очень опасно.
-- А вам?
-- Это моя работа. Я умею... И самое главное -- за мной не охотятся!
-- А за мной?
Он промолчал. Маша взяла следующую сигарету и закурила так же умело.
-- Вы в этом уверены.
-- Почти... Понимаете, ваш муж неглупый человек. Он должен бы был понимать, что звонить по этому телефону опасно. Правда?
Она кивнула утвердительно.
-- И должен бы понимать, что проще и безопаснее встретиться с вами в людном месте. Например, метро Белорусская. Правда? А еще безопаснее вообще не встречаться!
Они курили молча. Потом Маша спросила неуверенно.
-- Почему, почему они охотятся за мной?
-- Наверное, у вас есть что-то, что им нужно. Если бы вы сказали мне, что это...
Она пожала плечами быстро, но как-то неуверенно.
-- Я на самом деле не знаю.




Старый офис(«Я и не знала, что они за него еще платят. Зачем? Они там уже два года не работают», -- сказала Маша) находился в старом жилом доме возле метро Добрынинская.
Две очень маленькие комнаты окнами на улицу со старой мебелью, туалет и ванная с окном, выходящим в торец дома.
На эту ванную он и рассчитывал. Окно в ней было достаточно большое, на три четверти стекла замазанное краской, -- рассказала Маша. -- Запирается только на верхний шпингалет. Внутренняя форточка вообще не закрывается, наружная закрывается неплотно.
Алексей ощупал в кармане веревку, нейлоновая, метров двадцать, должно хватить. На поясе в деревянных старых ножнах висел длинный тонкий нож, очень прочный и острый, сделанный из косы, («в колхоз когда еще ездили, хозяин нам подарил, он кузнецом был», -- объяснила Маша.) Потом подошел к телефону-автомату и набрал номер своего собственного кабинета.
Ложкин, к счастью, был на месте.
Алексей объяснил ему свой план.
-- Через двадцать минут подъеду, -- ответил тот.
-- И в прокуратуру позвони, Алле Семеновне, -- попросил Алексей. -- Скажи, на вскрытие я не успею, пусть уж без меня вскрывают.
Теперь оставалось ждать.
Несмотря на густой снег, вход в подворотню был отсюда, с другой стороны широченной улицы, виден достаточно хорошо. Никто подозрительный возле него не появлялся. Зашла какая-то женщина с двумя сумками. Больше никого.
Алексей надеялся, что и Маше, в окно, он тоже виден достаточно ясно.
Он неторопливо прошелся, не отрывая взгляд от подъезда, и одновременно стараясь осмотреть и запомнить все машины, стоящие у тротуаров.
Дошел до угла и посмотрел на длинную очередь иномарок, расположившуюся у подножия высокого дома в стиле «сталинский ампир», раньше там было какое-то суперсекретное КБ.
Теперь, кажется, магазин сантехники...
Стоп!
Первым, лицом к проспекту, стоял белый «Мерседес», ага...Какой был номер у Юрия..., номер был другой. Может быть, и совпадение, но проверить стоит.
Он снова подошел к телефону-автомату.
Ложкина на месте уже не было... Конечно, он уже выехал, наверное...
Думая над тем, кому еще имеет смысл позвонить, он оглянулся на подворотню, все было спокойно, и увидел остановившуюся неподалеку у тротуара машину муниципальной милиции... Здорово.
Он подошел и показал удостоверение.
-- Можете мне по компьютеру проверить, кому принадлежит «Мерседес» номер...?
Милиционеры-муниципальщики, молодые симпатичные парни, заулыбались.
-- Две секунды, товарищ майор...-- Видно было, что пользоваться компьютером им самим интересно. -- Да вы садитесь в машину, погрейтесь.
-- Не стоит.
На самом деле, все произошло очень быстро.
-- Так, так, «Мерседес» белого цвета?
-- Точно, белого.
-- Нет такой машины, товарищ майор, в прошлом месяце сгорела в автопроисшествии, владелец погиб.
-- Ага. Здорово. -- Алексей помолчал пару секунд, оглянулся на подворотню, все было тихо.
-- Тут за углом она стоит, эта машина, то есть белый «Мерседес» с таким номером, и люди там, я думаю, серьезные... Вы стрелять умеете?
-- Обижаете.
-- Ну, тогда пошли.
Но «Мерседеса» на месте уже не было.
-- Жаль... В розыск можете объявить? Рация есть?
-- Конечно...
-- Действуйте.
Он оглянулся еще раз. На той стороне улицы, у тротуара, уже стояли неприметные «Жигули». Ложкин, сидевший за рулем в кожаной куртке и кожаной кепке, был не похож на самого себя. «Умеет маскироваться», как всегда, с завистью подумал Алексей. Он подошел к самой дороге и помахал рукой, будто пытаясь остановить машину. Потом сразу же вернулся обратно. Подошел к машине.
-- И, вот еще что, подкинете меня на Большую Ордынку?
-- Конечно. Садитесь, пожалуйста.
-- Сейчас, минуточку.
Опершись на крышу машины, он смотрел на ту сторону улицы. Маша вышла из-под арки, огляделась. Наверное, рассчитывала его увидеть? Видимо, не заметила, подошла к краю тротуара и помахала рукой проезжавшему мимо такси.
Села в машину.
Такси направилось в сторону Химок.
Так они договаривались, чтобы потянуть время.
«Жигули», в которых сидел Ложкин, двинулись за ними.
Алексей тоже сел в машину.
-- Поехали.
-- Вам куда на Ордынке?
-- Почти к станции метро, а там направо, я покажу.
Часы у него на руке показывали четырнадцать часов пятьдесят минут, на все про все оставалось не более часа.




Дом был в точности таким, как Маша его описывала. Старинный, четырехэтажный. Толстенные кирпичные стены давно нуждались в побелке, но простоять могли еще лет сто. Торцом он выходил во двор соседнего дома, построенного буквой П, так что с улицы этот торец не просматривался.
Густо падал снег и узкая улица была пуста.
Они проехали из конца в конец.
Белого «Мерседеса» нигде видно не было.
Потом развернулись и заехали во двор. Тут тоже было пусто, только облезлый кот, шарахнувшийся в подъезд при их появлении, да вороны, неподвижно, не сразу и заметишь, сидевшие на ветвях старого красивого дерева.
По глухой торцовой стене здания бежала цепочка высоких узких окон.
Алексей прикинул высоту второго этажа и огляделся.
-- А что, если я стану на крышу машины?
-- Запросто. -- Водитель был, казалось, даже доволен. -- Только я картонку подстелю.
-- Или... -- И остановился, оборвав себя.
Можно бы было послать милиционеров в подъезд, постучать в дверь квартиры. Просто постучать. Не ломиться. Если не откроют, уйти спокойненько.
Это дало бы гарантию, что никто не обнаружит, когда он будет заходить с тыла.
Так-то оно так, но если им откроют... скорее всего, начнется стрельба.
Не стоит. В конце-то концов, это моя работа!
-- Что или, товарищ майор?
-- Ничего. Минут десять еще подождете. Если стрельба поднимется, вызовете подмогу. И... вот что, вы станьте так, чтобы видеть дверь парадного. Если кто-то выбежит, постарайтесь задержать, только поосторожнее. Ладно?
С машины забраться на широкий каменный подоконник не составило труда. Несколько минут он присматривался. В плохо освещенной ванной не было никого.
Немного поковырялся ножом, стараясь не шуметь, и открыл форточку, снова всмотрелся. Точно, никого.
Открыл шпингалет и оказался в широком промежутке между рамами.
Огляделся.
Оба милиционера стояли возле машины и смотрели вверх.
Он махнул рукой в сторону улицы и открыл шпингалет второй рамы.
Достал пистолет, со щелчком взвел курок. Медленно и осторожно спустился внутрь.
Прислушался.
Из неплотно прикрытого крана тонкой струйкой текла вода.
Больше ничего.
Ну... Три шестнадцать!
Ударом ноги распахнул дверь и вылетел в коридор, забирая сразу вправо, там должен был быть широкий каменный уступ, («дымоход, что ли», -- сказала Маша»), за которым можно укрыться от пуль.
Контора была пуста.
Алексей убедился в этом довольно быстро, комнаты в ней были действительно маленькие, спрятаться негде.
Он ощупал в кармане ключ, который дала Маша.
Можно бы было и через дверь.
Пожал плечами. «За дурною головою и ногам нэма покою!» (Прим. Украинская поговорка. Если голова дурная, ногам покоя нет.)
Повсюду он натыкался на следы поспешного обыска или бегства.
Ящики столов были вывернуты, шкафы распахнуты. Пыли (вообще-то в квартире ее было полно, убирали тут редко) на листах бумаги, валявшихся на полу, еще не было. Разгром учинили уже сегодня, самое раннее -- вчера.
До этого в квартире работали. Он вспомнил Машино удивление. Видимо, то, что делали здесь, от нее скрывали.
Интересно, что?
Он стоял посредине комнаты и оглядывался, прикидывая, с чего имеет смысл начать. Вопрос важный, времени на подробный обыск пока не было.
Внезапно за дверью раздались шаги, потом звякнул ключ, вставляемый в замок.
Алексей снова выхватил пистолет и огляделся, ища укрытие.
Все тот же выступ, он вполне подходил.
Посетителей было двое, когда они зашли один за другим и щелкнул замок, Алексей вышел из-за выступа, держа пистолет на уровне груди.
-- Руки за голову, лечь на пол!
Один из вошедших застыл на месте. Это был, как заметил Алексей мельком, Юрий Веселов.
Второй, мужчина среднего роста с маленькими усиками и прозрачными глазами, похожими на два кусочка стекла, спружинил было, слегка сгибая ноги и готовясь прыгнуть вперед, но Алексей спустил курок, рассчитав выстрел так, что пуля свистнула мимо его уха и впилась в толстую деревянную дверь...
Когда они легли, надел на этого, неизвестного, наручники и, обыскав наскоро, достал из подмышечной кобуры большой никелированный пистолет американского производства. Потом сказал.
-- Вы, Юрий Викторович, можете встать.
Юрий был именно таким, каким Яворский представлял его себе по фотографиям.
Красивым, очень красивым (действительно «Красавчик») мужчиной, молодым, но начинающим уже лысеть и немного потасканным.
Он встал и не очень уверенно огляделся по сторонам.
Но заговорил решительно.
-- Что это значит? Что вы тут делаете, и кто вы вообще такой?
-- Я сотрудник МУРа, занимаюсь расследованием убийства. Садитесь, гражданин Веселов, поговорим!
Алексей уселся на единственный в комнате приличный стул, стоящий возле компьютера. Компьютер во время обыска не поломали, но открыли кожух, видимо, проверяли -- не спрятано ли что-нибудь внутри.
Веселов огляделся еще раз.
Алексей указал ему на перевернутый табурет в углу.
-- Итак?
-- Что, итак?
-- Что вы можете сообщить по поводу убийства вашего компаньона и друга детства?
-- А разве Саша убит? -- Но прозвучало это не очень натурально.
Алексей молча ждал.
Юрий замолчал тоже. Судя по лицу, размышлял. Это было ни к чему, давать ему думать не следовало.
-- Хорошо, подойдем к делу с другого конца. Этот человек, -- Алексей повел пистолетом в сторону лежащего на полу, -- кто он такой?
-- Спросите у него!
-- Я спрашиваю у вас!
-- Не знаю.
Алексей пожал плечами.
-- Но вы же вместе пришли.
-- Ну и что? -- Юрий явно с каждой секундой чувствовал себя все более уверенно. -- Подошел ко мне на улице и сказал, что хочет поговорить.
Я предложил зайти в офис.
-- И это все?
-- Все. -- Юрий встал. -- Ну что ж, мне пора.
Алексей выразительно повел пистолетом.
-- Сесть!
Юрий сел и закинул ногу за ногу.
-- Подчиняюсь силе.
-- Правильно делаете, -- веско сказал Алексей. -- Я думаю, что ссориться с органами следствия не в ваших интересах. В частности, если вы вздумаете своевольничать, я надену на вас наручники. А если будете делать слишком резкие движения, просто пристрелю.
-- Вы мне угрожаете?!
-- Нет, я вас честно предупреждаю. Во избежание недоразумений!
На самом деле вторых наручников у Алексея не было.
Единственные, уже использованные, красивые, никелированные, американского производства, он носил с собой постоянно, как сувенир. Их ему подарил американец из лос-анжелесской делегации, приезжавшей в МУР на заре перестройки.
-- А с какой стати я должен тут сидеть? Ради чего? Меня обвиняют в чем - нибудь?
-- Обвинять дело прокурора. Я вас задержал как возможного соучастника или организатора убийства.
Юрий, наконец-то, немного растерялся.
-- Убийстве кого?
-- Убийстве Александра.
-- Но это нелепость, зачем мне его убивать?!
-- На почве ревности, например. Все знают, что он ухаживал за вашей женой... Или из-за денег. Мотивов много...
-- Вы что, это серьезно говорите?
-- Почему нет? -- Алексей сделал длинную паузу. -- Или вы знаете истинную причину убийства?
-- Нет, конечно.
-- Ну, ничего, посидите, подумаете. Пару месяцев в «Матросской тишине» очень улучшают память. Во многих случаях.
-- С какой стати? Вы не имеете права меня арестовывать.
-- Верно. -- Алексей встал. -- Я и не собираюсь этого делать. Меру пресечения выбирает следователь с санкции прокурора. Я думаю, он выберет содержание под стражей... Ну, например, потому, что вы в день убийства скрылись..., да и вообще, убийство -- весьма тяжкое преступление.
-- Но я никого не убивал... Почему вы решили?
-- А кто же, кому Саша мог помешать?
-- Ну, например, конкуренты...
-- Конкретно кто? Почему его, а не вас?!
-- Не знаю...
Алексей прошелся по комнате, не выпуская Юрия из поля зрения. Все сильнее и сильнее им овладевало чувство, что делает он что-то не то. Или не так.
Попытался мысленно просчитать ситуацию еще раз.
1. Александр убит неизвестно кем, работавшим под «Дракулу», который предварительно исчез. Скорее всего, тоже убит.
2. Юрий скрылся в день убийства.
3. По мнению жены и вообще, все за это говорит, его похитили те, кто убил Александра.
4. На встречу с женой он является в сопровождении вооруженного человека, но запуганным не выглядит и никакой радости от того, что я надел на этого человека наручники, незаметно.
Вывод: боится милиции не меньше, чем убийц? Почему?! Что же это такое он мог натворить?
Нет, натворить, конечно, мог, но почему я об этом не знаю?
Какое-то убийство на бытовой почве? Шлюшку пришиб? Да нет, непохож он на убийцу.
Юрий сидел на табурете спокойно, казалось, напряженно и сосредоточенно думал о чем-то.
Внешне он был совершенно не похож ни на преступника, по крайней мере, рядового, ни на человека, похищенного гангстерами.
Легкое, тщательно выглаженное пальто, галстук, крахмальный воротник белой рубашки. Тщательно выбрит и пахнет дорогим одеколоном. Туфли ручной работы... Кстати!
-- На чем вы сюда приехали?
Юрий, видимо, ожидал этого вопроса.
-- На такси.
-- А где ваш «Мерседес»?
-- Угнали позавчера в обед, прямо от ресторана.
-- В милицию заявляли?
-- В милицию... Ах, да, я поручил это Вите, секретарше.
-- Так почему, говорите, вы скрылись вчера?
-- Я скрылся? С чего вы взяли?
Алексей посмотрел на него внимательно и продолжал прохаживаться по комнате.
-- Обыск в офисе, -- он обвел комнату рукой, -- кто это все натворил? Что искали?
-- Я думал, это вы.
-- Я?
-- А кто же? -- Юрий спокойно посмотрел ему в глаза.
Интересно. Он что, смеется надо мной?
Внезапно Алексея охватило чувство, что правильное решение... где-то рядом, вот оно... Он даже приостановился на месте, но в это время зазвонил телефон, стоявший почему-то на полу возле стола.
Юрий смотрел на него молча, Алексей тоже.
Телефон прозвонил пять раз и замолк, через минуту зазвонил снова. (Ложкин. Так звонить они условились.) Алексей снял трубку.
Конечно, Ложкин.
-- Алле, это прачечная?
-- Само собой.
-- Пододеяльники постирали?
-- Ага, достирываем.
Эти идиотские фразы означали, что Маша направляется к подъезду, засады в офисе и на улице не выявлено, так что пусть идет.
Через минуту в замке снова щелкнул ключ.
-- Ты, -- сказала Маша. -- Ты жив?!
-- Конечно, я! ... -- Юрий осекся, поглядев на Алексея, видимо, хотел сказать что-то вроде «я же тебе звонил три часа назад», но передумал. -- А с чего ты взяла, что со мной что-то случилось?
-- Ты знаешь, что Сашу убили?
-- Вот, -- он кивнул на Алексея, -- милиционер сообщил. Он также сообщил, что в убийстве подозревают меня.
-- Тебя? Что за ерунда? -- И повернулась к Алексею.
-- Уважаемые господа! -- Поспешно сказал Алексей. -- Я думаю, лучше всего будет, если мы все проедем в прокуратуру. Побеседуем со следователем и во всем разберемся. -- При этом он успел поймать Машин взгляд и выразительно поглядел на человека в наручниках, молча лежавшего на полу.
Юрий вскинулся.
-- Я совершенно не понимаю, о чем мне беседовать со следователем!
-- Подожди! -- Твердо сказала Маша. -- Я тоже считаю, что нам следует проехать и во всем разобраться. И, кстати, пригласить туда Генриха Семеновича.
Она повернулась к Алексею.
-- Это наш адвокат.
Алексей пожал плечами.
-- Ваше право.
-- Ну, что ж. -- Юрий заметно сник. Было очевидно, что он чувствует себя неуверенно в присутствии жены. -- Поехали, но если меня арестуют, не забывай носить передачи. -- Он повернулся к Алексею. -- Могу я перед этим зайти в туалет? Там нет окон!
Алексей повел глазами и убедился, что дверь уборной отлично видна из комнаты.
-- Пожалуйста.
Юрий прошел в туалет.
Пробыл он там недолго. Вышел и направился прямо к выходу из квартиры.
-- Подождите!
Алексей поспешно выбирал меньшее из трех зол.
Можно было вызвать сюда в контору Ложкина. В таком случае утрачивалась наружная страховка. Черт его знает?
Парень с пистолетом калибра 10,7 производил впечатление профессионала. Могли быть и другие, страховать снаружи ЕГО.
В случайную встречу между ним и Юрием возле конторы он, конечно, не верил.
Ложкина убирать с улицы было опасно!
Вызвать подкрепление из райотдела. Минимум пятнадцать минут. В таком случае они будут говорить между собой. Ртов не заткнешь. Пока что Маша готова со мной сотрудничать, а если, побеседовав с мужем, передумает? И уж наверняка он поймет, что мне почти ничего не известно.
Вести самому. Справлюсь ли с двумя?
Алексей решил, что справится. Юрий не производил впечатление сильного или опасного мужчины. Второй был в наручниках.
-- Юрий Викторович, подойдите, пожалуйста, вот сюда к столу и выложите все, что у вас в карманах.
Юрий стоял на месте.
-- Поймите, мне не хочется вас обыскивать...
-- Меня обыскивать, с какой стати...
-- На всякий случай, чтобы убедиться, что у вас нет никакого оружия...
-- А! Пожалуйста.
Юрий подошел к столу и демонстративно вывернул карманы.
Бумажник, авторучка, «Паркер», конечно, ключи на кольце, тут же крошечный перочинный ножик и маленькая коробочка автомобильной сигнализации, жетоны какие-то... носовой платок. Что-то вроде длинного узкого блокнота, помятого и свернутого в рулон. «Чековая книжка», догадался Алексей. Плоская пластина квадратной формы из черной пластмассы.
-- Что это?
-- Дискета с моими деловыми записями, а что?
-- Нет, ничего.
Расстегните, пожалуйста, пальто и пиджак, раздвиньте полы.
Очень хорошо, можете все сложить обратно.
Алексей достал из кармана моток нейлоновой веревки.
-- Пожалуйста, проденьте сложенную вдвое веревку между руками этого господина, он повел пистолетом в сторону лежащего на полу.
-- Но...
-- Давайте, давайте... Или он ваш соучастник?!
-- Конечно, нет.
-- А вам не показалось странным, что он хотел с вами побеседовать, имея в кобуре подмышкой крупнокалиберный пистолет, которым можно убить быка?
-- Ну, конечно, но я же этого не знал...
-- А теперь знаете.
-- Ладно. -- Юрий взял веревку.
-- Держитесь, пожалуйста, сбоку, старайтесь не становиться между моим пистолетом и... И вообще, я вас честно предупреждаю, я человек не очень смелый, но зато стреляю хорошо. Если кто-то из вас будет делать резкие движения... И, вообще, испугает меня, понимаете, ИСПУГАЕТ... Я его просто пристрелю.
Алексей прервался, внимательно посмотрел, как Юрий продевает между руками лежащего на полу сложенную вдвое веревку. Взял у него все четыре конца и намотал на руку.
-- Конечно, впоследствии у меня могут быть неприятности.
Мои начальники могут решить, что это было превышение власти... Понимаете? Могут уволить из МУРа, даже отдать под суд, до очередной амнистии... Но я считаю, это все-таки лучше, чем погибнуть при исполнении служебных обязанностей и оставить детей сиротами. Понимаете?!
-- Да, конечно,-- сказал Юрий.
-- А вы?
Человек, лежавший на полу, молчал.
-- Не слышу ответа!
-- Ладно, майор, -- сказал внезапно лежавший на полу, -- кончай лапшу на уши вешать. Не очень смелый!.. Тьфу, не очень смелый майор Яворский! На пересылке рассказать, в бане шайками закидают.-- Он выругался... -- Знаю я, как ты стреляешь, от людей слышал. Не беспокойся. На себе пробовать не собираюсь.
При звуке его высокого сиплого голоса в мозгу Алексея что-то явственно щелкнуло.
-- Сеня, -- сказал он, -- Сеня-Голубок, как же я тебя сразу не узнал? Видно, по темноте. Ты-то как тут оказался?.. Неужто мокрыми делами занялся?
-- О чем ты говоришь, майор, Сеня и мокрые дела?
Нонсенс!
Ты ж меня знаешь, я работаю только по металлу. Двое фраеров попросили сейф открыть, наплели, мол, ключи потеряли, шифр забыли... то, се. Сам знаешь, что в таких случаях говорят...
-- Кто такие?
-- Да не знаю я их, честно!
-- Ну да, конечно, первый раз на улице увидел и сразу метнулся на полусогнутых сейфы им открывать. Еще скажи, бутылку обещали поставить!
-- О бутылке речь не шла... Тем более, я последнее время не пью... Берегу пошатнувшееся в местах заключения здоровье. Скрывать не буду, обещали заплатить прилично. Ну, а так как я последнее время воровать бросил, деньги мне, конечно, не лишние.
-- А встретил ты их, конечно, на улице, совершенно случайно, один вроде в шляпе, другой, кажется, в кепке, подробнее описать не можешь, потому что было темно. Правильно я все рассказываю?
-- Точно! Вы, гражданин майор, телепатией не владеете? Вы прямо как будто в душу мне заглянули.
-- А пистолет с кобурой ты просто взял у них поносить, правда?
Сеня пошевелился слегка.
-- Про пистолет... На пидара клянусь, пистолет тут ни при чем, купил для самозащиты, сами знаете, что теперь на улицах творится. Да я из него и не стрелял ни разу, слава богу, пронесло, можете хоть в лабораторию отправлять.
-- У кого, говоришь, ты его купил?
-- Я и говорю, на толчке, у мужика такого... лысоватого...
-- Дорого дал?
-- Четыста пятьдесят баксов!
-- А жалуешься, что денег нет.
-- Денег нет, но безопасность дороже, сами понимаете.
-- Допустим... А гражданина Веселова ты тоже увидел впервые на темной улице?!
-- Веселов, это кто?
-- Вот этот гражданин, который тебя только что привязывал.
Сеня надолго замолчал.
-- Слушай, Сеня, ты меня знаешь? Вставай, кстати, хватит на холодном полу лежать, еще простудишься...
Преувеличенно кряхтя, Сеня поднялся.
-- Кто вас не знает?
-- Я кого когда на пушку брал?
Сеня подумал...
-- Вроде, нет.
-- Ты понимаешь, в какое дело тебя впутали? Уже два трупа есть, третьим хочешь быть?! Смотри мне в глаза!
Кто тебя нанял, на какой сейф?
Сеня мялся.
-- Короче!
-- Вот он и нанял. Сейф, сказал, у него в конторе.
Веселов, внимательно следивший за разговором, даже как-то подпрыгнул на месте.
-- Ложь!
-- Молчать! -- Алексей заорал так, что зазвенели стекла. -- Где сейф?
-- В другой какой-то конторе. -- спокойно пояснил Сеня.
-- Сюда для чего заехали?
-- Жена его ключ должна была принести.
Алексей бросил взгляд на Машу. Она стояла, прижавшись к стене, слегка побледнев, заметив его взгляд, развела руками, будто показывая, что ключа в них нет.
-- Почему сюда именно?
-- Не знаю, мне он только про жену сказал.
Алексей повернулся к Веселову.
-- О каком ключе идет речь?
-- Это все вранье. -- Мрачно сказал Веселов. -- И вообще, сейфы в моей собственной конторе касаются только меня...
-- Зачем вы заходили сюда?
-- Что?
-- Не валяйте дурака, гражданин Веселов! Что вам было нужно тут, в этой конторе? Вообще, чем вы тут занимались?
Зачем вам, преуспевающему бизнесмену, эта трущоба?!
Веселов, полуотвернувшись, молчал.
-- Ладно. Молчание тоже ответ. -- Алексей повернулся к Сене. -- На чем вы сюда приехали? С кем? Какая машина? Где поставили?
-- Приехали вдвоем! «Жигули», девятка, цвет рубин. поставили возле подъезда.
-- Где взяли?
-- Не знаю, он за мной домой заехал...
-- Как он на тебя вышел?
Сеня покачал головой.
-- Это, гражданин майор, вы у него спросите.
-- Прекрасно! -- Алексей повел пистолетом в сторону двери. Выходим по одному, сначала Сеня, потом вы... Я третий. И имейте в виду, стрелять буду в случае чего без всякого предупреждения. Промахиваюсь я редко, Сеня знает.
У Алексея мелькнула мысль связать Веселову руки. Просто веревкой. Впоследствии он долго жалел, что не сделал этого. Постеснялся при Маше.
-- Вы, гражданка, идите, пожалуйста, за мной. Поосторожнее. В случае чего, бросайтесь прямо на землю, голову закройте руками. Хорошо?
Маша молча кивнула.
-- Дверь вы запрете?
-- Конечно.
Ну, тронулись! Вперед, Сеня, за орденами!




Со стороны посмотреть, они представляли собой забавную процессию.
Сеню, привязанного веревкой за наручники, он отпустил метров на восемь. Благо, веревка была длинная. За ним, опустив голову, шел по лестнице Веселов. Потом, держа веревку, как вожжи, в левой руке и пистолет в правой, Алексей.
Выйдя на лестничную площадку, он быстро и беспокойно огляделся и, не заметив ничего подозрительного, скомандовал.
-- Рота, стой!
Потом, не оборачиваясь, спросил у Маши.
-- Что там с дверью?
-- Сейчас... Вот уже все.
-- Вперед, не торопясь.
Узкая улица была попрежнему пустынна и очень бела. Воздух холоден и чист. Дышать им, после затхлого сырого подъезда, было приятно.
Хлопья снега валили все гуще и гуще из низких светлых облаков. Машина, как и говорил Сеня, рубиновый «Жигуль», стояла у подъезда и снег уже лежал достаточно толстым слоем на крыше и ветровом стекле.
Впереди на углу, лицом к ним, стояла почти уже засыпанная снегом машина Ложкина. Сектор, прочерченный дворниками, чернел на ветровом стекле напротив места водителя.
-- Ключи у вас? -- спросил Алексей у Веселова.
Маша вышла из подъезда последней и остановилась возле Алексея.
-- Да. -- Веселов поежился.
-- Откройте переднюю дверь со стороны тротуара и медленно, повторяю, медленно, садитесь на переднее сидение. Ни одного лишнего движения, иначе...
Веселов уже наклонился к дверце, когда Алексей увидел белый «Мерседес», вывернувший впереди из переулка и медленно проезжающий мимо машины, в которой сидел Ложкин.
-- Ложись!!! Он одновременно заорал, выпустил веревку и, толкнув Машу на снег к колесам «Жигулей», повалился сверху, пытаясь выстрелить навскидку.
Резко и сухо прогремела автоматная очередь.
Алексей почувствовал удар по спине, не очень сильный, сжался, ожидая боли, ее почему-то не было, приподнялся, пытаясь прицелиться, увидел Ложкина, который, выпрыгнув из машины, как чертик из табакерки, раз за разом стреляет вслед «Мерседесу», держа пистолет двумя руками, и Сеню, застывшего у капота автомобиля почему-то на четвереньках.
Потом «Жигули», прикрывавшие Алексея, рванули с места назад, и ему, кажется, в самые глаза уперся тяжелый взгляд убийцы.
Высунувшись из приоткрытой дверцы машины, он поднимал «Калашников».
Алексей выстрелил, промахнулся, сжался, ожидая пули, и вдруг увидел, как из головы автоматчика полетели красные бесформенные ошметки.
Оружие в его руках задергалось беспорядочно, пули летели высоко над Алексеем и с визгом рикошетили от кирпичной стены.
Потом автомат замолчал, «Мерседес» въехал на тротуар с грохотом и звоном, уперся в стену дома.
Все стихло.
Чего-то рядом с Алексеем не хватало.
«Жигули»!!! Из головы вылетело...
Алексей вскинулся, охватил одним взглядом пустую улицу, Ложкина, который оглядывался, опустив пистолет, и капот «Жигулей», задним ходом заворачивающих в переулок.
Заорал что-то неразборчивое Ложкину и кинулся бегом к углу.
Переулок был пуст.
Он повернул обратно.
Сеня стоял, как-то скрючившись, на четвереньках, упершись головой в снег. Когда Алексей подскочил к нему, вдруг покачнулся и принялся медленно заваливаться набок.
Маша уже встала и ошеломленно оглядывалась по сторонам.
-- Скорее, -- заорал Алексей, -- бегите в офис, вызывайте «скорую», человек тяжело ранен. Ну!!!
Она молча крутнулась на месте и нырнула в подъезд.
Алексей опустился на снег, положил Сенину голову себе на колени.
Пальто на груди было пробито аккуратными дырочками. Он насчитал две, но, возможно, были и еще.
Глаза закрыты.
Рот вяло открылся, закрылся, опять открылся... Дыхание вырывалось с тяжким хрипом.
-- Суки е..., -- пробормотал раненый, -- су-ки...
Ложкин наклонился над ними, все еще с пистолетом в руке.
-- Голуб? -- Удивленно сказал он. -- С чего это вдруг?
Голуб сделал еще несколько слабых вдохов и перестал дышать.
Алексей попытался нащупать пульс.... Маша выскочила из подъезда с бинтами в руках и увидела, как он медленно поднимается со снега...
-- Сейчас приедут!
Алексей покачал головой.
-- Поздно, пойдемте наверх. -- И повернулся к Ложкину. -- Побудешь тут?
-- Конечно.
Но вначале Алексей подошел к «Мерседесу», выключил на всякий случай зажигание. Машина почти не пострадала. Разве что левая фара была разбита, да крыло помято.
Из левой полуоткрытой дверцы свисал между машиной и стеной убитый Ложкиным человек. Пуля попала ему за ухо, оставила там маленькую круглую дырочку и снесла на выходе половину теменной кости.
Дверца, одежда убитого, даже потрескавшееся лобовое стекло были заляпаны кровью вперемежку с мозгами.
Автомат, зацепившийся за что-то внутри машины, прикладом касался земли.
Лицо у покойного было совершенно неповрежденное, спокойное и очень молодое. Совершенно незнакомое.
-- Лет двадцать, самое большее. -- Сказал Алексей.
-- Что у вас с курткой? -- Маша шла за ним и теперь прикоснулась к его спине.
-- Пулей чиркнуло, по лопатке, хорошо, что не ниже...
В конторе он вспомнил, наконец, о пистолете, засунул его в кобуру и снял куртку. Дыра была приличных размеров, торчала распушенная белая подкладка.
-- Триста зеленых... -- Он глубоко вздохнул. -- Ну, черт с ним, зато шкура цела.
-- Вы мне жизнь спасли, прикрыли своим телом, почему?!
Алексей помялся. Женщина прямо и твердо смотрела ему в глаза.
На моем месте так поступил бы каждый...
-- Не думаю...
Внезапно она прижала руки к глазам. -- Ох, тушь потекла, можно я пойду в ванную?
-- Конечно. Вы у себя дома.
Алексей огляделся.
Что-то в комнате переменилось. Что?
Он посмотрел на компьютер с поднятым кожухом и вспомнил дискету, оказавшуюся в кармане у Юрия.
Зачем все-таки ему понадобилось именно сюда, в контору?
Сейф в другом месте. А здесь?
Может быть, информация?
Маша вернулась почти сразу.
-- Мария Абрамовна, в компьютере могут храниться какие-то важные данные?
-- Конечно. - Она огляделась, потом заглянула в стол. -- Тут не хватает нескольких ящиков с трехдюймовыми дискетами. Правда, я давно не была...
-- Эти дискеты, что там было?
-- Ну, в общем, все. Вся текущая деятельность фирмы и архив... Когда-то, когда денег было еще мало, я сама тут работала. Закончила курсы. Даже бухгалтерию вела на машине.
Она порылась в ящиках стола.
-- Нет, нигде нету...
-- Информация хранится на дискетах или в машине тоже? -- Спросил Алексей.
-- Конечно, в машине тоже, там есть жесткий диск...
-- Мы можем сейчас его посмотреть?
-- Можем... Только это займет несколько дней. Вы же даже не знаете, что вам надо, а там 520 мегабайт. Это... Это как триста тысяч страниц на машинке.
Представляете? Ну, там, конечно, половина разные программы, игры... Но даже половина...
-- Понимаю. -- Прервал ее Алексей, -- Сто пятьдесят тысяч страниц. А забрать его с собой мы сможем?
-- Если вы умеете обращаться с отверткой.
Она подошла к машине, дернула за что-то.
-- Вот тут и тут отвинтите и вынимайте эту коробку, осторожнее только.
-- Вы разрешаете мне забрать диск и просмотреть его?
-- Я, вам?
-- Ну, конечно, он же вам принадлежит... Алексей достал нож и тонким кончиком вывинчивал винты.
-- Вы всегда так строго соблюдаете закон?
-- Стараюсь.
-- Скажите, Алексей Иосифович, вы... -- Она остановилась, запнувшись. -- Ну, вы на самом деле думаете, что.... Что Юра приказал убить Сашу?
-- Два часа назад я бы ответил «нет, не думаю»... Теперь не знаю!
-- Вы сразу поверили этому бандиту.
Алексей, не отвечая, подошел к окну... Уже подъехала машина ГНР, Ложкин распоряжался... Сеню накрыли полиэтиленом... Крупные белые снежинки быстро прикрывали широко расплывшееся кровавое пятно...
-- Бедный Сеня...
-- Вам его жаль?
-- Жаль, конечно... кстати говоря, он вовсе не бандит. Не бандит и не убийца. Вор -- да, медвежатник. Хищения путем взлома, в особо крупных размерах.
Золотые руки. Замок изобрел... совершенно оригинальную конструкцию, на выставке какой-то показывали.
-- А пистолет с собой носил для самозащиты?
-- Пистолет этот -- одно из самых темных мест во всей истории...
Алексей отошел от окна и огляделся.
Все-таки что-то в комнате было...
-- А остальное вам ясно? Тогда, может быть, вы и мне что-то объясните? И исходите из того, что я полная идиотка, не понимаю самых простых вещей!
-- Вы умная, интеллигентная женщина, а то, что вы не понимаете, ничего удивительного в этом нет, вы живете в другом мире. Более нормальном.
-- Ну, так объясните мне.
-- Присядьте. -- Он указал на кресло.
Маша повела досадливо плечом, но подчинилась.
-- Во-первых, я верю тому, что сказал Сеня, потому, что ничего такого, чего не должен был говорить, он не сказал. -- Поймал ее недоуменный взгляд.
-- А, черт! Как вам объяснить? Сеня принадлежит к уголовному миру, он вор, сотрудничать с органами правосудия для него недопустимо. Но, в крайнем случае, все-таки можно. Однако заложить... выдать своего, вора, бандита нельзя.
Да и опасно, в зоне могут припомнить.
Но фраера, ну...
-- Я понимаю, -- прервала его Маша, -- такие слова, как «фраер» и «заложить», я знаю.
-- Хорошо. Фраера заложить в крайнем случае можно. А Сене, мне кажется, это даже хотелось сделать. Ему все это дело было не по душе, работать на вашего мужа его заставили, понимаете?
Учтите, заставить Сеню было очень непросто. Он обладал большим авторитетом в преступном мире.
-- Но кто заставил, он вам не сказал.
-- Значит, это был кто-то из своих. Само собой. И это был кто-то...
Он прервался.
-- Что, кто-то?
-- Это был человек, играющий в преступном мире очень важную роль.
-- А пистолет?
-- Да, пистолет. Во-первых, он оружие не купил, незачем ему пистолет покупать, тем более такой. -- Держа пистолет двумя пальцами через полиэтиленовый пакет, Алексей достал его из кармана. -- «Кольт» с дульным компенсатором, 10,7 миллиметра, производство США. Тысяча баксов минимум. И то, если подержанный.
-- Ну хорошо, не покупал...
-- Тогда кто ему дал? И зачем? И, главное, зачем он взял? Собирался стрелять.
Алексей снова подошел к окну.
-- Сеня? Сомневаюсь!
Но перейдем к вашему мужу. Если бы он был похищен гангстерами, то, во-первых, он бы не мог выглядеть таким выбритым и сытым. Во-вторых, и в главных, обрадовался бы, когда я его освободил.
И в-третьих, Сеня, как я вам уже объяснял, не бандит. Чтобы держать похищенного под дулом -- совершенно не подходит.
Наконец, человек, убивший Сеню, чтобы заткнуть ему рот, мог бы, скорее всего, застрелить и вашего мужа. Который знает явно больше.
Но не стал этого делать.
Я думаю, вся эта стрельба имела основной целью помочь вашему мужу скрыться.
-- Все-таки, когда Юра звонил... Ну... Он не хотел...
-- Вполне естественно, что он не хотел вас впутывать в эту историю. Он любит сына.
Маша внимательно посмотрела на него.
-- Вы умный человек...
Некоторое время она молчала, казалось, собиралась заплакать, но справилась с собой.
-- В какую историю мы все попали? Из-за чего все это?
Алексей пожал плечами. Внезапно он понял, что изменилось в квартире. В уборной непрерывно шумела вода.
-- Простите, пожалуйста...
В уборной, маленькой комнатке без окон, вода шумела оглушительно, бачок был старинный, ржавый, из толстенного металла. Он стал обеими ногами на унитаз и сдвинул крышку.
И сразу же обнаружил причину аварии, черный пластмассовый поплавок цилиндрической формы, оторванный от рычага и разрезанный пополам. Он вспомнил свернутую в рулон чековую книжку.
Посмотрел вниз.
Так и есть, за унитазом валялся порванный полиэтиленовый кулек, со всех сторон оклеенный скотчем.
Ну, и дурак же я... Хард-диск отвинчивал.
Кстати... Обыск. Именно ее, эту чековую книжку искали. Но не нашли.
Почему?
Скорее всего, потому, что времени не хватило.
Он вернулся в комнату. Маша сидела в кресле, устало опустив голову.
-- Пойдемте, Мария Абрамовна.
Да, еще одно, о каком ключе идет речь?
-- Ума не приложу. Честное слово!
-- Предположим, вы говорите правду. Но муж, когда он вас вызвал сюда, он ведь был уверен, что вы его с собой возьмете?
-- Это и странно, если бы ключ надо было взять из дома, он бы, наверное, сказал, хотя бы намекнул...
-- Но, может быть, это не железка? -- Она удивленно подняла глаза. -- Я имею в виду, не материальный ключ, а шифр. Номер какой-нибудь или фраза?
-- Нет, поверьте мне, не знаю я никакого номера. -- Она помолчала, потом добавила неуверенно. -- Номер или фразу можно ведь спросить по телефону, правда?
-- Если телефон не прослушивается... Постарайтесь вспомнить... -- Он взял со стола хард-диск (на всякий случай, да и признаваться в элементарной глупости было неудобно). Маша полезла в шкаф, достала оттуда кожаный дипломат, старый, но вполне еще приличный.
-- Возьмите, не в руках же вам его таскать.
-- Спасибо. -- Он еще раз оглянулся. -- Вот что, поедем сейчас в контору, найдем сейф, о котором идет речь. Может быть, там вы вспомните.
У вашего мужа одна контора?
-- Кроме этой, только еще одна. -- Помолчала некоторое время. -- Я знаю только одну. -- Еще помолчала. -- А если я не вспомню?
-- Пригласим экспертов, но это долго...
-- Долго?
-- Да, долго!
-- И что?
-- Я думаю, ваш муж не хотел бы причинить вам вред, правда?
Маша кивнула.
-- Но он не свободен в своих поступках, люди, которые могли принудить к чему-то Сеню Голубка, могущественные люди, и очень опасные.
Алексей огляделся еще раз и направился к двери.
Маша тоже встала.
-- Погодите, но какая польза от спешки?
-- Ну, это очевидно, если то, что они ищут, окажется у меня, в МУРе, вас, скорее всего, оставят в покое.
Пошли, посмотрим сейф...
Вы удивились, когда муж сказал про эту контору...
Теперь попробуйте вспомнить: какое-то слово, намек, что-то необычное, чем они тут занимались. Чем-то, что от вас скрывали, правда?
Чем? Почему скрывали?
Маша покачала головой.
-- Я думала об этом. Не могу себе представить, что они могли от меня скрывать?
Они уже вышли на лестничную площадку. Алексей запер двери своим ключом.
-- Вы не возражаете, если ключ останется пока у меня?
-- Нет, конечно. -- Маша внимательно посмотрела на него. -- Вы ведете себя, как полицейский в американском кино.
Но я как-то не чувствую фальши.
Вы всегда так себя ведете?
Алексей пожал плечами.
-- Может быть, тут, в этой конторе, торговали женщинами?
-- Как вы это себе представляете?
-- Ну, вели бухгалтерию, пробовали сотрудниц... Прошу прощения!
-- Ничего. Бухгалтерию вели, наверное... не знаю, контора для этого не нужна, а практическим отбором сотрудниц занималась секретарша мужа.
Собственно, она только числилась секретаршей, Вита. Смазливая такая блондинка и похотливая, как..., ну..., не знаю. Саша ее называл «наша железная кобылка». Помните, у Ремарка была такая шлюха, по прозвищу «железная кобыла», помните?
-- У Ремарка, да... Ну, пойдемте.

Двухэтажный особняк на узенькой улице, неподалеку от Гоголевкого бульвара, фирма Веселова делила с двумя другими поменьше, тоже занимавшимися оптовой торговлей, и магазином электротоваров.
Вход в магазин через широкие стеклянные двери был почему-то с угла дома.
За стеклом, в загадочном синеватом мерцании длинных ламп, немногочисленные покупатели прохаживались между итальянских стиральных машин, японских микроволновых печей и лучших в мире немецких электроутюгов.
На прошлой неделе, в достаточно приличной, хотя и со следами тщательно скрываемой нищеты квартире (Алексей был в той квартире по долгу службы, вместе с Аллой Семеновной, он вообще часто попадал с ней вместе дежурить), можно было видеть достаточно жуткую картину.
Муж, высокий седоусый старик, убил таким именно утюгом, лучшим в мире, свою жену, такую же высокую худую старуху.
А потом повесился.
Среди голых стен и трупов, одетых в серую поношенную одежду, красивый синий утюг смотрелся особенно дико.
Рядом с магазином было солидное каменное крыльцо в три ступеньки и дверь, видимо, стальная, но отделанная под дуб.
Возле двери две одинаковые таблички.
-- Нет, не сюда, -- сказала Маша. -- Нам на второй этаж. -- И двинулась дальше.
Дом имел форму буквы Г, причем, короткая часть его располагалась вдоль улицы, а между длинной его частью и высокой стеной соседней многоэтажки оставалось узкое пространство, перегороженное высокими и глухими металлическими воротами.
Она длинным французским ключом открыла калитку в заборе и повела их между глухих стен, как бы в узком и длинном полутемном коридоре, крышей которого служил длинный балкон на втором этаже особняка, в небольшой, но уютный двор квадратной формы, засаженный плодовыми деревьями.
Большинство из них были аккуратно закутаны в солому и мешковину.
На ветвях яблонь толстым слоем лежал снег.
Снегом была покрыта и узкая дорожка, ведущая к крыльцу.
-- С обеда, видимо, расчищали. -- Сказал Ложкин. Он шел впереди и остановился сразу же, как только завернул за угол. -- Точно, с утра!
-- Летом у нас тут очень хорошо бывает... -- Маша резко замолчала, потому что Ложкин плавным движением, бесшумным и быстрым, достал пистолет.
Алексей сделал то же самое.
-- Опоздали мы с тобой, Валя! -- Сказал он.
-- Похоже на то.
Алексей присел на корточки.
По дорожке тянулись две ровные цепочки следов, уже чуть-чуть присыпанные снегом.
-- Двое мужчин, -- сообщил он. -- Один что-то нес, но не очень тяжелое.
Мария Абрамовна, станьте, пожалуйста, вот сюда.
За руку он подтянул ее под другой балкон, маленький, с пузатыми колонками перилец, торчавший в несимметричном одиночестве на втором этаже.
Ложкин внимательно оглядывал окна.
-- Я пойду вперед! -- сказал он.
-- Минуту. Дайте, пожалуйста, ключ.
Маша достала из кармана связку.
-- Вот этот, французский.
Над крыльцом, на маленькой телекамере, закрепленной на штативе, светился рубиновый глазок.
-- Ладно. -- Он передал ключи Ложкину и двинулся вслед за ним.
Подъезд был пуст. Горели яркие лампы, на ступенях лежала ковровая дорожка, прижатая многогранными медными прутьями, начищенными до самоварного блеска.
В контору фирмы ВИС (Веселов и Ситницкий, пояснила Маша), занимавшей большую часть второго этажа, вела широкая железная дверь, закрытая на два сложных замка.
Над дверью была телекамера, такая же, как и над крыльцом, но не работала.
Маша позвонила и повернулась удивленно.
-- Там, внутри, должен быть охранник.
Алексей принюхался. Потом мрачно кивнул и повернулся боком к двери, оттеснив Машу плечом. -- Должен быть. Ага.
Ложкин, тоже повернувшись боком и подняв правой рукой пистолет, бесшумно вставил ключ в замочную скважину.
Когда дверь открылась, в нос резко ударила пороховая гарь и еще какая-то сладковатая тошнотворная вонь.
Плотно залепила уши музыка импортной рок группы, включенной на полную мощность.
Они вошли.
Охранник тут действительно был.
Лежал в углу коридора.
Его не только убили двумя выстрелами из крупнокалиберного пистолета ( на спине выходящие пули оставили огромные дыры), но и «проконтролировали» выстрелом в затылок.
Маша охнула.
-- Ну, что же это, когда же это кончится?!
-- Вопрос не по адресу.-- Буркнул Ложкин, склоняясь над трупом.
-- Где тут у вас сейф? -- Спросил Алексей.
Маша указала в сторону комнаты, в которой орал телевизор.
Сейф вскрывали направленным взрывом.
Это был надежный ящик из броневой стали, производства известной германской фирмы, с суперсложным ключом и восьмизначным цифровым кодом, наглухо замурованный в стенку, видимо, во время ремонта.
С таким пришлось бы повозиться даже покойному Сене.
Те, кто убил охранника, возиться не стали, очень торопились.
Распотрошили замок взрывчаткой, какой-то специальной, судя по сладковатому запаху, стоявшему в квартире.
Все это делалось очень просто, за последние годы Алексей не раз с этим сталкивался. Прикрепили к сейфу направленные заряды, похожие на куски стальной трубы, разрезанные вдоль напополам, а сверху прикрыли их большими полиэтиленовыми мешками, наполненными водой из-под крана.
Потом включили на полную мощность телевизор, MTV, обычно в таких случаях включают MTV.
Потом отошли в другую комнату, подали на контакты импульс от электрошокера, самая удобная штука для таких дел.
Алексей повернулся к телевизору, хотел ее попросить, но Маша уже сама подошла и выключила звук.
Лежавший на полу красивый толстый ковер был залит водой.
Сейф с распахнутой настежь изуродованной крышкой совершенно пуст.
Видимо, все его содержимое в спешке сгребли после взрыва в какую-то большую сумку. Он огляделся, ища телефон.
Ориентировку дать на всякий случай! Но вместо этого спросил.
-- У кого были ключи? У вашего мужа или у Александра?
-- У того и другого. И шифр знали оба. Можно, я сяду? -- Спросила Маша.
-- Садитесь, только все тут мокрое... Значит, это был не тот сейф.
-- Не тот?
-- Не тот, ключ от которого есть у вас, Мария Абрамовна.
-- Может быть, вообще нет никакого ключа?!
-- Зачем тогда Сеня?
-- Сеня?
-- Ну да, Сеня, специалист-медвежатник. Ключ рассчитывали взять у вас, но шифр, теперь все серьезные сейфы с цифровым механизмом, шифр того сейфа был неизвестен. Это была работа для Сени.
Ложкин, тихо вошедший в комнату, остановился в дверях.
-- Я позвоню? -- Спросил он.
-- Давай. Начни с ориентировки: двое неизвестных с большим мешком или сумкой. Он взглядом оценил размеры сейфа.
-- Что там лежало?
-- Все. Документы, дискеты, деньги. Ну... денег немного. Миллионов пять или шесть. Иногда десять. На текущие расходы.
Юра старался платить наличными только по мелочам или в самом крайнем случае.
-- Но сейф был полон?
-- Да, масса бумаг, папки...
Он кивнул Ложкину.
-- С очень большой сумкой. Очень опасны. Вы тут побудьте, а я пойду на улицу, поспрашиваю насчет машины.
-- Может, лучше я? -- спросил Ложкин.
-- Да нет. Звони.
-- Ну и денек сегодня! -- Ложкин огляделся и двинулся неторопливо к столу, на котором стоял единственный в комнате телефонный аппарат, сделанный под старину, бронзовый, но с кнопочным набором.
Алексею надо было подумать. Подумать на свежем воздухе. Казалось, достаточно постоять пару минут спокойно, чтобы никто не мешал, и все прояснится, многочисленные разрозненные факты улягутся на свои места.
Он еще раз оглядел комнату.
Пейджер на поясе зачирикал. Надпись на экранчике призывала срочно позвонить Алле Семеновне.
-- Тут есть вторая линия. -- сообщила Маша. -- У секретаря. Пойдемте, я вас провожу.
Алексей двинулся за ней.
-- Где, кстати, секретарша, как вы ее назвали, Вита? Вообще, кто тут работал?
-- Тут работали пятеро, у каждого свой кабинет.
Юра с Сашей, бухгалтер -- Галя, она сейчас в декрете, и Дима, менеджер по продажам, он в воскресенье уехал в Сеул, должен вот-вот вернуться, вчера мне звонил домой, докладывал.
Ну, и Вита.
Вообще-то, она приходила на работу, когда хотела. Но почему она мне не позвонила за эти дни? Ума не приложу!
И охранников двое. Сережа, -- она кивнула головой в сторону коридора, -- и Петя. Сережа женился недавно, года не прошло....
-- Когда охранники приходили на работу?
-- Они работали вдвоем. Менялись, когда хотели. Иногда один и тот же по три дня дежурил. Но обычно через сутки, сутки тут, сутки дома.
Работы фактически никакой не было. Посетители тут бывали очень редко. Разве что женщины приходили, к Вите.
Иногда Галю охраняли, когда ездила в банк.
Готовили кофе.
Тут у нас кухня есть, холодильник, обед готовили, ночью спали... Тут всюду телекамеры, сигнализация... -- Она остановилась.
-- Я идиотка, да? Эти... убийцы, как они сюда попали?!
-- Очевидно, охранник их хорошо знал и впустил.
-- Юра?!
-- Конечно, нет, Юре незачем ни убивать охранника, ни, тем более, взрывать свой собственный сейф!
Кабинет секретарши был обставлен мебелью под старину. В углу стоял коричневый кожаный диван, по размерам напоминавший, скорее, двуспальную кровать.
Маша глянула на него и отвернулась.
Ноги тонули в ковре.
Обстановка тут была явно не учрежденческая. Впрочем, и обязанности у Виты были специфические.
-- У вас есть ее адрес, телефон?
-- Конечно, -- Маша достала из бумажника маленькую белую карточку и написала на ней несколько слов. -- Вот, пожалуйста.
Он пару раз набрал нужный номер, номер был занят, Алла Семеновна любила поговорить по телефону.
-- Ладно, давайте пока осмотрим помещение.
Маша повела его по коридору, давая по мере надобности короткие пояснения.
Кабинет Ситницкого. Такая же, как у Веселова, строгая мебель, дорогой компьютер на кронштейне.
Пустой письменный стол с чистым листом бумаги посередине.
Бухгалтерия. Галин стол. Еще один компьютер, бумаги, сложенные аккуратными стопками. Папки в этажерках. Полка с книгами и журналами по специальности.
-- Она в декрете, а кто занимается бухгалтерией в это время?
-- Легальные бумаги вела фирма «Годи», там у Гали знакомые.
-- А нелегальные?
Маша пожала плечами.
-- Наверное, Юра, не знаю.
Кабинет Димы.
Множество папок с бумагами, на столе разложены какие-то рекламы, визитки, два еженедельника со множеством закладок.
Кухня.
Кофеварка, микроволновая печь. В раковине гора грязных тарелок.
Большой финский холодильник, и в нем огромное количество отборной еды и выпивки.
Алексей почувствовал голод.
У себя дома, перед выходом, Маша заставила его съесть пару бутербродов и выпить чаю, но это было давно. Кроме того, когда он нервничал, то ел больше обычного. Он взял с полки банан.
-- Хотите, я вам что-нибудь приготовлю? -- спросила Маша.
-- Пока нет.
Дальше была заклеенная обоями дверь, издалека казалось, что коридор тут кончается. Дверь была заперта, но у Маши и от нее оказался ключ.
-- Тут у нас комната охраны, -- сказала она, вставляя ключ в узкую неприметную замочную скважину.
Внезапно Алексею показалось, что за дверью есть кто-то живой. Он молча забрал у Маши ключ.
Их руки соприкоснулись и задержались вместе дольше, чем было необходимо.
Ее рука была очень теплая и мягкая.
Так же молча он показал ей стать за спину и достал оружие.
Это была небольшая комната с окном. Под окном бросался в глаза включенный электрокамин.
Шкаф, стол, на котором стояли две или три разной формы бутылки, и кровать.
На кровати в неудобной позе лежала голая женщина, слегка прикрытая простыней.
В первое мгновение она показалась Алексею мертвой, но затем он втянул носом кисловатый запах перегара, услышал храп.
Женщина была мертвецки пьяна.
-- Вы ее знаете?
-- Первый раз вижу, впрочем... Маша слегка наклонилась и поспешно отодвинулась, брезгливо поморщившись.
-- По-моему, это наша новая уборщица, как зовут, не помню. Можно по бухгалтерии посмотреть.
-- Про уборщиц вы мне ничего не говорили.
Ну, это же естественно, кто-то должен убирать...
Уборщиц две. Они убирают по утрам, до девяти, все три фирмы.
Потом одна, пожилая, работает еще в магазине.
Вторая уволилась недели три назад. Что-то там было, какой-то скандал с Витой. На ее место Юра взял новую, но я ее видела издалека только, мельком.
-- Вы, значит, не уверены, что это она.
-- Не уверена, но, скорее всего, лицо мне кажется знакомым.
Алексей пощупал у женщины пульс.
-- Надо вызвать «скорую», промыть желудок.
-- Вам так не терпится ее допросить?
-- Это тоже. -- Он направился к двери. -- И вообще, ее состояние мне не нравится. Тем более, что от убитого перегаром не пахнет!
Валику скажите, чтобы позвонил. А я все-таки пробьюсь в прокуратуру.
Алла Семеновна взяла трубку сразу.
-- Ну вот, ты там где-то бродишь, а у меня такие новости. По телефону сказать не могу, но приезжай, со стула упадешь. Когда ты приедешь?
-- Как смогу, у меня тоже кое-что случилось.
-- Например?
-- Например, три трупа. Меня и самого чуть было не застрелили. Куртку попортили, триста баксов, представляешь?
Алла Семеновна свистнула.
-- Ну, ты даешь! Рассказать по телефону можешь?
-- Наверное, нет.
-- Тогда я подъеду сейчас к вам туда.
-- Давай. Мы на улице будем возле дома.
-- Минуту, Алеша, а эти трупы опять Тимур... Ну, без головы?
-- Нет. Нормальная стрельба.




-- Сейчас эта вся толпа приедет. -- Сообщил Ложкин. -- Надо у калитки ждать. Вы, Мария Абрамовна, тут останетесь или с нами пойдете?
-- Лучше с вами.
-- Правильно, я тут повсюду форточки пооткрывал, но все равно, воняет дико! Какая-то взрывчатка особо вонючая.
-- Ты «скорую» вызвал? -- спросил Алексей.
-- Само собой.
-- А эксперта по взрывчатым веществам?
-- Дежурный обещал позвонить в штаб военного округа.
-- Хорошо. Мария Абрамовна, что вы говорили насчет бухгалтерии? Мне нужны фамилии и адреса всех сотрудников.
-- Пойдемте.
В кабинете у бухгалтерши она включила компьютер и некоторое время щелкала клавишами.
Потом включила принтер. Секунд двадцать ничего не происходило, потом принтер зажужжал, из него поползли бумажные листы, первый, второй, после второго он радостно чирикнул и смолк.
-- Вот, пожалуйста.
Фамилии, имена, адреса, паспорта, дни рождения, родственники.
Короче, все.
-- Спасибо вам большое, -- сказал Алексей.
На улице уже вечерело. Отчетливо похолодало. Снег падал уже совсем густо, так что у фонарей висели в воздухе голубоватые конусы яркого света.
Алексей огляделся и сказал Ложкину.
-- Пошлешь кого-нибудь в дом напротив, но я не очень-то на это надеюсь. Я в магазин зайду, а потом по фирмам пройдусь.
В магазине Машу знали.
Высокая девушка в длинном свитере и толстых вязаных колготках, судя по табличке, висевшей на груди, Людмила Ивановна, радостно заулыбалась ей.
-- Мне надо позвонить.
-- Конечно, конечно, пожалуйста! -- И повела их в кабинет заведующего, квадратную каморку без окон, но с компьютером и телефоном. В углу лежали друг на друге картонные ящики от японских телевизоров. -- Садитесь, пожалуйста, заведующий куда-то уехал.
Алексей заглянул в отпечатанные на принтере листки.
-- А где Елена Никифоровна?
-- Не знаю даже, после обеда почему-то не приходила.
-- Попробуйте ей позвонить! -- И, так как продавщица замялась, добавил. -- Я из МУРа.
-- А... что случилось?
-- Потом я вам все объясню. -- И, когда она уже взяла телефонную трубку, -- только вы не говорите ей про милицию, не надо пока ее беспокоить. Спросите просто, почему не пришла на работу. Ладно?
Продавщица быстро кивнула, набрала номер и, подождав пару минут, сказала.
-- Никто трубку не берет!
-- Хорошо, спасибо. Мария Абрамовна, могу я вас попросить? Звоните по списку всем своим сотрудникам и отмечайте где кто, и где он был час или два назад, если удастся это узнать. Про это, он указал пальцем на потолок, пока не говорите, ладно? И все, что узнаете, записывайте прямо на листе.
-- Да, конечно.
-- Я пока что пройдусь по фирмам, которые в этом здании расположены.
Маша беспомощно оглянулась.
-- Не беспокойтесь, Валентин проследит за входом в магазин.
В первой фирме, куда он позвонил, дверь просто не открыли. Ушли домой или не нашли нужным открыть. Зато во второй ему сразу же повезло, секретарша, сидевшая у окна, выходившего на улицу, сказала уверенно.
-- Двое, приехали на «Жигулях», цвет электрик. Я за улицей следила, водитель шефа должен был вот-вот приехать. Вышли так спокойно и пошли к воротам, я еще подумала, чего это они приехали, там же нет никого.
Откуда знаю?
Да просто, там наша уборщица убирает, сказала, что никто уже два дня на работу не ходит.
Да, уборщицу зовут Елена Никифоровна.
Нет, после обеда я ее не видела.
Описать этих парней, которые приехали на «Жигулях»?
Не знаю. Обычного роста, в обычных пальто, шляпах. Обычные парни.
Один был с сумкой, огромной такой, серой, из брезента. С такими челноки ездят...
Когда обратно вернулись, не видела, я в окно уже не смотрела. Так, бросила взгляд, а «Жигулей» уже нет.
Как Алексей ни старался, дальше того, что парни обычные, в обычных пальто, дело не шло. Наконец, он не выдержал.
-- Одевайтесь! Поедете в МУР. Будем фоторобот составлять.
Женщина посмотрела на него затравленно.
-- Я не могу, не знаю, у меня ребенок в садике.
-- Ничего, мы позвоним в садик... Вы свидетельница по делу об убийстве! Ваш долг помогать следствию. Берите пальто!
Когда он сдал ошалевшую секретаршу Ложкину, у дома уже стоял милицейский «УАЗик» с включенной мигалкой и «скорая помощь».
Из дверей магазина появилась Маша.
-- Я сделала все, что вы просили. Все на месте, имеют алиби. Не отвечает телефон у Виты и у Елены Никифоровны.
У Виты, кстати, есть и сотовый телефон, он тоже не отвечает. Странно, правда?
Алексей молча просматривал листок. Вита жила где-то в Теплом Стане, а Елена Никифоровна... Ага!
-- Скажите, Мария Абрамовна, а Елена Никифоровна, она тут рядом живет?
-- Она живет в соседнем доме. Вон том, который торцом выходит к нам во двор.
-- Я пойду, попробую ее повидать. Вы со мной пойдете?
-- Конечно!
Двери были двустворчатые, огромные, украшенные десятком звонков, Маша уверенно ткнула пальцем в один из них. Открыли почти сразу.
-- Вы извините, -- сказала она появившейся на пороге крошечной старушке, -- я к Лене, но у нее что-то...
-- Пожалуйста, пожалуйста, Машенька, проходите.
Квартира тоже огромная, под стать дверям, с двумя коридорами, каждый из которых поворачивал в нескольких местах, но Маша уверенно шла вперед.
-- Вы тут уже были?
-- Много раз, у Лены муж тяжело болеет, а дочка пьет, так что внук тоже на ней... Я ей помогаю.
В комнатах (Елена Никифоровна с мужем занимала две высоченные комнаты, по всему судя, разгороженные из одной) пахло лекарствами.
В первой лежала на диване маленькая пожилая женщина. Возле нее сидел грузный старик, отечный и бледный.
Увидев Машу, он заплакал.
-- Вы видите... я тут сижу?
-- Что с ней?
-- Ее с улицы принесли, говорят, упала возле дома и... И телефон сломан, и...
Алексей наклонился над женщиной.
-- По-моему, она спит? -- Потом принюхался и покачал головой. -- Только от чего?
-- Вы врач?
-- Нет, я милиционер. Вы вызывали «скорую помощь»?
-- Да, но они еще не приехали.
-- Когда это было? Когда принесли?
-- Часа полтора назад, но вы же знаете, как они относятся к старикам... и пока я смог, у нас же телефон не работает, а я почти что не хожу...
Он замолчал на несколько секунд. Потом сказал неожиданно громко. -- Лучше умереть, чем такая жизнь!
-- Не говорите глупостей. -- Распорядилась Маша. -- Сейчас я вернусь.
-- Кто принес? -- спросил Алексей.
-- Соседи с третьего этажа, Коневы, отец с сыном.
-- Вы их хорошо знаете?
-- Да, а...
-- Хорошо! Где ваш внук?
-- У сватов, слава Богу, и...
-- Хорошо. Сейчас приедет «скорая помощь», помогут вашей жене. Я этим займусь.
В коридоре он встретил Машу с давешней старушкой.
-- Я иду к телефону, «скорую помощь» пошевелю. -- Пояснил Алексей. -- Вам, Мария Абрамовна, было бы лучше от меня не отрываться.
-- Одну минуту...
-- Идите, Машенька, идите, -- сказала старушка, -- я все сделаю.
Маша достала из сумочки деньги. Старая женщина сделала протестующий жест.
-- Возьмите, возьмите, мало ли чего... Маша сунула деньги ей в руку и пошла за ним.
-- Теперь я знаю, как убийцы проникли в контору. -- Сообщил Алексей, когда они вышли из квартиры.
-- Знаете?
-- Знаю. Заставили Елену Никифоровну показаться перед телекамерой. Потом оглушили какой-то отравой, из баллончика, скорее всего.
Вот только почему не убили? Даже на улицу вытащили? Поднимусь-ка я на третий этаж. Как думаете, есть у них телефон?
Телефон у Коневых был, Алексей представился и потребовал «скорую» немедленно. Кажется, это подействовало.
Но вот рассказать Коневы ничего нового не смогли. Шли домой, увидели женщину, сидевшую на снегу, спиной прислонившись к забору. Подошли ближе, узнали соседку, решили помочь...
Нет, «Жигулей» цвета электрик перед магазином не было.




На улице уже стемнело, Алла Семеновна еще не появилась, эксперт из военного округа -- тоже. Остальные, кому было положено, уже работали.
Алексей коротко рассказал Ложкину об уборщице.
-- Все-таки, почему ее не застрелили? -- закончил он. -- Как думаешь?
Ложкин думал минуты две.
-- Не хотели труп оставлять, хотели, чтобы мы поискали, кто пустил их в офис.
-- Но она же видела лица!
-- В прошлом году были два случая, какой-то газ, память отшибает начисто. Надо будет покопаться в архиве.
-- Да, да, вспоминаю, -- быстро сказал Алексей. -- То дело так и закончилось ничем, да?
-- Кажется.
-- Там еще две девицы фигурировали...
На поясе у него зачирикал пейджер.
-- Алла, наверное, машину не нашла. -- Сказал он и отошел к дверям магазина, поднимая ближе к глазам маленькую пластмассовую коробочку.
Но сообщение было такое:
«Жена просит, умоляет!!! Срочно приехать домой!»




Алла Семеновна появилась минут через десять.
Когда Ложкин ввел ее в курс дела, спросила.
-- Ну вот, ты думаешь, там что-то серьезное случилось, дома у Алеши?
-- Думаю, да. Жена его за все эти годы только раз на работу звонила, когда дочку с аппендицитом в больницу повезли!
Я ему не сказал, но боюсь, что опять что-то с дочкой!
-- Не дай Бог. -- Алла Семеновна была суеверна. -- Постучи по дереву.
А эту, как ее, ну, Веселова жену, он домой повез?
-- Ага, сказал: «Завезу, мне спокойнее будет.»
-- Что это он так, вокруг нее?
-- Наверное, из-за ключа.
Алла Семеновна с минуту подумала.
-- Ты уверен, что ключ вообще существует?
-- Алеша так думает.
-- Ладно, пошли глянем, может, уборщицу эту уже в чувство привели.
Уже в коридоре, у дверей, над которыми висела бездействующая телекамера, она спросила.
-- Ты считаешь, это дело и убийство Азизова действительно надо объединить?
Ложкин пожал плечами. Что означало: объединить там на бумаге или нет -- дело прокурорское, нас, простых трудяг, мало интересующее.
Но заговорил о другом.
-- Что за новость сногсшибательная, мне Леша говорил?
-- Действительно.
Алла Семеновна сделала выразительную паузу и оглянулась.
-- Ну так вот, человек, которому вчера голову отпиляли, давно уже погиб.
-- Интересно...
-- Правда, интересно? -- Она достала из портфеля папку с многочисленными закладками и помахала ею в воздухе.
-- Иванов Сергей Федорович, родился во Владивостоке в одна тысяча девятьсот шестьдесят пятом году, член КПСС, по национальности мариец. В Советской Армии с одна тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. Воинское звание -- лейтенант. Должность -- командир разведывательного взвода в отдельном полку ВДВ.
Погиб на юго-востоке Афганистана двадцать третьего сентября одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года.
-- Здорово. Как это вы раскопали?
-- По отпечаткам пальцев. То есть, личное дело есть в архиве МО, а фамилия... Этот Иванов привлекался по делу об изнасиловании какого-то школьника в Рязани.
-- Так он что, гомик был, этот Иванов?
-- Видимо, да. Там был огромный скандал в училище. Ну, скандал замяли, ты сам знаешь, как в те времена было с гомиками, а там привлекался генеральский сынок. Чуть ли не нынешнего министра!
-- Но не министра?
-- Нет, не министра.
Скандал замяли, чуть ли не к Михаилу Сергеевичу ходили, дело закрыли, его и в архиве давно уже нет. Но отпечатки пальцев в МВД остались.
-- Быстро ты все это раскопала.
-- А у меня там приятель. В Рязани.
Последние слова Алла Семеновна произнесла с гордостью. Приятели у нее были повсюду.
-- Теперь у нас это дело заберет ФСК. -- Сказал Ложкин. -- Ну, может оно и к лучшему.
-- Посмотрим. Пока что они о нем не знают.
Ложкин промолчал.
-- Понимаешь, это же как черная дыра, ты с ними делишься, а они молчат и улыбаются!
-- Неужто у тебя нет там приятелей?!
-- Приятель есть, очень хороший, но он сейчас в Североморске.
То ли завтра приедет, то ли послезавтра. Я пойду прямо к нему.
«И сделаешь вид, что это твоя ему личная услуга», -- подумал Ложкин. Но вслух сказал другое.
-- Какие будут указания?
-- Я думаю, надо начать с этой, секретарши. И Юрия Веселова объявить в розыск.
-- Про Веселова я уже звонил. К этой бабе поеду прямо сейчас. Но не домой, дома у нее телефон не отвечает, а к мужу в Реутово. Он, хоть и бывший, но может что-то знать.
-- У нее ведь и сотовый телефон не отвечает. -- Возразила Алла Семеновна. -- Боюсь я, лежит она дома со вчерашнего дня и давно уже остыла. Если эта вся стрельба из-за шлюх, в рамках междоусобицы между Сазоновым и покойным Азизовым, то так оно и есть, скорее всего.
-- Но... -- Начал было Ложкин и прервал себя. Он хотел сказать, что Сазонов тут вообще не причем и что Яворский к нему ходил, но потом рассудил, что это дело Алексея, захочет -- сам скажет.
-- Что но?
-- Человек, пропавший в Афгане, и Азизовские шлюхи? Что за связь?
-- Азизов не только шлюхами занимался. Афганистан, Таджикистан -- это наркотики. Бывший лейтенант ВДВ, разведчик, да еще гомик... Для таких дел идеальная фигура.
--Ладно, учту. Пиму ты сама позвонишь? (Пимоненко был следователь, который вел дело об убийстве Азизова.)
-- Так и быть.
-- Тогда я побежал.
Маша стояла у окна в темной комнате и смотрела на улицу. Там, возле подворотни, Алексей ловил машину. Остановилась потрепанная восьмерка, он что-то сказал водителю, оглянулся напоследок на ее окно, плюхнулся на сидение. Машина уехала.
Почти всю жизнь, с тех пор, как двадцать лет назад умер ее отец, Маша чувствовала себя одинокой.
Так она привыкла.
Так ей было спокойно.
С матерью она никогда не была особенно близка, а других близких людей, подруг, например, у нее вообще никогда не было. За долгие годы одиночества она привыкла быть откровенной сама с собой. Ничего от себя не скрывать. Смотреть на мир широко открытыми глазами.
Теперь, когда они расстались, наконец, Маша ясно понимала, что этот человек, милиционер, с которым все на свете ее разделяло, с которым они познакомились только вчера, был ей небезразличен.
Более того. Ее тянуло к нему, тянуло так сильно, что почти не хватало сил изображать вежливое, ровно-любезное отношение.
Ее тело еще помнило, помнило и не хотело забывать то восхитительное ощущение защищенности, появившееся в ней вопреки всему, когда он, Алексей, быстрым и ловким движением повалил ее на снег, без раздумий прикрыл собой, своим телом, сильным, уверенным, наполненным тяжелыми твердыми мышцами.
Потом это ощущение возникло еще раз, на короткое мгновение, когда он легко и уверенно оттеснил ее плечом, готовый ворваться в контору, стрелять, прикрыть ее от пуль.
Широким мужским плечом, прижаться к которому было, наверное, так же приятно, как в детстве к отцовскому.
Прижаться, уткнуться в шею, закрыв глаза, рассказать обо всех своих бедах, поплакать, и быть уверенной, что получишь защиту и помощь.
Маша чувствовала, как невидимая прозрачная стена, которой она себя давным-давно окружила, трескается и рассыпается прямо на глазах.
Она заплакала.
Потом взяла себя в руки.
Распускаться было не время.




Пока такси медленно, застревая у каждого светофора, пробиралось к Садовому кольцу, Алексей нервничал до такой степени, что просто не находил себе места, и даже, раз или два, принимался ерзать на сидении.
В том, что произошло нечто из ряда вон выходящее, он ни на минуту не сомневался.
Еще из магазина электротоваров он попытался позвонить домой, но там никто не брал трубку. Это, впрочем, еще ни о чем не говорило. Жена, которую постоянно донимали звонками пациентки, часто выключала телефон, а потом долго, иногда по два дня, забывала его включить.
На пейджер она, судя по времени, звонила еще с работы.
Алексей был женат без нескольких месяцев двенадцать лет и, если бы ему когда-нибудь пришла мысль спросить самого себя, удачно или нет он женился, он, скорее всего, не смог бы на этот вопрос ответить.
Во всяком случае, могло бы быть и намного хуже, потому что женился он в значительной мере случайно.
Но Алексею в жизни вообще везло. Еще во время учебы, на практике, он себя очень хорошо проявил (подвернулось громкое дело) и попал по распределению в уголовный розыск большого южного города.
Там молодого лейтенанта, непьющего и старательного, приметил начальник угрозыска, известный на всю страну специалист розыскник, и приблизил к себе.
Он и стал первым и последним учителем Алексея в этой тяжелой и грязной работе.
Работать Алексею пришлось в результате намного больше, чем остальным сотрудникам его уровня, но работы Алексей как раз не боялся.
Мальчик, воспитанный в традиционной западно-украинской полукрестьянской семье, он на самом деле считал (даже не считал, а чувствовал) труд основой и главной ценностью в жизни.
Тяготило его только безделье.
В отпуске, например, он просто не находил себе места.
Тот начальник угрозыска считался «Щелоковским кадром» и, когда министр застрелился, его очень скоро ушли на пенсию. Гуманный, но действенный аналог высшей меры, применявшейся наркомами-министрами внутренних дел в легендарные времена.
Это сильно сказалось на уровне оперативной работы.
Город у моря был, с одной стороны, достаточно велик сам по себе, а с другой, притягивал в течение всего года как людей с деньгами, заработанными или украденными, так и тех, кто старался этими деньгами поживиться.
Преступлений на душу населения там совершалось, наверное, больше, чем в любом другом городе необъятной тогда еще страны.
Новый начальник был весьма грамотным профессионалом, но до уровня прежнего явно не дотягивал.
Могло бы все это повредить, и повредить сильно, карьере молодого лейтенанта, которого старый начальник явно выделял.
Об этом старый начальник сказал ему прямо, вызвав к себе в кабинет.
-- Ты парень простой, -- сказал он. -- Мне через пару месяцев на пенсию. Тебя тут заклюют. Что делать будешь?
Алексей над этим уже думал.
-- Подам рапорт в Чернигов, по семейным обстоятельствам.
-- Давай прямо сейчас, я тебе характеристику успею написать. И, кстати, у меня там в Черниговском облуправлении есть дружок один...
Судьба, однако, распорядилась по-другому.
Именно в этот день, или, может быть, в какой-то другой из дней на этой неделе, от него забеременела полная чувственная брюнетка, с прекрасными коровьими глазами карего цвета. Студентка московского мединститута, тратившая на курорте без счета родительские деньги.
Вообще, с женщинами Алексей был робок, но тут, на курорте, особенно летом, недостаток в них испытывать было просто невозможно. Дамы определенного возраста клевали на симпатичного загорелого парня с могучими (первый разряд по самбо), красиво перекатывающимися под кожей мышцами, как отощавший за зиму подо льдом в тундровой речке хищный хариус на живца.
Оставалось только выбирать подходящую по возрасту и внешним данным.
Правда, эра сексуального просвещения тогда еще не настала, и женщины эти, приехавшие на поиски приключений, мало что умели.
Разве что громко вскрикивать, будоража соседей по гостинице, да расцарапать в порыве страсти спину длинными наманикюренными ногтями.
Инна отличалась от них, как небо от земли.
Алексей почувствовал это сразу, но значения вначале не придал, не до того было, когда в отделе такое творится.
Встретив Алексея, она выбрала его сама, твердо и решительно повела к себе, в квартиру, которую снимала на двоих с подругой, и в первый же вечер в постели продемонстрировала многое из того, на что была способна.
Опытна она была невероятно, по собственному признанию, занималась этим с девятого класса. Весело и даже изящно проделывала такие вещи, которые раньше Алексею и видеть-то приходилось только один раз в жизни.
Когда изучал, среди доказательств по делу об убийстве содержателя подпольного видеосалона, копии западных порнофильмов.
Разумеется, умела она и предохраняться, и то, что залетела так сразу, в тот же самый, первый вечер, удивляло впоследствии ее саму.
-- Что поделаешь, -- говорила она по этому поводу. -- Судьба! Сужонного, рожонного и на коне не объедешь.
Среди прочего Инна любила русскую старину и щеголяла познаниями в пословицах и поговорках.
Этот месяц, август, который они провели вместе, почти не расставаясь, вспоминался ему впоследствии, как месяц полного и непрерывного удовлетворения. Может быть, счастья?
Вечерних купаний в ласковой воде, бурных и страстных ночей и жарких дней, когда все неприятности и огорчения, обычные в милицейской работе, скользили мимо него, практически не задевая.
В конце сентября она прилетела на три дня из Москвы.
Шел теплый и сильный дождь, временами превращавшийся в ливень. Алексей весь день пролазил по окрестностям, пытаясь хоть что-нибудь узнать о местонахождении одесского цеховика, которого последний раз видели три дня назад в компании двух никому не известных партнеров по пляжному преферансу.
Это был уже третий случай за две недели, и до сих пор не удалось найти ни одного трупа. Хуже того, из-за неразберихи, сопутствующей передаче дел от одного начальника к другому, не удавалось даже как следует организовать расследование.
Мокрый, усталый и злой он ввалился в свою комнатку в офицерском общежитии « 9 метров, кровать, стол, стул и умывальник в углу», и обнаружил Инну, которая, лежа на кровати поверх одеяла, читала учебник хирургии.
-- Я тебе не помешала своим приездом?
-- Нет, конечно нет!
-- Тогда пойди прими душ (душевая была на первом этаже), а я тебе сделаю ужин.
Утром после завтрака она сказала.
-- Я вот почему приехала. Я беременна. От тебя. Можешь поверить. Ты хочешь на мне жениться? Или я сделаю аборт. Сейчас как раз семь с половиной недель.
У нас не такая страна, чтобы рожать незаконного ребенка...
Подожди, еще помолчи немного, я хочу, чтоб ты знал, я никуда не пойду, ни в профком, ни в партком. Это личное дело.
Между мной и тобой.
Как ты захочешь, так и будет.
Алексей не раздумывал ни секунды. Будто со стороны он услышал свой голос.
-- Хочу, конечно, хочу жениться!
-- Ну и хорошо, я тебе буду хорошей женой, у нас вообще в роду хорошие жены. Иди, лови такси, надо маме позвонить, чтобы не переживала. И свадьбу готовила, пока я еще в норме.
Инна показала на живот.
К этому моменту к Алексею вернулась некоторая способность соображать.
-- А как же с институтом, я же в Чернигов перевожусь... Да еще в райцентр могут запроторить.
-- Какой Чернигов? Переведем тебя в Москву.
-- В Москву?!
Инна пожала плечами, удивляясь его непонятливости.
-- Моя мама сделает для меня все...
Так внезапно и резко переменилась его судьба.
Мать Инны (она работала в четвертом управлении минздрава -- лечила дочек и жен высшего начальства) организовала перевод в МУР и пробила квартиру, двухкомнатную, правда, но большую, в хорошем районе и в хорошем старом доме с толстыми стенами.
Очень скоро Алексей понял, что означают Иннины слова о хорошей жене.
Инна училась, потом работала.
Покупала, доставала, готовила (очень хорошо), подавала, убирала, стирала, гладила, воспитывала дочку и выгуливала заведенную в воспитательных целях собаку -- красавца колли. В те времена порода считалась модной.
Деньги на хозяйство давала мама. Позже она стала зарабатывать сама.
Роль мужа (если не считать занятий любовью, обычно по воскресеньям или в отпуске, в остальные дни Инна слишком уставала) была такая же, как у пса. Его демонстрировали родственникам и друзьям.
Красивого, ухоженного, умного, в торжественных случаях -- с медалями на груди.
Другой мужчина в таких условиях, возможно, зачах бы. Или запил по тихому.
Но Алексей свои медали получал за работу.
Работал добросовестно, не считаясь со временем и опасностью.
Вначале его, правда, смущало, что его зарплата, по тем временам вовсе не маленькая, дома совершенно не принимается в расчет. Но позже привык.
Как и к тому, что дома все сверкает чистотой, что дочка не доставляет хлопот, что, когда бы он ни пришел домой, там всегда есть чистая выглаженная одежда, начищенная обувь и вкусная еда.
А, если жена дома, то еда, даже в два часа ночи, будет подана на красивых тарелках, а Инна будет сидеть напротив и с энтузиазмом выслушивать его жалобы на тупость и продажность начальников (ни на что другое Алексей в принципе не жаловался).
Счастливая жизнь, если милиционер может быть счастлив.
Перестройку Инна встретила с большим сомнением, скоро перешедшим в полное отрицание.
-- Все эти революции кончаются тем, -- говорила она, -- что из грязи вылазят новые князи, еще более тупые и жадные, чем прежние.
Но все-таки основала вместе с Линой кооператив «Леди», очень скоро превратившийся в акционерное общество закрытого типа.
Зарабатывала она теперь непривычно много -- рождаемость в стране падала, зато количество абортов оставалось на прежнем уровне или даже возросло. Многие женщины начали, наконец-то, с отставанием от Европы лет на двадцать, ставить спиральки.
Лина и Инна обслуживали только избранных, имели репутацию, а избранные готовы были платить. По крайней мере, не меньше, чем за пиджак или туфли в «галери Лафайет».
Но Инна начала нервничать, чем дальше -- тем сильнее.
Даже начала пить, чтобы снять нервное напряжение.
Очень понемногу, один, максимум два раза в неделю, по вечерам, в компании Лины... Но раньше вообще не брала в рот, отказывалась в любых застольях, поясняя: «Рука должна быть тверда. Оперирующий гинеколог, как сапер, ошибается раз в жизни, только не в своей, а в чужой».
-- Проблема не в том, чтобы делиться, -- чуть-чуть выпив, она возвращалась к этой теме снова и снова. -- Проблема в том, чтобы делиться с нормальными людьми, которых хорошо знаешь! А это дерьмо...
Неприятностей хватало. Но деньги текли рекой.
Лина, Иннина подруга с институтских времен и верная компаньонка, купила БМВ. Сама Инна, как и в застойные времена, предпочитала пользоваться такси. Таксист у нее был знакомый, еще с тех, доперестроечных времен.
Практически личный водитель.
Зато дома появились какие-то совсем уж роскошные вещи, картины, антикварные драгоценности, у дочки компьютер IBM последней модели с принтером, модемом, еще какими-то устройствами, назначения которых Алексей не понимал.
Но удовольствия все это добро приносило непропорционально мало.

Выйдя из машины, он бросил взгляд наверх. Свет в окнах был.
Перед дверью своей собственной квартиры Алексей неуверенно остановился. Дверь была могучая, отделанная под дуб, но со стальной основой и сейфовым замком. Инна поставила ее еще в девяностом году, значительно раньше, чем выяснилось, что такие двери ни от чего не защищают.
Секунду он набирался сил, потом сунул длинный ключ в замочную скважину.
-- Ты, слава Богу!
Инна бросилась ему на грудь и разрыдалась.
-- Инночка, что ты, Инночка, успокойся...
Алексей повторял это совершенно растерянный, изумленный и испуганный. «ТАКОЕ случилось в жизни только раз, когда у дочки в восемь лет был тяжелый аппендицит, осложнившийся перитонитом, и они сидели молча, дрожа, в коридоре больницы недалеко от операционной. Прошел час, другой, Инна все больше бледнела. Приехал дед, и его поспешно провели в операционную.
Хирург, который там работал, был его учеником.
Потом один из анестезиологов вышел покурить, и Инна тихо и быстро заговорила с ним.
А потом рыдала у Алексея на груди и он никак не мог ее успокоить.
Потом потребовалась свежая кровь и Алексей сдал свою, сразу поллитра, у него была та же группа, что и у дочки, и проверять не надо было, в удостоверении стоял штамп.
Когда он, немного полежав, вышел опять в коридор, операция уже закончилась, и Инна уже взяла себя в руки. Как всегда ровным голосом, она договаривалась с матерью, кто из них будет дежурить в реанимации и когда меняться.
Теперь, прижимая к себе это теплое, толстое тело, давно уже ассоциировавшееся у него не с сексом, а с уютом, покоем и сытостью домашнего очага, он просто не знал, что делать.
Наконец, овладел собой и твердо сказал.
-- Успокойся, что случилось? Наверное, надо что-то делать!
Этот совершенно непривычный тон подействовал.
Инна оторвала заплаканное лицо от его груди и сказала.
-- Только тихо, ребенок дома.
Потом взяла за руку и потащила на кухню.
Происшествие было простое, вполне рядовое и страшное именно своей обыденностью.
Инна и Лина, фактические, что бы там ни было записано в различных документах, владелицы гинекологической клиники, всегда поступали в точном соответствии с неписаными законами и обычаями того места и того времени, в котором вынуждены были жить.
В 1995 году, когда раздел Москвы между преступными группировками уже давно завершился, это означало платить дань одной из них, достаточно сильной для того, чтобы отваживать всех остальных, кто явится с требованием денег.
До тех пор, пока эта группировка держалась крепко, была монолитна, ладить с ней было проще, чем с налоговым управлением.
Бандиты не требовали длинных и малопонятных бумаг, не издавали ежемесячно противоречивых инструкций и, вообще, относились к женщинам более или менее поджентльменски. Например, всегда готовы были поверить тому, что денег сейчас, вот именно сейчас, нет, но на следующей неделе поступят.
Когда в группировке начинались какие-то междоусобицы и передел сфер влияния, следовало держать нос по ветру.
Инна это умела в совершенстве.
Да и не так уж трудно это было, в конце концов -- у бандитов различного ранга были жены, любовницы, на худой конец, приближенные шлюхи, которые регулярно, оказавшись у Инны на кресле, рассказывали ей все, что знали сами.
Так оно все и шло себе потихоньку...
В этом месте Инна не выдержала и зарыдала.
Алексей нежно обнял ее за плечи и погладил по волосам.
-- Ладно, ладно, -- Инна высвободилась и вытерла глаза носовым платком.
Сегодня около часу в клинику позвонили какие-то люди.
Лина к этому времени уже закончила свои операции, а Инна еще возилась с особенно сложным случаем, поэтому говорила Лина.
Разговор, по ее словам, был стандартный.
Какие-то ублюдки, корчившие из себя крутых парней, требовали несусветную кучу долларов.
Причем, вели себя так нагло, что даже Лина (ты знаешь, какая она вообще выдержанная), несколько раз вежливо повторившая, что, мол, платить-то мы вообще-то не отказываемся, но было бы лучше вам сначала поговорить с господином Золотовым, да-да, именно с ним, найти его и поговорить, для вашей же пользы, а найти его не трудно... В конце концов не выдержала и бросила трубку.
После этого она на всякий случай позвонила Золотову, трубку, правда, взял его помощник, Золотов был занят, но помощник говорил с Линой очень вежливо и обещал немедленно разобраться.
А в пять часов ее похитили!
-- То есть как?!
-- Похитили, прямо возле выхода из клиники!
-- А Валера?
Валера был очередной любовник Лины, уже целых восемь месяцев. Официально числившийся ее шофером и телохранителем. Он был в молодости мастером спорта по вольной борьбе и, как прикидывал про себя Алексей, был, пожалуй, здоровее даже Ложкина.
По словам Валеры, нападавших было двое, действовали они настолько умело, что он даже не успел достать оружие, правда, потом сцепился-таки с одним и помял его прилично, но этот, помятый, сумел брызнуть ему в лицо из баллончика слезоточивый газ.
Похитители затолкали Лину в ее собственную машину и уехали.
После этого, где-то в полшестого в клинику позвонили снова.
На этот раз говорила женщина, и текст был вполне стандартный.
Если завтра в три часа дня не будет уплачено сто тысяч долларов, Лину начнут присылать скоростной почтой по частям. Вначале правое ухо, а там посмотрим.
А если Инна обратится в милицию, все куски пришлют сразу, а потом займутся ее дочкой.
Закончила эта женщина тем, что:
«Никто тебе не поможет, ни Золотов, ни муж, лучше заплати. Иначе всю жизнь будешь жалеть».
Инна стала звонить Золотову, но лично с ним поговорить не смогла. Говорил с ней помощник и пообещал принять меры. Но без особой уверенности.
-- Ублюдки! -- Инна ударила кулаком по столу. -- Дерьмо собачье...
Тут она снова заплакала.
-- Я-то могу заплатить, даже это, достану деньги... Но дальше-то что, что дальше, ведь у меня теперь руки трясутся... А у Лины? Мы же работать не сможем... Это же... А завтра? Они же, ублюдки, не отстанут, и договориться с ними невозможно. Ведь не с кем же договариваться!
Алексей молча сидел на кухонной табуретке.
Потом он вспомнил, что в комнате тепло, и снял куртку.
Потом сказал.
-- Сделай мне пожевать чего-нибудь и кофе свари.
Жена подняла на него растерянные глаза.
-- Ты...
-- Ну да, я, но сначала позвони, пожалуйста, Золотову. Только ему лично. Если не будут соединять, спроси:
«Значит ли это, что Золотов боится со мной разговаривать?
Если да, боится, тогда нам, конечно, говорить больше не о чем.»
И все, жди, что ответят...
-- Ты... ты представляешь себе, кто такой Золотов?
-- Конечно. Мафиози средней руки.
-- Ты хочешь, чтобы я его оскорбила?
-- Нет, просто я хочу ясности... А сам позвонить ему не могу... Могут неправильно понять. Звони, я знаю, что делаю.
Инна набрала номер, но тут же положила трубку.
-- Занято.
Она взяла с полки джезву, насыпала в нее кофе и принялась искать сахарницу. Сахарница стояла перед ней на столе.
Алексей отобрал джезву.
-- Ладно, я сам все сделаю, дозванивайся.
Она позвонила еще раз, потом еще.
Потом снова положила трубку.
-- Подожди, а если соединят, что говорить?
-- Если соединят, скажешь, что ты хочешь знать только одно, может он уладить эту проблему или нет.
Если может -- Бог в помощь, ты будешь очень рада. Если нет, ты обратишься за помощью к другим людям. Но тогда, само собой разумеется, ваши с Золотовым отношения заканчиваются. -- Звони, время идет. -- Он поставил джезву на огонь и полез в холодильник. -- Нет, подожди. Объясни мне сначала, что ты намерен делать, вообще, что все это значит?
Она отобрала у Алексея нож, достала из холодильника помидоры с огурцами, начала быстро и красиво нарезать салат.
Помидоры были крупные, ярко-красные, цвета свежей, насыщенной кислородом артериальной крови.
-- Ладно, вот только руки помою.
Алексей повесил куртку на вешалку в прихожей.
В ванной долго смотрел на себя в зеркало. В лице его ничего не изменилось, само собой. Не могло измениться.
А, между тем, мир, который его окружал все эти годы, на глазах уходил в прошлое.
Работа у Алексея была опасная, могли ранить и даже убить.
К этому он давно уже привык.
Это был минус, ничего не поделаешь.
Но был и плюс.
Правила игры.
Они, эти простые правила, молчаливо признаваемые всеми, давали ощущение уверенности, покоя и уверенности, в себе и окружающих.
Правила эти были чрезвычайно просты.
Ты ловишь преступников?
Что ж, лови, раз у тебя работа такая. До тех пор, пока ты не копаешь слишком уж глубоко, мы будем делать вид, будто уважаем власть.
Гонишься за нами? Гонись. Стреляешь? Стреляй, твое право, мы будем стрелять в ответ.
Не берешь взяток? Не бери, дело твое.
Но если взял, выполняй то, за что взял.
И уж потом, раз взявши, целочку из себя не строй... Бери, что дают, и делай, что обещал.
То, что сделали эти... похитители Лины, делать было не принято.
До тех пор, пока милиционер не нарушал правил игры, его семья не включалась в число потенциальных жертв.
Те, кто руководил московским и, шире говоря, российским преступным миром, не хотели обострения отношений.
Алексей мог, конечно, попробовать найти Лину.
Мог даже найти, и даже (это, впрочем, маловероятно) найти живой и невредимой.
Но защитить свою жену и дочь от убийц он уже не мог.
От этих убийц, которые нарушали неписаные законы, защиты не было.
Сбежать, уехать на Украину? Хорошие оперативники там, наверное, нужны.
Он пожал плечами.
Инна уехать из Москвы, скорее всего, не согласится. Хотя чего там скорее? Не согласится, конечно. И дочка тоже не захочет. Да и уверенности в успехе никакой, если захотят, достанут и там, и в Швейцарии, и в США, и на острове Борнео.
Достанут всюду!
Выхода не оставалось.
Помочь ему теперь мог только один человек в Москве.
Олег Сазонов.
Но он, конечно, захочет ответной услуги.
Потом еще и еще...
И отказаться уже не удастся.




С Сазоновым соединили почти сразу. Голос у него был тихий, тон любезный.
-- Мы ведь виделись с вами сегодня днем... Обстоятельства?... Ну хорошо, приезжайте, пожалуйста, через сорок пять минут! Вас встретят!
И сразу же дал отбой.


Выйдя из здания «Руси», Алексей медленно и бесцельно брел по улицам, не разбирая дороги.
Сазонов выслушал его с вежливым, равнодушным сочувствием.
Не проявил ни малейшей заинтересованности деталями. Сказал только.
-- Придется вам помочь.
И вызвал секретаршу.
-- Верочка, проводи Алексея Иосифовича куда-нибудь, пусть подождет.
«Куда-нибудь» оказалось роскошно оформленной комнатой для совещаний.
Со стен свисали гобелены, золотые с белым, на потолке среди празднично голубых небес кувыркались розовенькие упитанные амурчики.
Потом явился начальник сазоновского оперативного отдела.
Так же равнодушно-вежливо расспросил о подробностях.
Потом рыжеволосая девушка-змея предложила кофе-или-чай.
Он отказался и от того, и от другого.
Потом, уже примерно через час, его пригласили к Сазонову.
Сазонов перебирал какие-то бумаги в маленькой комнате, примыкавшей к той, где камин.
-- Садитесь, Алексей Иосифович! -- Устало сказал он. -- Я могу вам помочь... -- Он приостановился, опустил глаза к бумагам. -- Взамен и я должен бы был попросить вас о какой-то встречной услуге, ведь правда?
Сазонов поднял глаза и остро взглянул Алексею в лицо.
-- Я не хочу этого делать!
Наступило молчание.
-- Вы честный человек и нравитесь мне как честный человек. Переходите ко мне на работу!




Ушел он из здания «Руси» часа через три.
Сидел все в том же конференц-зале, смотрел в окно и регулярно отказывался от кофе-или-чая с булочками и бутербродами.
Потом Сазонов уехал в сопровождении Жени и еще одного парня, лучшего Жениного снайпера, сам Женя оружия в руки обычно не брал.
Тогда Алексея завел к себе в кабинет Нечипоренко, начальник оперативного отдела.
Молча, ни о чем не спрашивая, налил рюмку коньяка. Достал из сейфа целое блюдо тонко нарезанного лимона с сахарной пудрой. Налил вторую.
Потом, наконец, позвонила жена и сообщила, что Линочка, хотя и с синяком, но в полном здравии, доставлена к ним домой.
-- Когда ты придешь? -- Спросила Инна.
-- Не знаю, наверное, скоро.
Но домой не хотелось.
Возможно, он и захмелел немного.
Шел и шел по узким старым улицам, ставшим незнакомыми из-за падающего снега.
Сворачивал неведомо куда.
В городе начиналась уже настоящая метель.
Алексею хотелось выпить. Пожалуй, он действительно захмелел.
Сунул руку в карман за сигаретами и обнаружил, что пачка пуста. Глянул на часы. Полдвенадцатого ночи.
Однако!
Может быть, в подземном переходе?
После улицы в длинном слабоосвещенном подземелье было тепло. Местные бомжи уже укладывались спать, заворачиваясь в заскорузлое тряпье.
В глубине, возле нескольких ярко горевших ламп, играл аккордеонист.
Прохожих, кроме Алексея, в переходе не было, и даже футляр, куда целый день бросали мелкие деньги, был закрыт и отодвинут к стене.
Он играл для себя.
Грустную и сложную мелодию, названия которой Алексей вспомнить не мог.
Да он и вообще плохо разбирался в музыке.
Худая и растрепанная женщина в обносках и огромных солдатских ботинках, тоже, наверное, обитательница перехода, танцевала под эту мелодию.
Женщина кружилась, вращала растопыренными руками, покачивала бедрами, иногда попадая в такт мелодии. Глаза ее были закрыты. Лицо разгладилось. В нем под слоем грязи угадывалось даже что-то привлекательное.
Кем она себя представляла?
Какой виделась своему внутреннему взору?
Забыв о сигаретах, Алексей стоял и смотрел.
На поясе под курткой тихо, но настойчиво, зачирикал пейджер.
Инна, наверное, беспокоится, после всего...
Ему не хотелось шевелиться.




Это звонила Маша.
Слов было только два -- «я нашла». И телефон вместо подписи...
Она открыла почти сразу, как и днем.
В глубине коридора стояла Машина мама.
Мальчик, видимо, спал.
Алексей шагнул внутрь, подождал, пока она тщательно, на два засова, закроет дверь.
Маша улыбнулась, было видно, что она рада видеть Алексея.
-- Раздевайтесь. Хотите чаю?
Внезапно он почувствовал дикий голод.
-- Я бы и съел чего-нибудь.
-- Конечно, конечно, пойдемте на кухню... и...
Мама молча зашла в комнату, оставила их в коридоре одних.
-- Сначала все-таки скажите... Этот ключ? -- Он снял куртку и держал ее в руках. Куртка была старая, позапрошлогодняя, из грубой ткани, мокрая от снега. -- Ах, да, ключ... Это фраза, скороговорка... Знаете? «На горе Арарат растет дикий виноград.»
Саша... Она запнулась.
-- Он заставлял меня повторять ее много раз и записывал на магнитофон. Это уже давно было. В позапрошлом году. Зачем, не хотел сказать, смеялся, что для опытов...
Она подняла глаза на Алексея... Я вам неправду сказала. Я с ним... Только...
Ну, неважно...
Маша махнула рукой и отвернулась.
-- Когда вы сказали про шифр, я все время вспоминала какие-нибудь цифры, а потом подумала... Фраза моим голосом, записанная на магнитофон...
Наверное, бывают и такие сейфы... как вы думаете?
-- Я точно знаю, что бывают. Пойдем. -- И попытался снова одеться.
Маша решительно потянула куртку у него из рук.
-- Сначала кушать. Идите руки мыть.
Повесила куртку в шкаф и пошла на кухню.




Проснувшись, Дмитрий чувствовал себя выспавшимся и почти здоровым.
Несколько мгновений лежал неподвижно, стараясь вспомнить, где это он.
В отдельной палате, в которую его положили, было темно и тихо.
Изредка, может быть, один раз в пять минут, за окном проезжали машины, фарами, на короткое время, освещая кусок стены и потолка.
На тумбочке у кровати Дмитрий отыскал свои часы.
Ровно два.
Проспал он всего три часа, но спать не хотелось совершенно.
Все, о чем он мечтал, подъезжая к Москве, удивительным образом, наконец, сбылось.
После первоначальной выпивки и вскриков типа: «А помнишь Саню! А Володя как? Володя теперь большой человек при министре» Акатов, узнав, что Дмитрий ранен, сразу же, не слушая никаких возражений, притащил его сюда (у нас там своя небольшая больница, уютное местечко.) и...
Рентген, перевязка, переливание плазмы, обезболивающее, горячий душ, который помогала принимать симпатичная медсестра в тонком халате, надетом на голое тело.
Она же помогла ему вытереться, осторожно сняла с повязки специальный непромокаемый чехол и проводила к кровати, накрытой новенькими крахмальными простынями.
Возможно, она была полновата, но обладала прекрасной нежной кожей и удивительно плавными движениями.
Когда Дмитрий, не удержавшись, потянул ее за собой, она и не подумала сопротивляться.
Наверное, это тоже входило в комплекс лечебных процедур.
Местечко, что надо!
В машине, пока они ехали, Дмитрий спросил.
-- У кого это, «у нас»?
Женя скосил на него глаза.
-- Я работаю в АО «Русь», у Сазонова Олега Юрьевича. Слышал?
-- Да, конечно, это величина.
Стивенс говорил на инструктаже, что Сазонов возглавляет крупнейшую семью мафии... Или как это тут у них называется.
С Азизовым они конкуренты.
Были конкуренты.
Там был даже какой-то поджог... Но, в конце концов, сумели договориться о разделе сфер влияния и ...
Переориентироваться на Сазонова!? Вот это мысль. Теперь, когда Азизов выбыл из игры.
Заманчиво.
А не сазоновские ли подчиненные его прикончили?
Вряд ли.
Хорошо бы разобраться подробнее. Завтра появится Женя и...
Решать будет, конечно, Стивенс и его начальники, но для того, чтобы они могли решить, надо, по крайней мере, их проинформировать.
Он глянул на часы еще раз.
Два ноль семь, в Лос-Анджелесе три часа дня. Если бы теперь найти телефон...
Дмитрий сел на кровати.
Женщина испуганно вскинулась.
-- Что-то случилось?
-- Спи.
-- Мне все равно уже скоро вставать. Тебе что-нибудь нужно?
-- Мне нужно позвонить в США.
-- Я тебя провожу. Подожди минуточку. -- Она бесшумно скользнула в ванную.




В комнате, куда привела его медсестра (на двери, с виду деревянной, но, судя по весу, металлической, была надпись «кабинет профессора»), горела уютная настольная лампа. У стен стояли узкие полированные шкафы с книгами, на отдельном столе в углу компьютер.
Она указала Дмитрию на кресло у широкого полированного стола, на котором среди бумаг и книг стоял телефон, спросила.
-- Мне можно тут побыть?
-- Как хочешь.
В Лос-Анджелесе ответили сразу.
Тот же женский голос, что и раньше. Они там сутками дежурят, что ли?
-- Мистер Коэн попал в автокатастрофу, но тут есть два господина, его друзья.
-- Скорее, сотрудники. -- Вмешался второй голос, мужской, очень спокойный и ровный.
-- Вы можете это доказать? -- Спросил Дмитрий на всякий случай.
-- Коэн просил вам напомнить сезон строительных работ в Афганистане...
-- Хорошо. Вы знаете о моих неприятностях?
-- Говорят, у вас поврежден самый главный механизм?
-- Во всяком случае, тот, который нужен мне больше других.
-- Серьезное повреждение?
-- Нет, не очень. Удалось подремонтировать в местной мастерской. Но другая техника...
-- Мы знаем. Об этом-то и пойдет речь...
Вы должны немедленно обратиться в старый гараж... Тот, который принадлежит нашему симпатичному другу. Вы там, кажется, были?
Дмитрий подумал с минуту.
-- Да, конечно был, но...
-- Сейчас там его супруга, но она находится в большом затруднении... Ремонт тракторов, знаете ли, это не женское дело, даже в России.
Дмитрий вздохнул.
-- Сделаю все, что смогу, -- пообещал он. -- Но и вы со своей стороны должны прислать мне специалистов... И если я тут найму механиков... Мне придется им платить, само собой.
-- У вас есть такая возможность, нанять механиков?
-- Кажется, да.
-- О деньгах не беспокойтесь... Единственная проблема, понимают ли эти люди в технике. Я имею в виду, это должны быть хорошие, надежные специалисты.
-- Уж какие будут.




Он не успел еще закончить разговор, как дверь в комнату открылась и появился Женя в такой же, как у Дмитрия, шелковой пижаме, распахнутой до пупа.
На груди среди жесткой, начинающей уже седеть, растительности виднелся продолговатый узкий шрам, видимо, от ножа.
Медсестра испуганно вскочила.
Женя сделал ей короткий знак рукой и она выскользнула из комнаты, плавно и бесшумно... Квалифицированный у Сазонова персонал.
Акатов сел возле двери на диване.
-- В Лос-Анджелес звонил. -- Констатировал он. -- Что за контора?
-- Я думал, ты домой ночевать пошел.
-- Зачем? Тут у нас девочки высший сорт... И вообще...
Они помолчали.
-- Ты вот что, Димыч, ты не обижайся только, но я, когда ты был на перевязке, заглянул к тебе в чемодан, там сумка интересная.
-- Внимательно заглянул?
-- Зачем, так только глянул. Потом подумал...
Дмитрий сузил глаза.
Женя поднял руку.
-- Ты только, пожалуйста, не вздумай на меня бросаться. Я знаю, ты парень крутой, но у тебя рука раненая, а у меня обе целы.
-- Я так и думал, что целы... Дмитрий коротким движением левой руки достал пистолет.
-- Сиди спокойно, пожалуйста. Не нервничай. -- Он чуть-чуть пожал плечами. -- Девушка в ванную ходила. Тоже нужное дело.
Женя закинул ногу за ногу и усмехнулся.
-- Интересно, будешь ты в меня стрелять?
-- Очень бы не хотелось. Скажи мне честно, -- Дмитрий остановился. -- Азизова кто порешил?
-- Порешил некто Березин. Земля ему пухом. Я с ним вместе в ПКТ сидел.
А вот кто заказал?! Олег Юрьевич назначил премию в десять кусков, если кто-нибудь что-то путное узнает. -- Женя внимательно посмотрел ему в глаза. -- А ты что, на Азизова работал?
-- Да нет. Ну, мы об этом позже поговорим. -- Дмитрий убрал оружие и встал.
-- Теперь мне ехать надо. -- Он указал на телефон. -- Дела срочные выискались, среди ночи.
Женя тоже поднялся.
-- Я с тобой.
-- Если я скажу «нет», ты же меня не послушаешь!




Переулок, в котором их с Машей едва не убили днем, был пустой и темный. Ни одного фонаря. В домах горели только несколько окон, слабо видимых за метелью.
Людей на улице, естественно, не было.
Машину Алексей попросил остановить за углом. Водитель неуверенно огляделся -- вокруг не было ничего, кроме полураспахнутых ворот в темный двор, зияющих как вход в подземелье, но, когда Маша протянула ему деньги, пожал плечами и ничего не сказал.
Маша неуверенно спрыгнула на тротуар.
Перед выходом она снова переоделась в брюки и свитер, но ботиночки на ногах были легкие, вовсе не приспособленные для глубокого снега.
Дождавшись, пока водитель отъедет, Алексей взял ее на руки. Легко понес на левой руке, как маленького ребенка.
Правую он, на всякий случай, оставил свободной.
В офисе все оказалось на прежнем месте.
Пусто и холодно.
Алексей обошел все комнаты с пистолетом в руках, потом расстегнул куртку и сунул его в кобуру. Огляделся.
Маша в шубе неподвижно стояла посреди комнаты. Войдя, она не сделала ни одного движения, только дверь заперла.
-- Вы думаете, сейф здесь есть? -- Спросила она.
-- Если он не здесь... -- Алексей умолк, не окончив фразы. Поставил на стол дипломат, в котором так и носил все это время вынутый в прошлый раз хард-диск.
Достал из кармана большую лупу.
-- Садитесь! Подробный обыск дело долгое.
Он как раз заканчивал осматривать ванную, когда Маша его позвала.
-- По-моему, я нашла.
В руках у нее была плоская коробочка из прозрачной пластмассы. На открытке, вложенной под крышку, картина, нарисованная крупными мазками сочных сверкающих красок. Какие-то колонны и каменные блоки среди зелени... На заднем плане в сине-голубом небе висела, как облако конической формы, вершина далекой горы.
-- Что это?
-- Это лежало в ящике стола. CD-ROM, лазерный диск для хранения информации. Видишь? Тут в углу написано по-французски «гора Арарат». Так называется картина.
-- Эта машина, -- он кивнул на компьютер, стоявший на столе, -- может его прочесть?
-- Да, только надо поставить харддиск на место. Где он?
Алексей поднял со стола портфель.
-- С собой целый день таскаю.




На синем экране бежали какие-то написанные латинскими буквами слова, таблицы.
Внезапно раздалось тихое гудение и машина исполнила несколько тактов мелодии, прозрачные и звонкие ноты. Словно на клавесине.
В верхней части экрана открылось как будто окошко, в котором на фоне неба и той самой горы высветились темнокрасные буквы.
«Доброй ночи. Я вижу, у вас какое-то срочное дело. Введите, пожалуйста, идентификатор.»
Алексей был несколько ошеломлен.
-- Что это? -- спросил он шепотом.
-- Это обычная программа. -- Маша повела плечом.
Картинка на экране исчезла, потом возникла опять.
«Идентификатор неправильный! Пожалуйста, попробуйте еще раз.»
Алексей хотел сказать что-то. Но Маша зажала ему рот теплой, приятно пахнущей ладонью.
Громко и отчетливо она произнесла.
-- На горе Арарат растет дикий виноград.
Картинка исчезла и снова появилась.
«Пожалуйста, еще раз, в более быстром темпе.»
Маша повторила.
«Вы идентифицированы. Представьтесь, пожалуйста.»
Машины пальцы забегали по клавиатуре.
Александр Ситницкий.
«Введите, пожалуйста, контрольное имя.»
Маша задумалась.
Потом напечатала: Помпончик.
-- Его так мама называла, когда маленький был...
«Идентификация окончена.» -- Сообщил компьютер. -- «Ждите.»
Экран погас, на нем вращались какие-то абстрактные фигуры из тонких цветных линий.
Внезапно ожило небольшое обтекаемое устройство, стоявшее справа от компьютера. Оно издавало тихие мелодичные попискивания и мигало зеленой лампочкой.
-- Это модем, устройство, которое позволяет устанавливать связь между компьютерами по телефону. -- Пояснила Маша.
-- Я догадался.
Снова засветился экран.
«Это вы, Саша? Мы ужасно беспокоились.»
«Александра убили.» -- Набрала на экране Маша.
Несколько секунд надпись на экране не изменялась. Казалось, машина думает!
Внезапно до Алексея дошло, что на этот раз они разговаривают с человеком.
«Кто же вы?»
«Я жена Юрия Веселова.»
Компьютер или человек, который им командовал, снова прервался на несколько секунд.
«Что случилось с вашим мужем?»
-- Он исчез. -- Прошептал Алексей Маше на ухо.
Она кивнула, пальцы запрыгали по клавишам.
«Где вы находитесь, в офисе Ситницкого?»
«Да.»
Прошло еще пару секунд и по экрану побежали плотные строчки. Видимо, человек, с которым их связала машина, разобрался в ситуации.
«Мария Абрамовна, мы очень рады, что вы нашли возможность с нами связаться. Мы опасаемся, что вам угрожает серьезная опасность. Пожалуйста, проявите максимальную осторожность. Если у вас есть какое-то оружие, которое вы могли бы использовать для самозащиты -- вооружитесь. Тщательно заприте все окна и двери. Мы постараемся прислать человека, который окажет вам помощь. Находитесь у компьютера.»
Эта надпись светилась на экране довольно долго.
Потом он погас, снова побежали цветные фигуры...
Они сидели рядом возле стола, на котором стоял компьютер.
-- Можем мы узнать, с кем говорили? -- Спросил Алексей.
-- Только номер телефона. Вот, пожалуйста. -- Она что-то нажала.
Экран снова засветился, в верхнем правом углу в квадратике высветилось красивыми зелеными цифрами 212-399-8397
-- Это Нью-Йорк. -- Сказала Маша. -- У них такой код.
Во всяком случае, номер телефона находится в Нью-Йорке.
-- Я понял. -- Он глубоко вздохнул. -- Это значит, надо звонить в ФСБ.
-- И что тогда будет? Что будет со мной?
-- А что с вами? Вы оказали помощь следствию.
-- Это вы так считаете. -- Сказала Маша.
Он встал, прошелся по квартире, хотел еще что-то сказать. Промолчал. Снова сел, беспомощно махнув рукой.
Снова встал и прошелся.
Потом снова сел.
-- Одно к одному. -- Сказал он тихо.
-- Что одно к одному?
-- День такой.
Долгое время они сидели молча.
Экран снова ожил.
«Уважаемая Мария Абрамовна! Мы надеемся, что у вас ничего не изменилось. Мы направили к вам человека по имени Дмитрий, он постарается вам помочь. Пожалуйста, не отходите от компьютера и сообщите нам, как только он придет.»
-- Ну, вот. -- Сказал Алексей. -- Сейчас мы с вами начнем сотрудничать с иностранной разведкой. Десять лет тюрьмы.
-- Посмотрим. -- Ответила Маша. -- Может, еще обойдется.
Когда в дверь позвонили, Алексей заставил Машу стать под прикрытие стены.
-- Мария Абрамовна! -- Сказал из-за двери незнакомый голос. -- Это я, Дмитрий.
Алексей выглянул в глазок. На площадке стояли двое мужчин... Одного он знал.
Он открыл дверь.
-- Женя! Ты разве тоже работаешь на ЦРУ?
-- Я работаю в Акционерном обществе «Русь». -- Сказал Акатов. Потом подумал и добавил. -- Мы с вами, Алексей Иосифович, работаем. Или будем работать.
А это. -- Он кивнул на второго, тоже высокого, здоровенного, с приятным открытым лицом. Одна рука на легкой повязке.
-- Это Дима, мой большой друг. Познакомьтесь, пожалуйста.
Дима улыбнулся.
-- Можно, я пройду к компьютеру. Люди там беспокоятся. У вас же все в порядке, правда?
Он сел на стол. Уверенно защелкал по клавишам.
Потом вынул из гнезда радужно поблескивающий диск и аккуратно положил в коробку, которую сунул себе в карман.
Выключил компьютер.




Когда Алексей привез Машу с Дмитрием к ней домой, довел их до двери и попрощался, а потом, дождавшись, пока она запрет дверь, пошел домой, было уже четыре часа.
Акатов сначала предлагал прислать еще боевиков, но Дмитрий это счел излишним.
-- Дверь прочная. -- Он кивнул на Машу. -- Стальная, два засова. Очень быстро не вломятся. А стреляю я, слава Богу. Даже с левой.
-- И долго вы собираетесь у меня жить? -- Спросила Маша.
Дмитрий пожал плечами.
-- Начальство решит.
Машина долго не подвертывалась, и Алексей шагал неторопливо по темным безлюдным улицам.
Был тот неопределенный час между ночью и утром, когда спать уже не хочется, но не хочется и делать что-либо. Мысли быстро сменяют одна другую и кажется, что вот-вот поймешь что-то такое, чего не понимал раньше.
В голове прокручивались события дня.
Добравшись домой, он прошел тихонько в ванную и остановился перед зеркалом... Человек, который смотрел на него из зеркала, был тот же самый, которого он видел каждый день во время бритья.
Алексей долго смотрел себе в глаза.
Пошел спать.

Москва Май 1995 года.

Яворский Алексей Иосифович, одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения, член КПСС (до тысяча девятьсот девяносто первого года».
В органах МВД с одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года. Воинское звание -- майор. Последнее место службы -- второй отдел Московского уголовного розыска. Уволен из органов МВД, по служебному несоответствию, в мае одна тысяча девятьсот девяносто пятого года.
Алексея разбудил телефон. Был понедельник, рабочий день, но с тех пор, как началась волынка с его увольнением из органов, Алексей вставал поздно и к этому быстро привык.
Будильник возле кровати показывал девять. Из соседней комнаты доносился мышиный писк компьютера. Дочка уже встала. С тех пор, как ей купили компьютер, она просиживала у монитора все свободное и несвободное время. Ни он, ни жена просто не знали, что делать.
Телефон зазвонил вновь, и Алексей взял трубку.
-- Я ваш секретарь, зовут меня Лилия Олеговна, -- голос в трубке был молодой и приятный. -- Я жду вас через тридцать минут у театрального музея. BMW темно-синий, номер заканчивается на две семерки. Вы еще не завтракали?
-- Нет, как-то...
-- И не надо, очень хорошо, я вас повезу в одно место. Ну, я вас жду. Бай.
Она повесила трубку.
Десять минут на душ и бритье, десять минут на одевание и галстук, на еду времени все равно не оставалось. Он вышел в другую комнату и несколько секунд созерцал худую спину с выпирающими лопатками. Красивая рука с тонкими музыкальными пальцами (в жену) быстро двигала по столу «мышку». Он поцеловал дочку в затылок.
-- Доброе утро.
-- Доброе утро, папочка!-- Она не обернулась, «мышь» продолжала свое движение.
-- Ты завтракала?
-- Нет.
Дочка была честным ребенком.
-- Сейчас я сделаю бутерброд и чай, а ты все это съешь. Иначе я выключу компьютер и заберу с собой соединительные шнуры. Я выхожу через двадцать минут.
-- Шантажист!
-- Да или нет?
-- Я подчиняюсь грубой силе!
За рулем БМВ сидела экзотически красивая молодая женщина.
У нее была матовая нежная кожа, тонкие черты лица, черные блестящие волосы и глаза под длинными черными ресницами.
Такими в фильмах-сказках изображают восточных принцесс...
Это и была принцесса, единственная любимая дочь господина Сазонова.
-- Неужели мне полагается по рангу такая секретарша? -- спросил Алексей, усаживаясь рядом с ней.
-- Пристегнитесь. Мы поедем через центр.
Компания держит меня на работе не в связи с сексуальной привлекательностью, а за подготовленность и компетентность.
Я закончила МГУ, свободно владею тремя языками, кроме русского. Закончила в США пятимесячные курсы бизнеса.
Вас я буду опекать первое время, пока вы не освоитесь. Потом видно будет...
-- Я знаю.
-- Что вы знаете?
-- Про МГУ и курсы.
-- Тем лучше!
Машину она водила лихо, несмотря на густой поток автомобилей на улицах, чьи водители более или менее пренебрегали правилами движения, уже минут через пять они стояли у входа в ничем не примечательный трехэтажный дом, выкрашенный зеленым и белым.
Дверь почти сразу открылась, и за ней оказался роскошный холл с мраморным бассейном, в котором плавали золотые рыбки.
Молодой здоровенный охранник отсалютовал им, потом закрыл и тщательно запер дверь. В ту же секунду появился официант в белом смокинге с подносом, на котором стояли высокие запотевшие стаканы.
-- Апельсиновый сок, -- сказала девушка и протянула ему бокал одной рукой и маленький пакет другой.
-- Пейте! Мы находимся в закрытом оздоровительном клубе, потом вам тоже надо будет сюда вступить. Это плавки. Надеюсь, размер вам подойдет. Идите в ту дверь, переоденьтесь, примите душ и вызовите массажистку, там есть кнопка.
Очень хорошая специалистка. Как руководящему сотруднику компании, она готова будет оказать вам всевозможные услуги... Но вы лучше воздержитесь. На первый раз.
Ну, вперед.
Она подтолкнула Алексея к двери.
Массажистка, стройная девушка в белом халате, надетом на голое тело, была действительно специалистка высокого класса. Она так прижималась к размякшему от массажа Алексею своей упругой грудью, что он лишь с большим трудом удержался в рамках приличия. Потом была сауна, бассейн, и Алексей, ошеломленный и расслабленный, оказался в маленькой прохладной комнате у стола, заставленного снедью, на котором уютно шипел самовар.
Лилия Олеговна тоже была здесь, одетая в три крошечных кусочка ткани.
-- Ну, как массажистка?
-- Высший класс, с огромным трудом я выполнил ваш приказ и воздержался от дополнительных услуг!
-- Не приказ! Совет! Завтракайте! Нам скоро ехать.
Президент приказал вам быть на совещании в одиннадцать. -- Она подала ему чай и огромный бутерброд с экзотической рыбой, зеленью, майонезом и еще чем-то аппетитным, но непонятным.
Пододвинула красивый кожаный дипломат, на узенькой серебряной пластинке были выгравированы его инициалы.
-- Тут ваш контракт, визитки, кое-какие мелочи, после совещания я покажу вам ваш кабинет, я все подготовила. Да вы ешьте!
-- А вы?
-- Я на диете.




Совещание в большом кабинете господина Сазонова удивительно напоминало те, которые проводил начальник угрозыска в большом южном городе, любимый учитель Алексея.
Люди, сидевшие вокруг антикварного, в стиле французского регентства, стола, вставали по очереди, коротко и четко докладывали факты. Иногда эти факты принимались к сведению. Иногда следовало короткое обсуждение, итог которого подводил Сазонов со словами: «сделаем так».
Исполнители делали отметки у себя в бумагах. Речь, правда, шла не о неопознанных трупах и «кидалах», а об акциях, ссудах и долях участия, но, как подумал Алексей, когда в этом разберешься, то, может быть еще, грабежи и рэкет покажутся детскими шалостями.
От раздумий его оторвал Сазонов.
-- Вы, Алексей Иосифович, останьтесь, пожалуйста, мне надо с вами еще кое-что обсудить.
Алексей еле удержался, чтобы не встать по стойке смирно. Дождавшись, пока все вышли, Сазонов заговорил.
-- Хотел я подождать пару недель, чтобы вы освоились немного, но дела... Не думал я, честно говоря, что вы так сразу согласитесь. Недооценивал я вас, вы человек решительный.
И я уверен, мы с вами будем хорошо работать...
Есть у меня серьезный замысел. Работа именно для вас, никто больше не справится. Но это дело будущего. Пока что...
Вы знаете, Алексей Иосифович, я в Москве самый главный.
-- Капо ди тути капи.
Сазонов удовлетворенно улыбнулся.
-- Да. В Италии так говорят.
Руководитель провинции х`oноре ди сочиенте (общество чести, т.е. сицилийская мафия).
Но я тоже не бог и не царь. Есть люди, равные мне. В других частях света.
Это я к тому говорю, чтобы у вас даже мысль такая не возникала: «Сазонов работает на ЦРУ».
Сазонов остановил на нем тяжелый взгляд.
-- Сазонов ни на кого не работает. Только на себя. Сейчас мне выгодно сотрудничать с ЦРУ. Они мне оказывают услуги. Я им. Понимаете?
-- Да.
-- Верите?
Алексей задумался.
-- Да.
Сазонов улыбнулся.
-- Это хорошо, что вы подумали, прежде чем ответить.
Теперь ситуация.
Он взял кочергу и пошевелил в камине.
-- Американцы считают, что кто-то у нас тут сделал атомную бомбу... Плутоний купили краденый... Они хотят этого... «кого-то» найти и бомбу отобрать. И я того же хочу... А вы?
-- Конечно...
-- Теперь дальше. Был такой человек Сергей Иванов. Работал на ЦРУ, бомбу искал. Что-то нашел, видимо, поехал из Москвы на Украину. Причем, вопреки всем правилам, о поездке своей в известность никого не поставил.
Его похитили, потом убили. И даже искать стали с опозданием.
-- Я...
Сазонов остановил его жестом руки.
-- Я знаю, что труп вы нашли.
Ладно. Второй человек, Дима, поехал его искать. Его тоже чуть не убили...
Еще одного парня, с ним работал...
Сазонов помолчал. Снова пошевелил кочергой.
-- Так вот... Второго убили. Отправлял их... Вообще обеспечивал их работу, тут у нас, один человек... Доверенный сотрудник Азизова покойного, Александр Ситницкий.
Алексей даже с кресла привстал.
-- Вот оно что!
-- Вот то-то и оно. -- Сказал Сазонов. -- На Азизова ЦРУ вышло потому, что старались плутоний краденый в Иран не пропустить.
Вообще они иранцев очень не любят...
Ну, вы, наверное, газеты читаете.
-- Читаю. -- Согласился Алексей.
-- Идем дальше. Дмитрия убить не удалось. В ту же ночь убили Ситницкого, и, кстати, Сергея. Похитили его давно, а убили в ту же ночь.
Видимо, занервничали... И тогда же сбежал Веселов, друг Ситницкого и компаньон по бизнесу.
Как вам картинка?
-- Еще добавлю. -- Алексей с трудом подавил в себе желание встать.
-- Доверенную секретаршу обеих, Виту, убили в ту же ночь.
-- Вот именно. И Азизова, кстати, в ту же ночь!
-- Действительно, как я упустил?
Дверь открылась и появилась Вера Андреевна с подносом, на котором стояли два стакана с чаем в серебряных подстаканниках.
-- Спасибо. -- Сказал Сазонов. -- Берите, Алексей Иосифович.
Он отхлебнул из стакана.
-- Теперь американцы. Они решили, что дело ясное, и стали разыскивать этого, Веселова. По всему миру искали. Сазонов поднял на Алексея глаза и усмехнулся. -- Но не нашли! Пейте чай.
-- Возможно, его уже давно закопали? -- Сказал Алексей.
-- Возможно, но сомнительно. Во всяком случае, если вы его поищете, вреда не будет.
-- Я думаю, начать надо с коммерческих связей и...
Сазонов остановил его взглядом.
-- Это ваша работа. Вы специалист. Что нужно будет -- спросите у Лили. И вообще, если что непонятно, советуйтесь с ней, она мой доверенный сотрудник.
На совещания, пожалуйста, приходите по понедельникам и пятницам, хочу, чтоб были в курсе дела. А остальное -- делайте, что считаете нужным. Я на вас надеюсь.
Он встал, давая понять, что беседа закончена.
Алексей вышел в приемную, большую и светлую комнату, в которой сидела за столом Вера Андреевна, и обнаружил Лилию Олеговну, о чем-то беседующую с Ирой, той самой рыжей красавицей, похожей на змею, телохранительницей.
Лилия Олеговна продемонстрировала ему «его кабинет», обставленный роскошной конторской мебелью с баром, холодильником, компьютером (компьютеров было даже два, второй на столе у секретаря), кондиционером и живыми цветами в антикварных вазах.
Потом посмотрела на часы.
-- Осваивайтесь пока. В три часа мы обедаем у Энди.
Оставшись один в кабинете, он нашел в ящике стола красивую папку-«скоросшиватель», обтянутую черной кожей, и листы бумаги.
На первом написал : Дело по розыску Веселова Юрия Викторовича, 1964 года рождения, уроженца и жителя города Москвы, подозреваемого в...
Тут он остановился и задумался.
В чем ЦРУ подозревает Машиного мужа?
Встал, закурил и подошел к окну.
Важно ли это?
Пожалуй, да.
Если я его найду, его убьют, скорее всего.
За что?
Есть группа людей, организация, которая купила краденый плутоний и сделала из него бомбу.
Звучит, как фраза из фантастического романа. Но допустим.
Есть другая организация, которая хочет этому помешать. Веселов сотрудничал с ней, правда, на вторых ролях. Потом... Потом изменил своим хозяевам?
Или нет?




В полшестого он встретился с Ложкиным.
Сидели на кухне у Алексея, пили пиво, закусывали копченой рыбкой.
-- Дело заглохло. -- Сообщил Ложкин. -- Забрали в ФСБ. И тихо, как в могиле. Озолс вывернулся, как всегда.
Да и вообще. Теперь у нас нераскрытых убийств... Ну, ты и сам знаешь.
А тебе оно зачем?
-- Я теперь работаю на Сазонова, -- напомнил Алексей. -- Он хочет про Азизова раскопать.
Врать Ложкину ему было неприятно, раньше, когда они работали вместе, такого не случалось. Ничего не поделаешь.
-- Так ты говоришь, ты сегодня на работу вышел, и он тебя сразу запряг? -- Ложкин налил себе еще пива. -- Капиталист!
«Зато и зарплата не такая!» -- Хотел сказать Алексей, но удержался.
Сегодня днем перед обедом Лилия Олеговна, зайдя в кабинет, напомнила.
-- Контракт у вас в портфеле! Вы прочтите и подпишите, пожалуйста...
Алексей прочел.
Читать было трудно, бумага изобиловала словами «буде», «в случае», «вышеупомянутый», и ссылками типа: «при наступлении последствий, оговоренных в п.п. 6.5.3 и далее, сумма компенсации может быть увеличена в соответствии с п.п. 5.4.1 и 5.4.2, но только в случае, если иное не предусмотрено п.п.7.7.4...»
Минут десять он продирался сквозь заросли пунктов и подпунктов, потом дошел до слов: «ежемесячная заработная плата устанавливается в размере...» Прочел, в каком размере она устанавливается... Пару минут посидел ошеломленный и подписал, так и не добравшись до страховки, пенсионного фонда и выплат на лечение.
На прежнем месте работы за такую зарплату пришлось бы вкалывать года три.
-- Зато теперь я тебе могу заплатить! -- Сообщил Алексей.
-- В каком же смысле?
-- В прямом. Имею фонд на непредвиденные расходы.
Ложкин отставил пиво.
-- Ты думаешь, я у тебя возьму?
-- Я думаю, что у меня ты можешь взять! -- Сказал Алексей. Слова «у меня» он произнес с нажимом.
Ложкин задумался.
-- Не знаю, что тебе сказать, Алеша.
-- А я так знаю, что тебе сказать! -- Алексей тоже поставил стакан на стол. -- Я знаю, сколько ты получаешь! И сколько жена. И как вы живете!
-- Так все живут, кто взяток не берет!
-- Но я же тебе не взятку предлагаю, я тебе плачу за работу!
-- Ты, допустим... -- Ложкин снова взял стакан со стола и выпил его залпом, как воду.
-- А дальше меня ничего не пойдет... -- Пообещал Алексей.




Алла Семеновна взяла деньги сразу.
-- Для тебя, Алеша, я все узнаю быстро и в лучшем виде.
Сказала и упорхнула.
Теперь предстояло ждать.




В четверг утром у себя в кабинете он подвел итог.
Результатов не было.
В ФСБ следствие застопорилось.
-- Видимо, кто-то на них ПОВЛИЯЛ. -- Пояснила Алла Семеновна. -- Но, вообще-то, ничего из ряда вон выходящего.
Ну, был этот Иванов в плену, ну, связался с гангстерами...
Или тебе известно что-то еще?
И посмотрела на него наивными голубыми глазами.
Чутье у Аллы Семеновны было, что да, то да.
Алексей очень натурально удивился.
-- Мне этот Иванов вовсе по фонарю. Я ищу Веселова.
-- Зачем?
-- Сазонов со мной не особенно откровенничает, но, видимо, он Сазонову насолил чем-то.
Ложкин, которому он дал телефон и адрес той самой женщины-детектива, Зыряновой Ольги, был не в настроении.
-- За всю свою жизнь, -- жаловался он, -- не видел столько шлюх.
По-моему, он с половиной Москвы переспал.
Но толку нет, никто ничего не знает, исчез и все.
Потом, подумав, поправился.
-- Никто из тех, с кем мне удалось побеседовать, ничего не знает.
Потом еще подумал и добавил.
-- Ты мне скажи, если дальше копать, я отпуск возьму на службе. Платишь ты, Леша, грех жаловаться, но совмещать со службой... я этого уже не могу...
-- Ничего. -- Ответил Алексей. -- Можешь так уж сильно не торопиться.
Сам он «копал» деловые связи.
Через Лилию Олеговну разыскал одного из приближенных Азизова, который был в курсе коммерческих дел фирмы ВИС.
Человек этот скрывался под крылом у Сазонова, пережидал междоусобицу с многочисленной стрельбой, которая началась среди азербайджанцев.
Знал он много, и скрывать от Алексея ничего не мог.
Но толку не было.
Куда мог скрыться Юрий, да еще так надежно, оставалось совершенно непонятным.




Это продолжалось две недели.
Алексей приходил на работу ровно в девять и, как подобает примерному служащему, сидел у себя в маленьком, роскошно обставленном кабинете в здании АО «Рог изобилия». Сидел за удобным столом, словно сошедшим с рекламы современной мебели для офисов. Просматривал документы. Иногда, предварительно договорившись, встречался с людьми.
Чувство полного жизненного краха, владевшее им, поутихло, когда он опять начал заниматься привычной работой, точнее говоря, стало, наконец, привычным и почти уже не беспокоило .
Да, он, всю жизнь ловивший преступников, теперь работал на них. Что из того? Вся жизнь встала на уши.
Партократы стали демократами.
Князи -- грязью, грязь -- князьями, честные люди..., собственно, честных людей и раньше немного было.
Ко всему этому следовало привыкнуть.
Так человек, которому во внезапной катастрофе оторвало руку, постепенно привыкает обходиться протезом.
Но забыть о потере он, конечно, не может.
Никакого нового задания он пока не получил, да и о старом Сазонов, которого он видел только два раза в неделю на общих совещаниях руководства, ничего не спрашивал.
Обедал он теперь ежедневно, вместе с Лилией Олеговной, в маленьком уютном ресторане недалеко от Старой площади.
Регулярные обеды, в одно и то же время, это тоже было приятным новшеством.
В середине дня Лилия Олеговна заходила за ним и они вдвоем ехали, или, при хорошей погоде, шли пешком, к маленькому переулку и невзрачной двери с надписью «Энди клаб».
Пускали к «Энди» далеко не всех.
Кроме швейцара и гардеробщика -- мрачного мускулистого бородача лет пятидесяти, в холле сидел постоянно маленький веснушчатый человечек с цепким взглядом.
В сомнительных случаях решение принимал он. Слегка наклонял голову или покачивал ею отрицательно.
Швейцар был отменно вежлив: «Простите, господа, к моему величайшему сожалению, это частный клуб. Еще раз прошу меня простить». Если непрошеные гости мешкали, веснушчатый выразительно засовывал руку в оттопыренный карман.
Была и еще охрана, Алексей убедился в этом в первый же день, когда в поисках туалета вперся в небольшую комнату с телеэкранами и громилами.
Его вежливо вывели.
У «Энди» должно было быть спокойно.
И было спокойно.
На столиках, редко расставленных по уютному залу, горели свечи в маленьких разноцветных абажурчиках.
За столиками неторопливо ели и беседовали люди, одетые очень и не очень элегантно.
Деловые люди.
Тусовку сюда не пускали.
Ежедневно в этом зале заключали сделки на многие миллионы долларов, фунтов, марок.
Продавали за границу никель и уголь, алмазы и медь, сталь и лес.
Покупали автомобили, продовольствие, одежду.
Официант подходил бесшумно, кланялся с достоинством и говорил утвердительно и фамильярно: «бекасики на вертеле» или «вырезка в кисло-сладком соусе», «седло барашка, маленького...», «рислинг Абрау Дюрсо, из тех еще времен, до Горбачева, чтоб ему пусто было».
Названия большинства блюд были Алексею вовсе неизвестны, впрочем, кулинарией он никогда не увлекался.
Как ни странно, ему очень понравился бифштекс по-татарски -- смесь различных специй и зелени с совершенно сырым фаршем из мяса молодого барашка.
Лилия Олеговна, несмотря на ее хрупкость, ела довольно много, хотя и повторяла все время, что сидит на диете.
Ловко пользуясь многочисленными вилками и ножами, подавали здесь на серебре, она поддерживала разговор и заодно осторожно обучала Алексея светским манерам.
Так же осторожно и ненавязчиво она расспрашивала Алексея о жизни. Казалось, ее интересует все, любые подробности, рассказы о детстве, учебе, жене, все решительно она выслушивала внимательно и с пониманием.
Размышляя наедине с собой, Алексей пришел к выводу, что никогда раньше он так сильно не интересовал кого-либо.
Наверное, в этом была какая-то игра, должна была быть, но Алексей не мог сопротивляться.
Эти разговоры были ему нужны.
Несомненно, он чувствовал себя больным, растерянным, сломленным.
И Лилия Олеговна, понимая это, старалась ему помочь.
Зачем? Не все ли равно?
Платила за обеды тоже она.
Официант приносил на подносе тонкий листок счета и авторучку с золотым пером, женщина расписывалась, не читая, и счет уносили.
Однажды Алексей сумел незаметно, так ему показалось, прочитать сумму.
Не слабо!
Пожалуй ему, даже с нынешней зарплатой, «Энди» был совершенно не по карману.
Лилия Олеговна этот маневр заметила.
Уже в машине (в тот день шел как раз дождь) она сказала.
-- Вы не стесняйтесь, Алексей Иосифович. Я вас приглашаю, потому и плачу.
Потом подумала и добавила.
-- А зачем?
-- Что зачем?
-- Это вы бы должны были спросить, зачем я вас приглашаю.
Алексей смотрел на нее с интересом. Ждал продолжения.
-- Тогда бы я вам ответила, знаете что?
-- Не знаю, а очень хотел бы.
-- Я бы ответила, будьте мне другом, Алексей Иосифович!
-- Я...
-- Или вы думаете, что дружба между женщиной и мужчиной вообще невозможна?
-- Я думаю, -- вырвалось у Алексея, -- что дружба между одной из самых богатых женщин в Европе...
-- Напрасно вы так думаете. -- Прервала его Лилия Олеговна. -- Богатым друзья нужны так же, как бедным, может быть, даже больше... Друзья...
Повторила она.
Потом сменила тему.
-- Из ваших рассказов я поняла, что расследование зашло в тупик.
Был четверг, и Алексею как раз осталось доработать у Сазонова один день до двух полных недель.
-- Увы. -- Сказал он.
-- Придется вам попробовать поговорить с госпожой Курлянд.
Алексей повернулся к ней. Может быть, чуть-чуть слишком резко.
-- Я понимаю, что вы бы не хотели с ней об этом говорить, и... если бы речь шла о чем-то другом, менее важном...
Она остановила машину перед дверьми АО «Русь».
-- У нас есть возможность привлечь неплохих экспертов.
Я заказала два независимых доклада.
Я всегда так делаю в серьезных случаях.
Из двери появился один из Жениных мальчиков с раскрытым зонтом.
Лиля молчала. Молчание затягивалось.
-- Доклады у вас на столе. Решайте сами.




Алексей прочел оба доклада внимательно.
Дважды.
В чем-то их авторы расходились, в чем-то были согласны, но выводы они сделали совершенно одинаковые.
Перевезти бомбу через границы СНГ (если она, конечно, изготовлена в СНГ) трудно или рискованно.
Более вероятно использование на месте.
Наиболее подходящим использованием для самодельной атомной бомбы является шантаж, а наилучшей целью для шантажа -- крупный город.
Чем крупнее, тем лучше.
Какой город в России САМЫЙ КРУПНЫЙ, эксперты написать не посчитали нужным.
Это знает каждый.
Он вышел из кабинета.
Кабинет был маленький, зато приемная перед ним приличных размеров.
Подразумевалось, видимо, что многочисленные посетители будут томиться в прихожей, в обществе секретарши, и постепенно, по одному, допускаться пред светлые очи.
На двери прихожей никакой надписи не было. Действовал все тот же общий принцип Сазоновской организации: «Кому надо -- тот знает, а остальных мы тут не ждем».
На двери кабинета надпись была:
ИО Начальника отдела исследований.
В самый первый день Алексей спросил Лилию Олеговну.
-- Почему ИО?
-- Со временем вас переведут в начальники отдела и соответственно повысят зарплату. Но для этого вы должны сделать для фирмы что-то полезное. Правда?
Посетителей в приемной, конечно, не было.
Сидела за компьютером Лилия Олеговна, просматривала какие-то документы, делала пометки, печатала на почти бесшумном лазерном принтере.
Пахло тут озоном от принтера, розами и слегка (скорее, не запах, а намек) духами Лилии Олеговны.
Она сразу же повернулась.
-- Прочли?
-- Да, прочел. Скажите, Лилия Олеговна, а наша фирма, насколько мы заинтересованы в том, чтобы с Москвой было все в порядке?
-- О, это очень хороший вопрос!
Лилия Олеговна встала и прошлась по комнате.
-- Сейчас нам принадлежат целые кварталы в центре.
Разумеется, все это куплено на подставных лиц... более или менее, но в целом, если все сложить, это уже сейчас миллиарды долларов.
Со следующего года...
Лицо ее приобрело вдруг жесткое выражение, глаза сузились.
-- Ну, вы, наверное, и сами понимаете, президентские выборы и, вообще, все должно определиться, законодательная база, например. Мы готовим широкую строительную программу, гостиницы, банк, торговый и деловой центр размером в целый квартал.
Ищем инвесторов, партнеров в стране и за рубежом, прибираем к рукам строительные организации...
Все это выгодно, очень выгодно...
Она вдруг улыбнулась мечтательно.
-- И вообще, как-то приятно.
Приятно построить что-то красивое для родного города.
Правда?
Лицо ее снова стало суровым.
Мы очень, очень хотим, чтобы с Москвой все было в порядке. Очень!




На следующий вечер он пришел к Маше.
Было уже довольно поздно, дни и вечера Маша проводила в фирме. Старалась сохранить бизнес.
Дмитрий первое время тоже там сидел. Потом нанял и вышколил охрану, и стал на целые дни пропадать. Ночевал он попрежнему у Маши.
Он и впустил Алексея. Высокий, подтянутый, все еще загорелый, в тренировочном костюме и домашних тапочках, Дмитрий широко улыбался и гостеприимно распахнул дверь, как отец семейства старому другу семьи.
Алексей почувствовал во рту неприятный привкус.
В прихожей появился Олежка, радостно бросился на шею.
Алексей пару раз подкинул его высоко к потолку, опустил на пол и достал из кармана маленькую пластмассовую копию «Испано-Сюизы» 1940 года выпуска.
Олежка собирал такие копии.
Мальчик радостно взвыл.
Тут, по крайней мере, все было в порядке.
Иногда Алексей думал со стыдом, что на налаживание отношений с Олегом тратит намного больше усилий, чем на собственную дочь.
Потом из кухни появилась Маша, увидела его... огромные синие глаза радостно сверкнули и Алексей почувствовал, как ком, образовавшийся было у него в горле, растаял.
-- Как хорошо, что вы пришли! -- сказала Маша. -- Хотите ужинать?
Ужинали в гостиной, той самой большой комнате с телевизором, который работал тут постоянно, а звук всегда был выключен... Странный метод использования!
За ужином много смеялись.
Дмитрий рассказывал анекдоты про техасцев, в лицах изображая огромного крутого техасца, разговаривающего с собственной лошадью, или подвыпившего техасца-джентльмена, встречающего в баре собственную корову.
-- Да, мэм, вы правы, мэм, я не могу, конечно, ограничивать ваши демократические права, мэм....
Пили чай.
Маша говорила о муже, как будто обращаясь к самой себе.
-- Юра неплохой человек, не злой, не подлый. Слабый? Да, очень слабый. Мог и предать, от страха... Но нарочно? Убить Сашу? Нет, никогда не поверю!
А вы что думаете, Дима?
-- Что я могу думать, я его ни разу в жизни не встречал!
Алексей встал и выключил телевизор.
-- На нервы действует, -- пояснил он.
Прошелся по комнате.
-- По-моему, дело было так. Его схватили, запугали... поставили перед выбором -- смерть или предательство. Он предал. Но понимал, что ЦРУ его будет искать. То есть, это все равно смерть... Хотел оправдаться перед ЦРУ. О линии связи через компьютер он знал. Знал и о том, что необходим ваш голос...
-- Конечно, знал! -- Перебил его Дмитрий. -- Как же иначе. А голос Марии Абрамовны, это было для страховки. Чтобы он мог воспользоваться линией без Сашиного разрешения, только в крайнем случае...
-- Ну, вот. -- Алексей снова сел. -- Тем, похитителям, он наплел, что есть сейф, а шифр у вас, а ключа нет вообще...
Они отправили его с Голубом.
С Голубом он рассчитывал договориться, или справиться... Не знаю, да это и неважно.
И связаться с ЦРУ, сообщить о том, что произошло, просить помощи.
Оправдаться! Понимаете?
-- Понимаем. -- Дмитрий пошарил по карманам. -- Вы не возражаете, Мария Абрамовна, если я буду курить?
Маша махнула рукой.
-- Спасибо. -- Он достал сигареты, пачка оказалась пустой. Маша сходила к секретеру, принесла свои французские. -- Еще раз спасибо.-- Дмитрий закурил.
-- Так вот. Мы понимаем. И даже если нет, то какое это все имеет значение? Нам ведь не надо его судить.
Нам надо его найти и узнать две вещи, кто его похитил и что узнал Серега Иванов, перед тем, как его убили. И все. Точнее, даже наоборот.
Что узнал Серега. Это главное.
Ну, и, кто похитил, тоже не помешает. Понимаете?
Маша переводила взгляд с одного на другого.
-- Это так важно, что сказал Серега?
-- Я вам передать не могу, как это важно! Вот Алексей Иосифович, наверное, знает, о чем речь идет, он подтвердит.
-- Вы только не думайте, что мы вам не доверяем. -- Сказал Алексей. -- Просто есть вещи, которых лучше не знать, безопаснее!
-- Хорошо.
Маша достала сигарету из пачки. Размяла. Положила на стол. Снова взяла. Снова положила.
-- Когда вы его найдете, что вы с ним сделаете? Убьете?
-- Зачем? -- Алексей пожал плечами. -- Пусть только расскажет все...
Маша повернулась к Дмитрию.
Дмитрий широко улыбнулся.
-- Вы же меня уже немножко знаете. Похож я на убийцу?
Маша вздохнула, закурила.
Какое-то время все молчали.
-- Вы извините, -- сказал вдруг Дмитрий, -- я вас оставлю на пару минут, надо позвонить.
Когда он вышел, Маша повернулась к Алексею.
-- Вы можете мне объяснить, зачем его ищут? Отомстить?
Алексей задумался.
-- Если бы это было так, я бы в этом участия не принял.
-- Тогда что?
Дверь открылась, заглянул Дмитрий.
-- Извините, друзья мои, но я должен уйти, часа на два. Алексей Иосифович, вы можете тут побыть, меня дождаться? Мне будет спокойнее.
-- С удовольствием, -- ответил Алексей, -- только у меня нет оружия.
-- Мы купили для Марии Абрамовны автоматический дробовик двенадцатого калибра. Патроны с картечью.
-- Тогда все в порядке.
Когда он ушел, Маша тщательно заперла дверь.
Они вернулись в комнату и сели друг против друга за стол.
Помолчали.
Маша позвякивала ложечкой в чашке. Потом подняла на него глаза и попросила.
-- Расскажите мне о себе!
-- Мало интересного, -- Алексей отвел глаза. -- Всю жизнь ловил бандитов и убийц, потом пошел к ним на службу.
-- Но вы же не могли поступить иначе?
-- Не мог, наверное...
Они еще помолчали.
-- Зачем его ищут?
-- Но...
Маша смотрела на него молча.
-- Лучше бы вам не спрашивать...
И все ей рассказал.




Во вторник перед обедом Маша позвонила ему.
-- Можете ко мне приехать?
-- Конечно. Но, может быть, мы пообедаем где-нибудь?
Она помедлила с ответом.
-- Пообедаем у меня дома.
Я знаю, что вы теперь разбогатели, но мне старайтесь этого не демонстрировать.
Это единственное, что мне в вас не нравится.
Алексей почувствовал, как краснеет, и порадовался, что разговор происходит по телефону.
Подъезжая к ее дому, он в очередной раз сам себе удивился.
После всего, что было между ними сказано, прямо словами, не говоря уже о взглядах и улыбках, они все еще обращались друг к другу на вы, а уж о каких-либо действиях речь вообще не шла!
Конечно, Алексей был не мастер соблазнять женщин.
Вообще, если честно сказать, то с женщинами он был робок, и даже ни разу не изменил жене.
Но тут было что-то другое.
Какой-то внутренний голос ему говорил, что торопиться не следует, ни в коем случае не следует...
Обед был очень вкусный.
После еды, когда Машина мама увела Олега, Маша заговорила.
И начала прямо с сути.
-- Пообещайте мне, что постараетесь спасти ему жизнь.
-- Конечно, я постараюсь.
-- Обещаете?
-- Сделаю все, что смогу!
-- Он в Киеве!
-- Откуда вы...
-- Я догадалась, по банкам...
-- Банкам?
Маша оглянулась на дверь.
-- Помните, когда вы, тогда еще, в старом офисе, велели Юре выложить все из карманов?
-- Да!
-- Там, в кармане, у него была чековая книжка... У него, у нас еще есть кредитные карточки, вообще-то, но в карманах их не оказалось.
Я потом решила, что их отобрали похитители и позвонила в фирму о потере... понимаете?
-- Теперь он с них снять денег не может? Я правильно понял? -- Спросил Алексей.
-- Абсолютно.
Теперь он снимает деньги с банковского счета, чеками. Из Киевского филиала. Понимаете?
Алексей кивнул головой.
-- Он, наверное, даже не знает, что я каждый день проверяю состояние всех счетов по модему.
Она немного помолчала.
-- А, может, знает, но считает, что я его не предам... Но...
Понимаете, то, что вы мне сказали о бомбе, это очень страшно... И вполне реально. Я советовалась с одним человеком...
Алексей хотел что-то сказать, но она остановила жестом.
-- Я не сказала ничего лишнего. Это моя институтская подруга, она работает в каком-то специальном журнале по ядерной безопасности.
Говорит, что у нас в России можно украсть, что угодно.
Плутоний, отравляющее вещество -- и отравить весь водопровод в стране...
Она взяла его руки в свои.
-- Все-таки, если его убьют из-за меня, я...
-- Клянусь вам!
Он попытался привлечь Машу к себе, но она задрожала и отстранилась.
-- Потом.... Ладно? Не обижайтесь, Алеша. Хорошо? Только не обижайтесь!




На Украину они поехали автомобилем. В обход погранпостов. Поездом Дмитрий ехать категорически не хотел, вообще ехать явно не хотел, был не в духе. Но не хотел и объяснить, почему.
Алексей не особенно и спрашивал.
Встреча с Юрием произвела на него тяжелое впечатление.
Нашли его киевляне, деловые партнеры Сазонова (в каких делах, Сазонов не сказал, а Алексей не стал спрашивать).
-- Езжайте. -- Сказал Сазонов, -- Поговорите... Вас там встретят, все покажут.
И Алексей поехал.
Готовясь к поездке, он предусматривал разные варианты, даже захватил с собой двух акатовских подчиненных. (На этом настояла Лилия Олеговна.)
Но все прошло гладко, пожалуй что слишком гладко.
«Красавчик» был перепуган до смерти.
Казалось, он вот-вот упадет на колени.
Или вообще потеряет сознание.
Даже твердо осознав, что убивать его никто не собирается, он не смог овладеть собой.
Разве что, самую малость.
Ровно настолько, чтобы сидеть на стуле, заискивающе ловить взгляд Алексея и поспешно отвечать на вопросы.
Расследуя убийства, Алексей повидал всякое, но такого уже давно не видел.
Рассказал он все. В этом Алексей не сомневался.
В день отъезда Иванова Александр Ситницкий был у бабушки, в Клину.
Бабушка у него приближалась к девяностолетию, тяжело болела и он ее навещал раза два в месяц.
Мать вообще постоянно там жила.
Александр уехал рано утром, а после обеда, часа в три, пришел Иванов и сказал, что едет на Украину шестичасовым поездом, вернется послезавтра.
Уехал он на вокзал прямо из офиса около четырех. Юрий посидел еще час или полтора и тоже отправился домой.
К этому времени в городе уже стемнело.
Почти стемнело.
Когда он садился в машину, к нему подсели еще два человека.
Проделано это было так ловко и легко, что он не успел еще даже отреагировать, как оказался зажат на переднем сидении, причем тот, кто сел рядом с ним... «Очень молодой, беленький такой... Да вы его видели, это он тогда из машины стрелял. Помните, когда медвежатника, Сеню убили?»
Так вот, этот молодой держал пистолет, причем дуло упиралось Юрию прямо в грудь возле сердца.
Ему приказали ехать к Вите на квартиру.
Вита была уже там, она ушла с работы раньше.
Да, раньше, часа на три.
Вообще-то, точно Юрий не знал.
Вита работала вполне самостоятельно, раз в неделю они обсуждали, что надо сделать, составляли план работы... И все.
Иногда только она обращалась к нему или Александру по поводу каких-то срочных дел, или когда требовалось вмешательство Азизова.
С Азизовым имел дело обычно Александр, он, Юрий, видел азербайджанца достаточно редко.
Второй?
Да, второй был старше.
Лет сорока или больше.
Смуглый. Среднего роста... Волосы черные, усы, борода...
Больше о нем Юрий ничего сказать не мог.
Человек этот явно не хотел, чтобы он его рассмотрел.
Одет был в большие черные очки, которых не снимал даже в машине.
И, вообще, держался все время позади Юрия.
Позади и немного сбоку.
Голос? Что, голос?
Голос обычный, тихий, по-русски говорит совершенно чисто.
Вита была уже у себя, в квартире.
Привязанная к стулу с кляпом во рту.
Юрия тоже привязали к стулу.
Потом начали издеваться над Витой.
Нет, не допрашивать. Вопросов ей не задавали.
Просто мучить.
Что они с ней делали!
В этом месте Юрий побледнел еще больше, глаза его забегали...
Насиловали... истязали электротоком...
Он замолк.
Алексей вздохнул и прошелся по комнате. Ему было тошно.
Они были одни в комнате, большой, светлой... Женины подчиненные ждали в соседней.
Квартира была на одиннадцатом этаже в высотном доме на Дарнице, на самом берегу.
Вид из окна был потрясающий.
Зеленые, свежие по-весеннему склоны на той стороне и сияющий на солнце просторный Днепр.
Потом Алексей вспомнил, что вода в Днепре до сих пор радиоактивна.
Сияющая, ни с чем не сравнимая по красоте и величию река, о которой предки его от века слагали песни и легенды, в глубинах своих несла смерть.
Он снова повернулся к Юрию.
-- Потом они вам сказали, что если вы не станете с ними сотрудничать, с вами будет то же самое.
-- И с сыном... -- Голос Юрия сел.
Алексей приоткрыл дверь.
Леня (это был старший боевик), принесите нам чаю.
-- Вы думали, с ними действительно можно сотрудничать? -- Мягко спросил он у Юрия.
Юрий долго молчал, наконец, он поднял голову.
-- Вы думаете, на их месте Азизов поступил бы по-другому?
Теперь замолчал Алексей.
-- Ну, хорошо, -- сказал он после паузы. -- Азизов мафиози, подонок, туда ему и дорога, но Ситницкий был вашим другом. Или нет?
Юрий неожиданно заплакал.
Леня принес чай.
Алексей ждал.
-- Это была роковая случайность... Назавтра Саша не приехал. Позвонил и сказал, что бабушке очень плохо, спросил, нет ли чего срочного?
Я не мог сказать, понимаете, они подслушивали...
-- Хорошо. А дальше?
Дальше все пошло вкривь и вкось.
Иванов не вышел на связь. Саша не приезжал.
-- Вита?
Нет, Виту я больше не видел. Живой...
Они следили за мной открыто... понимаете?.. Потом из Америки прислали Дмитрия... На поиски Иванова.
Он уехал на Украину. Со мной он говорил только по телефону. Спросил, нет ли чего от Сергея?
Я сказал, что нет.
Что я мог ему ответить? Они подслушивали! Если б он в офис зашел!
Потом приехал Саша.
-- Потом, это когда?
-- Первого марта.
-- И вы ему ничего не сказали.
Юрий вскинулся.
-- Это была моя последняя надежда. В конторе я подсунул ему записку. Мы с ним понимали друг друга с полуслова...
Договорились... Мы записками обменивались, и то осторожно... Что я постараюсь их отвлечь, а он добраться до Азизова... Потом его убили... была перестрелка...
-- Даже так?
-- Да...
-- А вы?
-- Я решил, что мне конец. Но они хотели связаться с ЦРУ. Передать им что-то от имени Саши.
-- Через компьютер?
-- Они не знали подробностей. Я тянул время. Сказал, что сейф с цифровым замком и сложным ключом, а там передатчик, а шифр был у Саши... Сказал, что завтра найму медвежатника... А ключ дома...
Но они не хотели пускать меня домой... Не доверяли, естественно.
Держали у Виты на квартире.
Ее убили на моих глазах.
Я связался с Сеней. От имени Азизова. Мы раньше у Азизова встречались. Он не знал еще, что Азизов убит. Это было рано утром, мы встретились, а потом я его от себя уже не отпускал... Дал ему пистолет.
-- У вас был пистолет?
-- Был. Только я не умею им пользоваться... Ну, немного умею... Не так, как надо, чтобы... Ну, вы понимаете...
-- Вы рассчитывали, что Сеня справится с этими людьми?
-- Я рассчитывал убить этого, «беленького», у него имя такое странное «Бека», убить и передать ЦРУ просьбу о помощи. Дождаться их в офисе...
Но он не пошел с нами в офис.
Может, чувствовал что-то не то...
А там уже вы оказались...
Ну, вот...
Вот и все.
-- Еще не все!
-- А что, что еще? -- Испуганно вскинулся Юрий.
-- Когда Иванов уезжал на Украину, он вам передал информацию. Он хотел ее передать в США, но Александра не застал.
Я правильно говорю?
-- Откуда вы знаете?
-- Он был не идиот, и не дилетант... Подготовленный шпион. И, кроме того, вы были уверены, что люди ЦРУ разобьются в лепешку, чтобы вам помочь. Правильно. Не потому, конечно, что они так ценят вашу особу, а потому, что вы, Юра, обладали очень важной информацией. Я прав? Ну!
Юрий кивнул с обреченным видом.
Некоторое время они молчали.
-- Я жду. -- Напомнил Алексей.
Наконец, Юрий выдавил из себя.
-- Я... Я хочу гарантий.
-- Гарантий чего?
-- Безопасности! Возможности скрыться!
Алексей пожал плечами.
-- Безопасность я вам гарантирую. Более того, вас будут охранять. По крайней мере, пока это все не кончится.
-- А потом?
-- Потом отпустят на все четыре стороны.
Юрий внезапно выпрямился на стуле.
Видимо, ситуация, когда нужно торговаться, была ему привычна.
-- А я могу вам верить?
-- У вас нет другого выхода.
Юрий снова сник.
-- Ну, хорошо. Это были три адреса и две фамилии... Вы знаете, что искал Иванов?
-- Да.
-- Эти оба... Они пенсионеры, а раньше работали в физико-техническом институте.
Понимаете?
Том самом, где работал Курчатов еще до войны, он тогда написал письмо Сталину, предлагал атомную бомбу сделать....
-- Пишите!
Алексей вынул из дипломата пачку белых бумажных листов.
-- Ручка есть?
-- Что писать?
-- Сначала адреса и фамилии. А потом все, что вы мне рассказали, изложите письменно.
-- Мне казалось, вы записываете наш разговор на диктофон?
-- Записал. Но и бумага не помешает.




Подъехали со стороны Полтавы, было раннее утро, но машин на трассе было довольно много. Дмитрий кажется нервничал, он сидел на заднем сидении и ,когда проезжали милицейские посты на трассе, надвигал на глаза вязаную шапочку. Будто спал.
Остановили их впрочем только раз, якобы за превышение скорости.
Водитель, один из акатовских мальчиков, приставленных к ним Лилией Олеговной, вышел из машины и протянул гаишнику права, в которые была заранее вложена какая-то местная купюра. На этом все и кончилось.
Уже въехав в город, завернули на привокзальную площадь.
Что-то поесть и купить сигарет.
Площадь перед вокзалом была заставлена лотками и завалена мусором.
Грязи, даже по сравнению с Москвой, было непривычно много.
Какие-то женщины прямо в разнос продавали посуду местного производства. Целые сервизы.
Другие продавали водку, Пепси, какую-то сомнительную и не очень еду.
Газеты, журналы, чай, кофе, пирожки и дешевые сладости, какие-то китайские товары в бесконечных киосках, на бесконечных лотках и лоточках...
Печатная продукция была, в основном, из России, из местных газет в глаза бросалась разнообразная порнуха на плохой бумаге.
Алексей бывал тут проездом много раз и помнил, что город этот, во всяком случае привокзальный район, и в то, еще советское время, не отличался ухоженностью.
Но теперь!
Вообще, все это, грязь, мусор, бесконечные лотки и ларьки, плохо одетые и растерянные какие-то люди, напоминало Москву начала девяностых годов.
Алексей вздохнул.
-- Ты чего? -- Спросил Дмитрий.
-- Представил себе, каково это -- пять лет проваливаться в пропасть. И дна еще не видно. Несчастная страна.
-- Забавно, -- сказал Дмитрий, -- что всех приезжающих на Украину посещают для начала одни и те же мысли.
-- А потом?
-- Потом обнаруживаешь, что люди как-то живут...
Зато они тут ни с кем не воюют, ни разу не воевали.
Охранники следовали за ними на почтительном расстоянии, но как привязанные.
-- Тебе не кажется, что без охраны нам будет удобнее работать? -- Спросил Дмитрий, оглядываясь по сторонам.
-- Они мне не подчиняются...
Во всяком случае, они получили приказ нас охранять и будут это делать.
Дмитрий посмотрел на него с интересом. Потом пожал плечами.
-- Ну, значит, ничего не поделаешь.
-- Значит, так. Вообще, я не думаю, чтобы они могли нам как-то помешать. -- Алексей оглянулся. -- И вообще, предстоящая работа не кажется мне тяжелой. Пошли сначала вон туда, рубли на карбованцы поменяем.
-- Пошли. А насчет работы... Дай бог, конечно, чтобы ты оказался прав.
Но к вечеру и ему уже казалось, что Алексей не ошибся.




Это была коммунальная квартира.
Огромная и гулкая, на первом этаже, в самом центре города, с коридорами и тупиками.
Человек, занимавший две комнаты в ней, был, видимо, большим любителем фотографии. Даже фотохудожником, судя по некоторым снимкам, висевшим в несколько рядов, почти до самого потолка.
На многих из этих снимков был изображен хозяин.
Высокий прямоплечий красавец. Молодой и не очень. В пустыне (Семипалатинск, 1961), среди льдов (Новая земля, 67), В горах(Приэльбрусье, 71,72, 73,74,75,76, еще и еще...). Любимец женщин.
Женских фотографий тоже было немало.
На одном из «горных» снимков мужчин было трое.
Лицо одного показалось Дмитрию знакомым... второго знала вся страна!
-- А это... -- протянул он.
-- Да. -- Подтвердил хозяин дома. -- Это Володя Высоцкий и Юрий Визбор... ну, и я, как видите, затесался, а снимал Вова Рудецкий, он позже погиб на Памире.
Сам он, хозяин дома, теперешний, был мало похож на себя тогдашнего. Худой, сгорбленный и бледный, совершенно седой... Не человек, а тень человека.
А если сравнивать с красавцем на снимках -- тень, тени!
-- Я вижу, вы сравниваете? -- Сказал он. -- Что делать? Я ведь бомбы испытывал. Теперь это уже не тайна.
Доволен уж тем, что живу до сих пор.
Друзей всех похоронил, а сам живу...
Но вы, наверное, не за этим пришли, не фотографии смотреть?
Дмитрий с Алексеем переглянулись. Дмитрий кивнул. «Давай.»
-- Борис Андреевич, в конце февраля к вам приходил человек. -- Алексей достал из кармана фотографию, но показать ее не успел.
То, что произошло с хозяином квартиры, было по-настоящему страшно.
Лицо его исказилось, щеки залила синюшная бледность. Если бы Алексей его не подхватил, он упал бы на пол.
Дмитрий метнулся к полке, на которой стояли многочисленные коробочки и баночки с лекарствами.




Когда они вышли на улицу, была уже ночь.
Борис Андреевич, после того, как Дмитрий привел его в чувство, сопротивлялся недолго.
-- Вы, я вижу, не отстанете. -- Сказал он. -- Васе я повредить уже не могу... да и мне уже скоро...
Но рассказывал он медленно, а потом, когда рассказ был уже закончен, Алексей настоял, чтобы он собственноручно изложил все события на бумаге.
-- Ну, и привычки у тебя, -- Дмитрий помахал в воздухе маленьким диктофоном. -- Записи тебе мало!
Алексей был непреклонен.
-- Уж какие есть привычки! Спешить нам некуда.
Он подошел к окну, взглядом отыскал на противоположной стороне улицы терпеливо ожидающую их охрану.
-- Сходи, вон лучше, скажи парням, пусть чего-то горячего организуют поесть. Должны же тут быть рестораны, или что. И пусть сметаны добудут или творога, а то у меня изжога.




Все началось, так, во всяком случае, казалось Борису Андреевичу, с того, что в город приехал какой-то человек.
Кавказской национальности -- как теперь говорят.
-- Этот? -- Прервал рассказ Дмитрий, достав из пачки фотографий, которую он держал в руках, фото Аслана.
-- Этот. А вы его...
-- Убит в перестрелке.
-- Ну и хорошо. И правильно! Хотя и говорят, что грех такому радоваться.
Аслан искал человека, который мог бы сделать ,.. -- тут хозяину квартиры снова стало плохо и рассказ надолго прервался...
-- Ну, не так, конечно, прямо искал. -- Продолжил он потом. -- Встречался, беседовал, лез в друзья...
Все это делать он умел, как я потом понял, профессионалом был.
Люди, с которыми Аслан предпочитал иметь дело, были пожилые.
Пенсионеры или предпенсионного возраста.
Всю жизнь проработавшие с военными тайнами, они вели себя осторожно.
Но и Аслан был ловок.
Отнюдь не торопился.
Собирал информацию... Выжидал.
Представлялся он всем как журналист, пишущий книгу о советском атомном проекте...
Все эти люди были бедны, очень бедны. Пенсии и зарплаты, которые они получали, были такие, что как раз позволяли не умереть с голоду.
Аслан многим помогал.
Нет, очень осторожно, деньгами не сорил. Но, знаете, иногда лекарство импортное... В лекарствах у всех была особая нужда.
Работа, которой они занимались... А потом еще Чернобыль!
Чем бы все это кончилось, еще неизвестно.
Но подвернулась война в Чечне.
Подвернулся Вася, кандидат технических наук Василий Захарович Глазков, близкий, а, может быть, и единственный среди живых друг Бориса Андреевича.
Дело в том, что у Василия Захаровича был сын.
Был сын, единственный, от первой жены. Позже, нахватавшись БЭРов, он детей заводить уже боялся.
Сына он очень любил, с женой же был давным-давно в разводе. Жена потом снова вышла замуж. Развелась. Снова вышла, на этот раз в Курск. Потом снова развелась и там, в Курске, осталась жить.
Это было еще в восемьдесят пятом, и о том, что Курск находится в России, а не на Украине, никто тогда не думал.
Потом началась независимость.
Потом нищета на Украине.
А в девяносто четвертом году младшего Глазкова призвали в армию.
Служил он в Воронеже, в мотострелковом полку.
В декабре полк перебросили в Чечню и в новогоднюю ночь послали штурмовать Грозный. Говорят, у российского министра обороны был день рождения, и друзья генералы хотели сделать ему подарок, взять чеченскую столицу.
Бездарность и некомпетентность, с которыми была спланирована эта операция, имеют мало равных себе в истории военного искусства.
Подарка не получилось.
К утру Российская армия с огромными потерями отступила, а взвод, в котором служил сержант Глазков, потеряв убитыми больше половины солдат и сержантов, оказался в окружении.
Через трое суток, когда к концу подошли патроны и гранаты, стало ясно, что помощи им никто оказывать не собирается.
Начальникам было не до того, писали рапорта и доносы друг на друга, пытаясь объяснить, почему армия одного из самых больших и воинственных государств в мире не может взять полуразрушенный город, обороняемый неполной дивизией чеченских партизан.
Оставшиеся в живых голодные и вшивые мальчишки, большинство из них были ранены и обморожены, сдались в плен.
Чеченцы, которым пленных просто негде было держать, отпустили их всех через несколько дней.
В первую очередь отпустили раненых, потому что оставить их без лечения не могли (старались, особенно на глазах у понаехавших без счета журналистов, соблюдать Женевскую конвенцию), а тратить медикаменты, которых и без того было в обрез, не хотели.
Глазков оказался в окружном госпитале.
Все, вроде, обошлось, но сержант, дитя перестроечной эпохи, не знал еще великого и необходимого каждому россиянину русско-советско-российского изречения «не болтай -- посадят».
Вполне возможно, что он за свою короткую жизнь и не слышал его никогда.
Нет, чтобы тихо радоваться, что остался жив.
Глазков принялся рассказывать всем, кто хотел слушать, о том, как собственные командиры послали его на убой и бросили подыхать от голода, холода и ран, в то время как чеченцы кормили и лечили.
И если бы только он!
Об этом говорила вся армия. Вся страна.
Со страной дело сложное, но армии, по крайней мере, следовало заткнуть рот.
Глазкова арестовали прямо в госпитале и посадили на гауптвахту, где отопление не работало, а кормили, в лучшем случае, через день.
Обвинение, предъявленное сержанту, выглядело страшно.
«Добровольная сдача в плен по трусости и малодушию.»
В качестве наказания за такое преступление статья советского-российского уголовного кодекса, принятая в сорок втором году, еще при Сталине, большом любителе подарков ко дню рождения, предусматривает расстрел.
В лучшем случае, пятнадцать лет лагерей.
Впрочем, в тех условиях, в которых он находился на гауптвахте дисциплинарного батальона, шансы раненого и больного воспалением легких сержанта дожить до расстрела были невелики.
Следователь окружной прокуратуры, который вел дело Глазкова, вначале просто не хотел разговаривать с его отцом, «с иностранцем каким-то».
Но потом сменил гнев на милость и объяснил, что дело вообще липовое.
Хотя бы уже потому, что статья УК о сдаче в плен действует в условиях военного времени.
А тут, в Чечне, нет не только войны, но даже чрезвычайного положения.
-- Когда ни с кем не воюешь, то и в плен сдаться трудновато, правда же?
Но! -- Майор поднял палец к потолку. -- Есть приказ, и у того, кто закроет дело, будут большие неприятности.
Он сделал длинную паузу. У майора были явные ораторские способности. Ничего странного, хоть и военный, а все-таки юрист.
-- Впрочем, я бы рискнул, -- добавил он. -- Ну, выгонят в запас... Но надо же человеку помочь... Ведь он помрет на гауптвахте. Мы же тоже люди.
Свою человечность следователь оценил в пять тысяч долларов.
Немного, если учесть, что речь шла о человеческой жизни.
Но у Глазкова-старшего не было этой суммы.
Ни половины ее, ни четверти, ни десятой части.
Его зарплата в академическом институте составляла около двадцати долларов в месяц.
Еще тридцать или сорок в месяц он зарабатывал репетиторством.
Все это уходило на еду и самую необходимую одежду.
Была, правда, квартира, которую он продал бы, чтобы спасти сына... Но пяти тысяч долларов не стоила и его однокомнатная, находившаяся у черта на куличках, квартира.
Вот тут-то Аслан, который второй уже день крутился неподалеку, как стервятник возле умирающего, дождался своего часа.
Само собой разумеется, что доллары у него были. И, само собой разумеется, что Глазков-старший их взял.
В тот момент он бы, наверное, взял деньги и у дьявола...
Он увез сына на Украину.
Вылечил.
Сделал бомбу.
А потом, уже в январе, выпал из окна своей собственной квартиры, находившейся на третьем этаже.
Как ни странно, при этом не погиб.
Сломал, правда, обе ноги.
Был доставлен в больницу скорой помощи.
И в ту же ночь из нее исчез.
Навсегда.
-- Интересно! -- Сказал Алексей.
-- Ничего интересного! -- Борис Андреевич отложил ручку. -- Вечером был, а утром не стало... И никто ничего не видел. Ни тогда, ни после.




-- А что, -- спросил Алексей, когда собственноручные показания (несколько листов бумаги, исписанных трудночитаемым мелким почерком) были уже у него в руках. -- Так просто бомбу сделать?
-- Довольно просто.
Вася был инженер настоящий, от Бога.
Расчеты я ему помог.
С плутонием, правда, работать... Дрянь еще та, ядовит, как мало что, и на воздухе загорается сразу, при комнатной температуре.
Приходится обрабатывать в среде благородных газов.
Но в принципе ничего сложного.
Если деньги есть.
А деньги у Аслана были.
-- Вы думаете, она сработает?
-- Не сомневаюсь! От восемнадцати до тридцати килотонн...




Была ночь.
Они с Дмитрием медленно шли по городскому парку.
После всего услышанного хотелось подышать свежим воздухом.
Впереди, среди деревьев, светилось огромное и довольно нелепое здание нового, достроенного уже при Горбачеве, оперного театра.
Во влажной листве тихо пела какая-то птица.
-- Хорошо бы этого Глазкова поискать. -- Сказал Алексей.
-- Его уже закопали давно. -- Дмитрий пожал плечами. -- Профессионалы, сам видишь.
«Хорошо все-таки, что я некоторых из них пришил», -- подумал он... -- «на свете чище будет».
Но вслух не сказал ничего.
Алексей потряс «дипломатом».
-- Как я подумаю, во сколько человеческих жизней обошлась эта бумага.
И будет ли еще от нее прок?
Дмитрий снова пожал плечами.
-- Мы сделали, что могли. Кто может, пусть сделает больше. -- Он огляделся по сторонам. -- Ты как думаешь, тут ночевать?
-- Я бы не хотел.
-- А я бы, так очень не хотел. Поехали!
-- Подышим еще немножко,-- предложил Алексей. -- Граница недалеко.
-- Давай. -- Согласился Дмитрий. -- Я уж и не помню, когда последний раз в парке гулял.
Небо было южным, безлунным, темным, почти черным, с яркими звездами.
Воздух сладким и свежим.
В мире заканчивалась весна.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

МИХАИЛ НЕМЕНОВ

ОПУСТОШЕННЫЙ И МЕРТВЫЙ

КНИГА ВТОРАЯ

МОСКВА

Великие города живут, как и люди, хотя век их и намного длиннее.
Младенчество, когда город еще слаб и ничтожен и упоминается только в общем перечислении, Владимир, Суздаль и другие города великого княжества Владимирского, подобно тому, как в судебных решениях и летописях в те же времена упоминались (боярин же, Кива с боярыней, а с ними чада и домочадцы их).
Младенчество сменилось юностью, храброй и жадной, жизнелюбивой и неразборчивой в средствах, когда город, подобно бальзаковскому Растиньяку, готов был на все, чтобы сделать карьеру, выбиться из общего ряда.
Готов был преданно, как пес, лизать сапоги у ордынского хана и посылать ему вспомогательные войска для войны неведомо где и с кем, и тут же, с помощью татарского войска, предательски вырезать и грабить целые княжества, в которых видел своих соперников.
Закончилась эта юность с последним царем династии Калита, в котором словно и вправду, по законам индийской религии, воплотился жадный, подлый и жестокий дух ее легендарного прародителя, впервые додумавшегося привести на родную землю вражеские войска и с помощью их захватить великокняжеский стол.
Что и превратило великого князя в вассала сначала монгольского императора, а потом золотоордынского хана.
Но город, пусть и сожженный и опустелый, как и вся страна, пережил и Ивана, и поляков и остался все-таки столицей огромного, хоть и неустроенного, редкозаселенного и бедного, но великого государства.
И наступила зрелость, уверенная в себе.
А за ней и старость, когда столица государства, постепенно превращавшегося в империю, была перенесена на север, в Европу, а убеленный сединами, прекрасный особенной красотой увядания город дремал без суеты, гордясь своей стариной, своей архитектурой, своей кухней, своими традициями, своим истинно русским языком и населением.
Оставаясь по существу, а не формально, столицей России, именно России, одной, пусть и самой большой, из стран, составлявших империю «державца полумира».
Как оно могло повернуться дальше, мы не знаем, и не узнаем уже никогда.
К власти в России пришли те, кого ничто из этого не интересовало.
Ни судьбы людей, ни традиции и судьбы городов и государств.
«Кто был ничем, тот станет всем» -- так говорилось в их гимне, всем остальным и всему остальному ВСЕМУ очевидно предстояло исчезнуть.
Все изменилось в один миг.
Город, ставший столицей большевиков, умер в тифозной горячке первых революционных лет и тут же, не успев даже толком скончаться, был оживлен.
Так оживлен, как оживают, по поверьям мрачного гаитянского культа, мертвецы -- зомби.
Оживлен, припудрен, нарумянен, чтобы служить витриной огромной и нищей страны.
В Москву, опустевшую за годы гражданской войны, хлынули люди активные и деятельные, желающие чего-то достичь в этой жизни.
Или хотя бы что-то от нее урвать.
Карьеристы и специалисты, партийцы и бандиты, инженеры и слесари, журналисты и гимназисты, воры и рыбаки, писатели и артисты, уцелевшие писатели и уцелевшие артисты.
Бывшие купцы, которые нынче притворялись крестьянами, и бывшие крестьяне, которые собирались притвориться пролетариями.
Грузины и армяне, евреи и украинцы, латыши и чуваши, татары и черемисы, и Бог знает, кто еще.
И «иваны не помнящие родства».
И красивые женщины, и просто шлюхи.
Люди, в большинстве своем готовые на все.
Не привязанные к определенному месту, не обремененные ни багажом, ни принципами.
Город пал.
Улицы вначале оставались прежними, сносить и переименовывать начали позже.
Но люди и традиции были сметены этим натиском.
Москвичи исчезли. Растворились в разноплеменной, разноязыкой, жадно бурлящей толпе.
Жизнь, закипевшая в этом, совершенно новом, как бы на пустом месте возникшем городе, была совершенно новой, особой и невиданной, потому что ведь и новое государство было совершенно небывалым в истории.
Претендуя на то, чтобы полностью распоряжаться имуществом, жизнью, даже мыслями своих подданных, оно имело безграничные возможности для того, чтобы, изолировав жителей своей столицы от остальной страны, создать им совершенно особые условия существования.
Так, в полном соответствии с теорией и практикой, возникла новая историческая общность людей, московский народ, и новый человек, для которого родина начиналась и кончалась в пределах кольцевой дороги.
В конце двадцатого века империя, наконец, распалась.
Но москвичи, после некоторого замешательства, сумели и это обстоятельство обратить себе на пользу.
Страна, ее люди и поселения, боролась за выживание.
Город, превратившись как бы в метрополию гигантской колониальной империи, над которой с трудом успевало зайти солнце, процветал.

17 мая.

Президент был стар.
В другой стране политик такого возраста считался бы человеком средних лет.
В России люди стареют быстро.
Хуже того, он и сам себя чувствовал старым.
Старым, больным, несчастным человеком.
Сегодня утром ему на дачу привезли данные последнего опроса общественного мнения.
Опрос был «закрытый», руководили им чиновники, скорее заинтересованные в том, чтобы завысить его шансы на выборах.
Все же выводы доклада были однозначны.
Однозначны, просты и убийственны.
1. Шансов победить в первом круге нет ни у одного кандидата.
2. Шансы кандидата, которого он, Президент, поддерживает, на выход во второй круг меньше, «существенно меньше!», чем шансы двух других кандидатов.
Двух!
Сейчас, прогуливаясь по саду, он переваривал это сообщение.
Президент любил власть.
Перед собой стесняться было нечего!
Власть давно уже была целью и смыслом его жизни.
Целью и смыслом!
Ради власти он в свое время угодливо поддакивал прежнему президенту, тому, которого, в конце концов, договорившись с двумя другими, похожими на него карьеристами, от власти оттер, скинул, если говорить по-простому.
Ради нее рисковал, рисковал множество раз, благополучием своим и семьи, даже здоровьем и жизнью.
Ради власти совершал преступления...
Имея от природы острый и трезвый, хоть и не особенно затронутый образованием ум, он часто думал, что это неправильно, не совсем правильно, что на первом месте должны быть все-таки иные ценности, иные цели.
Более того, он помнил, что такие ценности и цели были у него когда-то.
Но это прошло.
Ничего не поделаешь.
Встречаясь с выбранными на самом деле политическими лидерами стран Европы и Америки, на самом деле демократическими лидерами, на самом деле демократических стран, он, Президент, испытывал глубоко скрываемую, жгучую зависть к этим спокойным людям, вежливым, хорошо воспитанным и мягким, уверенным в себе, в своем прошлом и будущем.
-- Легко им, гадам, быть такими, бля, спокойными... Попробовали бы у нас...
Давно уже он не мыслил себя вне власти.
Последнее же время, когда угроза ее потери стала вполне реальной, когда он стал всерьез задумываться над тем, что будет ПОСЛЕ, эти размышления привели к тому, что он с ужасом осознал:
После может быть всякое!
Был, правда, перед глазами пример предшественника, который, уйдя, остался цел и невредим и даже фонд какой-то основал, пролаза, бля.
Но разница была большая!
На том, на «шельме», как он его про себя называл, не было крови.
Во всяком случае, русской крови!
Были там какие-то до конца так и не доказанные литовцы и латыши.
Какие-то порубанные при непроясненных обстоятельствах грузинки...
При Президенте кровь потекла рекой.
Сам внезапный распад Союза освободил дотоле сдерживаемую и накопившуюся энергию разрушения.
Энергию неприятия, ксенофобии, взаимных претензий и взаимной вражды....
Пламя этой вражды пожрало целые области, превратило соседей во врагов, миллионы более или менее благополучных людей в нищих несчастных беженцев.
Такова была цена власти, и в этом смысле виноваты были все трое.
Однако, если уж быть до конца откровенным, Россия сама провоцировала и разжигала многие из этих конфликтов.
Разными путями, сажая ли в высокие кресла нужных ей людей, потакая ли самолюбию новоявленных «народных лидеров», подкупая, или даже организуя перевороты и политические убийства, подталкивала развитие событий в нужном для себя направлении.
Вмешивалась в каждый из этих конфликтов, вмешивалась оружием, военными специалистами, войсками.
Старалась любыми путями посеять смуту в новых неустойчивых государствах.
Разделяла и властвовала, удерживая возле себя остатки распавшейся империи.
По чести говоря, Президент даже не всегда бывал прямо замешан во всю эту кровь и грязь.
Многие такого рода дела ему претили, а некоторые преступления он просто считал бессмысленными или вредными.
Но сделать ничего не мог.
Власть его, которая с Запада представлялась чуть ли не королевской, имела определенные, вполне четко очерченные пределы.
В стране, где многих законов просто еще не было, да и существующие было не принято исполнять, почти каждый, бля, губернаторишка области или президентишка какой-нибудь карманной республики, не говоря уже о генералах на театре военных действий, мог творить все или почти все, что хотел.
Ну и воровство! Грандиозное, ни с чем несравнимое разворовывание страны.
Сам Президент ничего не украл, ну... почти ничего.
Но люди, которые окружали трон. Но люди, с которыми он имел дело. Люди, которые СОГЛАШАЛИСЬ иметь дело с ним! Но родня...
И виноват во всем окажется он один!
Он, и дочки, которых Президент очень любил.
«Они» там, за оградой Кремля, уже который год болтали бля, о законе бля, который гарантирует Президенту спокойную жизнь на пенсии.
Ищи дурака!
Сроду никто в России законов не исполнял, и долго еще не будет...
Президент это знал и вовсе не собирался пустить события на самотек.
Он вернулся в дом, прошел на кухню, налил себе простокваши из холодильника.
Президент любил холодную простоквашу.
Особенно с похмелья.
И вообще считал, что она прочищает мозги.
Сейчас был как раз такой момент, когда мозги, то, что осталось от них после многолетнего запойного пьянства, будут нужны, очень даже понадобятся!
За окном над клумбами гудели шмели. Ласточки проносились со свистом, как выходящие из пике истребители. На третьем этаже, под крышей, у них было гнездо.
Сунув комаху птенцу, они сразу же снова поднимались в воздух, быстрыми взмахами крыльев гнали обтекаемое тело вверх, высоко в небо, за добычей.
Легкий ветерок колыхал ветви высоких деревьев.
Погода стояла прекрасная, редкая даже для последних дней весны.
Президент вздохнул. В такую погоду, да еще если б выбросить все это из головы...
Только куда ж его выбросишь?!
Премьер застыл уже в дверях.
Не оборачиваясь, Президент знал, что лицо его выражает только нерассуждающую, почти неприличную, преданность.
Такого уж «они» премьера подобрали.
Верного, преданного, надежного, как каменная стена, как боевое оружие, ненужное вычеркните, нужное допишите сами.
Иногда, изредка, когда в голове сильно прояснялось, Президент задумывался, а что там на самом деле, в черепушке, за лысеющим лбом, за почтительным лицом?
Что?!
Сам Президент предавал многих...
Он даже головой тряхнул, как от надоедливой мухи.
Что толку! Думай не думай. Больше опереться все равно было не на кого.
-- Опрос читал?
-- Читал. -- Лицо премьера выразило подходящую к данному случаю глубокую грусть.
-- Что делать будем?
-- Ну...
-- Ладно иди, думай, с людьми советуйся, план мероприятий подготовь.
В среду чтобы был готов! Иди!

* * *

Тяжело ступая, прошел в кабинет.
Думал...
Дела были не просто плохи, дела были хуже некуда.
Люди, которые вели избирательную кампанию, были грамотными профессионалами. Имея в своем распоряжении огромное количество денег (добытых в обход закона, но тут уж ничего не поделаешь), они сделали все, что могли. Все, что было в человеческих силах.
Это не помогло.
Чудес они делать не умели.
Чудо предстояло совершить самому Президенту.
Президент покачал головой.
Чудо! Легко сказать.
Он был стар, и устал, и очень хотелось выпить, и голова болела, и плюнуть на все. И забыть.
Но плюнуть было нельзя, чудо требовалось позарез.
Тогда он снял телефонную трубку и сказал в нее всего только два слова:
-- Багрова срочно.
Но трубку не клал. И секретарь на другом конце провода тоже, конечно, не клал трубку. Слушал почтительно, стараясь не дышать в микрофон.
-- На семь! И пусть захватит все материалы по вопросу «П»! -- Добавил Президент.
И снова повернулся к окну.
То, что он собирался сделать, не нравилось ему самому.
Однако другого выхода он не видел.

* * *

Полковник Багров, с которым президент России встретился в семь часов вечера, был человеком не совсем обычным.
Не совсем обычным человеком с очень необычной историей.
Блестящий оперативник, от начала до конца преданный службе, только о ней и думающий, человек по натуре прямой и честный, он, как это ни странно, сделал карьеру в доперестроечной России.
Получилось это совершенно случайно.
Президент, в те времена он только-только стал секретарем обкома партии, владыкой большой и важной промышленной области на Урале, столкнулся с проблемой, с которой сталкивались, конечно, все руководители обкомов за долгие послесталинские годы советской власти.
Кроме всех других, более или менее важных учреждений, имевших место в подчиненной будущему Президенту области, было там и областное управление КГБ.
Организация, формально обкому не подчинявшаяся, но на деле, как и все другие областные организации, всячески демонстрировавшая ему свою преданность и лояльность.
И, в то же время, это было понятно всякому, за обкомом шпионившая.
Коль это так было, и поделать с этим было ничего нельзя, желательно было иметь человека, который присматривал бы за шпионами.
В идеале, осторожно подбрасывал бы им полезную информацию для передачи наверх.
Так-то оно так, но где его взять?
Естественным образом взгляд будущего Президента обратился на офицеров военной разведки, работавших в штабе округа.
Из истории он знал, что разведуправление генштаба было создано первым наркомвоенмором Троцким именно для этой цели, служить противовесом могуществу политической полиции (ВЧК).
В дальнейшем соперничество между этими двумя спецслужбами поддерживалось руководителями компартии намеренно.
Так сказать, разделение спецслужб в тоталитарной стране, подобно тому, как в демократических странах существует разделение властей.
Как, по каким рекомендациям и признакам выбрал Багрова будущий Президент, никто не знал, но выбор оказался неожиданно удачным.
Багров был ему предан. На первых порах просто потому, что Президент ему по-человечески нравился.
Что ни говори, а были у этого человека, особенно в молодости, и ум, и масштаб, и обаяние...
Работал Багров умело и осторожно, ему даже удалось завербовать (он предпочитал говорить -- привлечь на нашу сторону) нескольких сотрудников областного управления КГБ.
Впоследствии, уйдя на повышение в Москву, будущий Президент осторожно, через подставных лиц, организовал перевод Багрова в генштаб.
Усилия, затраченные на это, себя оправдали с лихвой в девяносто первом году, когда Президент вовремя узнал о начавшемся перевороте.
Потом, став, наконец, главой государства, он назначил Багрова руководителем собственной разведслужбы.
Формально, командиром маленькой отдельной воинской части, подчинявшейся, тоже формально, лично министру обороны.
Реально же, не подчинявшейся никому.

* * *

Именно туда, в свою собственную воинскую часть, приехал Багров после беседы с Президентом.
Размещалась она в центре Москвы, в особняке, на дверях которого висела красивая стеклянная табличка: «АО ПЛЮС».
Во многих окнах небольшого здания еще горел свет.
Люди, которых с большим трудом и очень осторожно подобрал для себя Багров, были такими же фанатиками службы, как и он сам.
Зато и платить им удавалось пока что более или менее нормально.
Оказавшись, наконец, у себя в кабинете, Багров глянул на часы (было ровно девять) и включил кофеварку «Мулинекс».
«Не теряй времени», -- сказал Президент на прощание.
Он и не собирался терять.
Но подумать следовало.
Следовало очень хорошо подумать.
Полковник открыл вделанный в стену сейф со сложным цифровым замком.
Положил туда автомат с укороченным стволом, он всегда брал с собой оружие, отправляясь куда-нибудь с секретными документами.
Автомат и принадлежности к нему лежали на нижней полке, на верхней стояли ровным рядком несколько толстых разноцветных кожаных папок.
Багров поставил среди них красную, с которой только что ездил к Президенту.
Закрыл и тщательно запер сейф.
Потом достал из письменного стола и положил перед собой белый лист хорошей толстой бумаги.
Стол у него был старинный, дубовый, немногим уступавший размерами Красной площади.
Старинным был и письменный прибор из бронзы и малахита.
В стаканчике стояли рядком острозаточенные цветные карандаши.
Багров взял красный и вывел на листе бумаги одну только букву -- П.
Плутоний.
Потом взял синий карандаш и написал одна тысяча четыреста восемьдесят три.
Под этой цифрой появилась следующая.
Потом еще одна.
Всего цифр было десять.
Десять зарегистрированных краж плутония, начиная с девяностого года.
Полковник подвел под ними жирную черту и снова взялся за красный карандаш.
Итого двадцать девять тысяч сто четырнадцать и три десятых.
Именно столько граммов плутония было похищено.
На три с половиной бомбы.
Теперь он использовал коричневый карандаш.
Цифра к цифре, и еще цифра -- итог опять получился немалый.
Урана-235 тоже было похищено столько, что могло бы, после долгой и опасной возни по извлечению хватить на две бомбы.
И два «чемоданчика» («чемоданчиком» фамильярно называли сверхмалый ядерный боеприпас, специально изготовленный для стратегических диверсий и размещавшийся в элегантном атташе-кейсе, только очень уж тяжелом).
Именно о пропаже таких чемоданчиков, двух или даже трех, неосмотрительно проговорился (а может, и нарочно сказал, с него станется) генерал Лебедь в свою недолгую бытность секретарем Совета безопасности.
Багров подвел жирную красную черту и вздохнул.
Потом взял зеленый карандаш.
Семь тысяч четыреста пятнадцать.
Эти граммы плутония удалось разыскать.
И один «чемоданчик» тоже.
Потом синий.
Девять тысяч девяносто.
Эти уплыли через границу. В дальнее зарубежье видимо. Они, конечно, еще объявятся. Еще будет грандиозный шум и скандал... Но это будет потом. До этого еще надо дожить. Полковник пожал плечами и снова взялся за красный карандаш.
Двенадцать тысяч шестьсот девять и три десятых.
Именно столько похищенного плутония оставалось в СНГ.
Столько или больше.
Багров был уверен, что больше.
Еще в 1996 году, когда ЦРУ по конфиденциальным каналам передало информацию о том, что десять с половиной килограммов плутония уже превратились в бомбу, самодельную, но изготовленную вполне качественно, Президент поручил Багрову оценить достоверность сообщения.
Доклад, получившийся в результате, самому Багрову не понравился. Хотя работали много.
Бомба была, явно была, но кто именно ее заказал, выяснить так и не удалось.
Президент, однако, отнесся к этому факту спокойно. Спросил только.
-- Это не чеченцы?
-- Нет, --ответил Багров достаточно уверенно. -- Это не чеченцы.
-- Работайте дальше. -- Сказал тогда Президент.
В глазах его Багров заметил мысль, даже тень мысли, появившуюся на мгновение и спрятавшуюся сразу.
Полковник забеспокоился тогда.
Дело было летом, но все вокруг уже говорили о выборах.
Багров ДОГАДАЛСЯ, о чем подумал Президент.
Но поделать ничего не мог.
Впоследствии, когда он убедился, что Президент возвращаться к разговору о бомбе не намерен, Багров успокоился.
А в прошлом году, когда многие и вслух стали поговаривать о том, что Президенту придется-таки отвечать «за все», забеспокоился снова.
Ах, если бы бомбу удалось найти, если бы удалось!
Не удалось.
Более того, плутоний продолжали воровать! Сволочи!
Если бы Президенту, его команде, удалось что-то такое сделать, что-то, что вернуло бы ему доверие и уходящую популярность.
Увы, в последние годы он совершал одни только ошибки!

* * *

Сегодня на президентской даче они сидели вчетвером.
Президент, Багров, маленький человечек, лысенький и юркий, очень богатый человечек, и толстый симпатичный молодой человек в модных очках, владелец известного рекламного агентства, которого пригласили для консультации.
Рекламист пришел последним и, войдя, удивленно посмотрел на Багрова.
Не ожидал, видимо, встретить тут незнакомое лицо.
-- Садись, рассказывай! -- Президент махнул рукой в сторону Багрова. -- Все свои.
Молодой человек выглядел смущенным, но говорил уверенным тоном.
-- Дело дрянь, -- сообщил он. -- Один из тех редких случаев, когда деньги бессильны. Народ уже привык немного к демократии.
Он помолчал немного.
-- Оно, может, и хорошо... Но только не для нас!
Люди думают, а что нам принесет новый президент?
Те, кто хочет возврата к прошлому, будут голосовать за левых... таких уже мало осталось.
Те, кто хочет ускорения реформ и прекращения воровства -- за правых.
Этих пока тоже не так уж много.
Те, кто хочет порядка, хоть минимального, но порядка и медленных перемен, но все-таки перемен к лучшему -- будут голосовать за мэра...
На этот раз он замолчал надолго.
-- А за нас не будет никто! -- буркнул Президент. -- Ты это хотел сказать?
-- Ну, в общем... Ваш основной лозунг -- голосуйте за стабильность...Против резких перемен... Где-то в Дании или, скажем, Швейцарии, это бы принесло успех...
-- Но тут у нас не Швейцария! -- Сказал Президент. -- Ну?!
-- Ваши люди предложили мне любые деньги с тем, чтобы я попробовал переломить ситуацию... Деньги вещь хорошая, взять их я могу, и хочу...Но переломить ситуацию... -- Он развел руками.
Когда он ушел в сопровождении маленького и юркого, Президент спросил Багрова.
-- Слышал?
Теперь слушай дальше!
Нет, погоди. Про бомбу ты мне что-то давно не докладывал. Знаешь, в чьих она руках?! Ну! -- Президент встал и принялся ходить по комнате из конца в конец. -- Ну! Чечены? Осетины? Ингуши? Абхазы? Грузины? Таджики? Азербайджанцы? Армяне? Приднеcтровье? Может быть, еще кто-нибудь? Ну?
Багров, он тоже встал, развел руками.
-- Сто процентов, что не ингуши, девяносто девять, что не чеченцы...
-- Ну да, чеченцы бы уже!
Президент тяжело, всем корпусом повернулся к нему.
-- Ладно, сядь. Сядь и слушай. Я знаю, у тебя и твоих людей есть связи повсюду, во всех этих так называемых государствах. Личные связи!
Потому что все тамошние службы безопасности укомплектованы вашими приятелями, из КГБ и ГРУ. Других профессионалов было просто неоткуда взять. Я прав?
-- В общем и целом, вы, конечно...
Президент махнул рукой.
-- Прав! Слушай дальше. Завтра же, по своим каналам, передашь им всем то, что каждый из них боится услышать.
Информацию продашь, обменяешь... Ну, сам решишь... Чтобы поверили.
Ты понял?
Багров давно понял. Но молчал.
Президент поморщился.
-- Ты передашь им то, что они боятся услышать, и один из них, тот, у кого есть бомба, пустит ее в ход.
Чтобы меня свалить!
Президент замолчал.
-- Не для того, чтобы свалить, а для того, чтобы шантажировать. -- Рискнул сказать Багров.
-- Правильно. -- Президент зло усмехнулся. -- Привезет в Москву и организует теракт. Шантаж... Хорошее слово.
И я поддамся на этот шантаж, понимаешь? Пообещаю этому...--(Президент выругался) -- все, что ему надо... И даже отдам!
И тогда они мне эту бомбу сдадут и...
Он остановился внезапно и сделал такое движение, будто хватал человека правой рукой за горло...., побледнел слегка, помолчал пару секунд, потом поспешно левой рукой начал шарить в кармане, достал оттуда маленькую пластинку с розовыми шариками и сунул один шарик под язык.
Багров подскочил к нему одним прыжком и, подхватив под руку, помог сесть в кресло.
--Ничего, -- тихо сказал Президент. -- Ничего! -- Повторил он уже громче... -- Я в порядке. Все понял?
Ну, иди... действуй!

* * *

Таков был план, который Президент поручил осуществлять Багрову.
Осуществим он был или нет, но Багров его осуществлять не хотел.
Почему?
Просто потому, что считал такой образ действий чрезмерно и неоправданно опасным. В отличие от Президента, который был политиком и разбирался во всем понемногу, Багров был профессионалом.
Тем яснее он понимал, с какими ненадежными людьми, с каким морем случайностей придется иметь дело.
Запустить в действие механизм этой грандиозной провокации он, пожалуй, мог, но контролировать, как она будет развиваться впоследствии?!
Этого не мог никто.
Багров это понимал.
Но и открыто противопоставить себя Президенту не решился.
Впоследствии, в долгие часы бессонницы, нелицеприятно осуждая себя, Багров пришел к выводу, что именно так и следовало поступить.
Даже не спорить с Президентом, а просто не выполнять приказа.
Так он решил впоследствии и горько сожалел о том, что поступил иначе.
Сказались долгие годы и десятилетия службы в разведке. Он решил ПЕРЕИГРАТЬ Президента. О том, сколько неожиданностей и случайностей могут этому помешать, он забыл... Потому что очень хотел забыть.

* * *

Покончив с подсчетами, Багров достал из ящика второй лист.
То, что он написал на этом листе, выглядело очень просто.
Сначала красным карандашом он написал «деза!». Восклицательный знак получился жирным. Потом, пониже, коричневым карандашом, пронумеровав, перечислил всех адресатов -- тех, кого, напугав их неожиданным зигзагом в политике страны, полным лишением своей поддержки, Президент намерен был толкнуть на крайность.
Всего получилось восемь фамилий.
Еще ниже, под номером девять, он нарисовал жирный вопросительный знак.
Мог быть кто-то еще, неучтенный. Над этим следовало подумать, время еще было, немного, но было.
Потом отдельной строчкой написал:
«Рекламист в субботу».
И еще одной, маленькими черными буквами:
«Вилли -- четверг».
Впоследствии, когда события уже вышли из-под контроля, и поделать ничего было нельзя, он очень жалел, что эти слова оказались в конце списка.
Хотя, конечно, полковника можно было понять. Слово «Вилли» подразумевало действие, которое уголовный кодекс квалифицирует вполне однозначно, как государственную измену.
Изменять родине Багрову было непривычно, да и не хотелось очень, вот он измену и отложил, отложил до последнего.
Покончив с бумагами, Багров позвонил дежурному и попросил проверить, кто из сотрудников еще не ушел с работы.
Оказалось, что все шестеро аналитиков, которые были ему нужны, находились на месте.
Багров счел это счастливым предзнаменованием.
-- Собери их в малом зале! -- Приказал он и, достав из ящика стола еще один лист, тщательно переписал туда девять номеров.
Совещание начал, как всегда, без предисловий.
-- По каналам внешней разведки Президент получил информацию о том, что одно из правительств, перечисленных в этом списке, собирается провести в Москве крупнейший теракт.
Багров оглядел присутствующих.
-- Цель теракта не совсем ясна. То ли сорвать выборы, то ли повлиять на исход голосования.
Он пожал плечами.
Я лично в это не верю!
Аналитики слегка зашевелились.
Службу внешней разведки в этом здании не любили.
-- Но и поручиться перед Президентом, что это выдумки, я не решился.
Он пару минут помолчал.
-- Поэтому: подготовить мне краткие обоснованные доклады, кто из руководителей, -- Багров подтолкнул по полированной поверхности стола список, -- чем недоволен или доволен, на что способен или не способен, чего боится или, наоборот, желает... Под чьим влиянием находится...
Работа эта очень срочная... Президент потребовал доложить какие-то результаты уже ко вторнику.
Поэтому бросить все и работать только над этим.
Последний срок, когда все должно быть готово -- восемь утра во вторник.
На каждую фамилию должно быть два независимых доклада.
Фамилий восемь плюс один неизвестный фактор, всего девять, вас шестеро. Каждый, следовательно, пишет на троих. Идите отоспитесь и начинайте работать завтра с утра.
Багров встал и прошелся по комнате.
-- Я тут буду с восьми. До девяти каждый должен мне сказать, какие фамилии он бы выбрал. Я распределю. Если на кого-то будет мало желающих, решим в рабочем порядке...
Вопросы есть?
Вопросов пока что не было.

18 мая.

В двенадцать Багров встретился с рекламистом.
Молодой человек в модных очках с толстыми стеклами нравился полковнику.
-- Я советник Президента по борьбе с терроризмом.
Представился Багров.
-- Странно, что я вас не знаю.
-- Ничего странного... Знали бы вы, могли бы узнать и террористы. А мне жить хочется... Как сказано в одной очень хорошей книге, «давно живу, привык уже».
Рекламист улыбнулся. Он знал, о какой книге идет речь.
-- Кстати, -- продолжил Багров, -- зовут меня Вадим Сергеевич.
-- Меня вы можете называть просто Саша.
-- Идет, тогда меня -- Вадик. Президент поручил мне с вами, Саша, переговорить, но сначала, пожалуйста, подпишите вот это.
-- Это что?
-- Это так, формальность.
Саша поправил очки и внимательно прочел отпечатанный на ксероксе лист бумаги.
-- Не слабо... -- Протянул он. -- Сведения, представляющие собой государственную тайну. Разглашение карается по закону... Даже и не знаю. А о чем речь?
-- О чем обычно говорят советники по борьбе с терроризмом? -- Широко улыбнулся Багров.
-- Ну, хорошо... -- Рекламист подписал.
-- Дату поставьте... Спасибо.
Багров убрал лист в портфель.
-- Дело такое. Чеченцы недобитые готовят к выборам грандиозный теракт в Москве. О подробностях я вам рассказывать не буду, не обижайтесь, Саша, но...
-- Я не обижаюсь. -- Рекламист сделал рукой жест, будто отгораживался от Багрова.
-- Так вот. Мы тоже работаем, имеем необходимую информацию и готовимся теракт этот предотвратить.
-- Раньше это вам не очень-то удавалось!
-- Раньше мы имели дело со спонтанным террором. Вы чувствуете разницу?
-- Честно говоря, нет. -- Рекламист снял очки и принялся их протирать.
Багров кивнул головой.
-- Возьмем Кизляр. Рота боевиков прибыла проводить операцию против местного аэродрома. Операция сорвалась. Положение тяжелое. Захватили заложников...
Как это можно было предвидеть? Если бы сам Радуев захотел нас предупредить, так он же и сам заранее не знал!
Багров хитро усмехнулся.
-- Теперь иное дело. Они ПЛАНИРУЮТ. Где есть планирование, там есть информация, а где информация, там и утечка...
-- Допустим. -- Рекламист одел очки на место. -- Причем тут я?
-- Честно говоря, я тоже думаю что не причем. Но Президент считает иначе.
-- Президент?
-- Президент считает, что это все можно использовать в предвыборной кампании. И именно вы можете разработать сценарий, как использовать с максимальным эффектом.
Саша думал минут пять, он наклонил голову и водил указательным пальцем по телефону. Заметно было, что волосы на макушке у него совсем редкие.
Наконец он поднял глаза и сказал.
-- Использовать можно, но только я должен знать, когда это будет. И что это будет.
Багров пожал плечами.
-- Когда... Если б я знал! Наверное, после второго июня. А что, этого я вам сказать не могу... Вы не обижайтесь, Саша, но...
-- Я не обижаюсь, но знать в общих чертах мне необходимо!
Теперь паузу держал Багров. Делал вид, что размышляет...
-- Ладно. Только учтите, Саша, ни одной живой душе! Ни одной!!!
-- Я же подписал... -- Рекламист указал на портфель.
-- Просто я хочу, чтобы вы понимали. Ни одной, это значит ни одной...Жене, любовнице, ближайшему другу... Никому!
Багров вздохнул.
-- Будет что-то заминировано. Что-то такое... Ну, Останкинская телебашня, например, понимаете. Или ГУМ. А может быть и то, и другое, и третье! И они предъявят требования.
И тут мы их...
Он хлопнул ладонью по столу.
-- А раньше нельзя? -- Спросил Саша. -- Предотвратить... ну, там, арестовать?
Багров покачал головой.
-- Нельзя... поверьте мне! Если б точно знать, когда... Но на это шансов почти нет.
-- Вы курите? -- Спросил рекламист неожиданно.
-- Бросил недавно, -- соврал Багров. -- А что?
-- Я вот тоже бросил.
Саша поднял телефонную трубку.
-- Аллочка, сигареты есть? ... Ну, принеси мне одну.
Пару минут после этого смотрел в стол, потом поднял глаза на Багрова.
-- Ладно, напишу вам сценарий... А правда, что Радуева тогда специально заманили в Кизляр и толкнули на захват заложников?
Багров спокойно и даже с некоторой улыбкой смотрел ему в глаза.
-- Нет, не думаю... Я бы знал.
Когда он ушел, рекламист позвонил жене. Жена у него работала режиссером на ОРТ.
-- Первого числа мы уезжаем в Лиссабон!
-- Ты с ума сошел, перед выборами, у меня работы море!
-- Пошлешь всю работу к той самой матери...

* * *

Три дня Багров готовил каналы, по которым пойдет информация. Работу эту он не мог поручить никому. Никто даже и догадаться не должен был ни о чем подобном.
Единственное, что облегчало работу, были старые связи. Информацию и дезинформацию всем этим совсем-, псевдо-, полу- независимым правительствам он многократно подкидывал и раньше.
Багров восстанавливал эти связи...
Копался в архиве ФСБ, в своих блокнотах.
Несмотря на острый дефицит времени, старался не спешить.
И не устать слишком сильно, сохранить форму к тому времени, когда придется работать.
Ко вторнику, к десяти утра, когда смертельно уставшие аналитики положили ему на стол целую стопку докладов, эта часть работы была завершена.
Теперь предстояло решить, что именно он будет передавать, приготовить дезу! Для каждого свою, особую, и по содержанию и по форме подачи...
Отпустив всех своих сотрудников отдыхать, Багров засел за работу.

24 мая.

Кафе малоприметное, частное, оборудованное на месте половины маленького продуктового магазина в первом этаже кирпичной пятиэтажки на дальней московской окраине, не отличалось (в лучшую сторону, во всяком случае, не отличалось) ни интерьером, ни качеством блюд.
Единственное, что могло это кафе сказать в свое оправдание, если бы питейные заведения вообще умели и хотели разговаривать, было то, что существовало оно вовсе не для того, чтобы приносить доход.
Называлось кафе по-армянски -- «Гаянэ», и содержали его два человека восточного вида, один из которых армянином, кажется, был, во всяком случае, так было написано у него в паспорте.
О национальности второго можно было только догадываться.
Сам о себе он говорил, что узбек, а паспорта своего никому и никогда не показывал.
Да и появлялся в кафе с самого дня основания не более двадцати раз.
Заправляла всем в заведении толстая крашеная блондинка по имени Соня, стопроцентная славянка по внешности и поведению.
Она же числилась хозяйкой и забирала себе весь доход, если в этой дыре бывал доход.
Причем бухгалтерии не вела и налогов никогда не платила.
Этим занимались владельцы.
Владельцы же давали взятки милиции, райсанстанции, пожарной охране и всем прочим, кому положено.
Впрочем, взятки были минимальные.
То, что «Гаянэ» дышит на ладан и вот-вот закроется, было заметно с первого взгляда.
Армянин, или, во всяком случае, человек с паспортом армянина, который отзывался на имя Хачик, появлялся в кафе раза четыре в неделю.
Обычно он приходил под вечер.
Блондинка Соня бывала к этому времени уже полупьяна, а вторая труженица прилавка, толстая, неопрятного вида старуха, находилась в подсобке в горизонтальном положении.
С удовлетворением оглядев пустую, не очень чистую комнатушку, оживляемую присутствием пары - тройки алкашей, которые почему-либо сочли неудобным пить просто на улице, Хачик говорил.
-- Ай-я-яй, Соня, ну разве можно столько вина...?
Забирал документы, счета, накладные и прочее, все, что удавалось найти.
И исчезал.
В этот раз он появился, как всегда неожиданно, около четырех.
Скромненько сел в углу и заказал банку пива.
Соня, она в этот день была пьянее обычного, хозяина вначале даже не узнала.
Узнав, обрадовалась, и полезла с какими-то по-пьяному невразумительными жалобами.
Наткнувшись на его взгляд... необычный был взгляд... очень нехороший, тяжелый был взгляд, неласковый, сразу замолчала и вообще отстала.
Второй хозяин кафе, тот, что называл себя узбеком, появился чуть позже.
Небрежно проходя мимо, заглянул в открытую по летнему времени дверь, убедился, что Хачик на месте.
Завернул сразу же за угол и открыл своим ключом заднюю дверь кафе.
Толстую, крашенную масляной краской, из сварного железа.
Передняя дверь в кафе была плевая, стеклянная. Но располагалась очень удачно, точно через улицу, напротив входа в райотдел милиции.
В свое время он из-за удобного соседства все это кафе и затеял.
Человек, выдававший себя за узбека, прошел по узенькому коридору, заглянул в подсобку, в которой громко храпела Сонина подчиненная, и отпер узкую малоприметную дверь, тоже железную и с надписью «запасный выход».
За дверью была комната без окон.
Небольшая, уютная, обставленная вполне пристойной мебелью.
Вошедший уселся за письменный стол и включил радио.
Приемник был постоянно настроен на Тегеран.
Вот и сейчас, почти без паузы, принялся издавать ритмичные, заунывные звуки, непривычные европейскому уху. Человек не обратил на это внимания, ждал новостей, которые должны были начаться через пару минут.
Звали его Григорьев, Анатолий Павлович Григорьев, и был он чистокровным русаком, хотя по внешности вполне мог сойти за узбека, даже, пожалуй, за араба или, тем более, перса.
Видимо, немалую часть его предков составляли наезжавшие на Русь смуглые узкоглазые и плосколицые степные всадники.
Неукротимые и расчетливые храбрецы.
Пять лет, с восьмидесятого по восемьдесят пятый, Григорьев проработал в Египте, и к восточной музыке привык, удовольствия ему эта музыка не доставляла, но и особых неудобств тоже.
Персидский язык он знал еще с юности, а в Египте довел до совершенства свой арабский.
Тут, в Москве, говорить по-персидски, тем более по-арабски, было не с кем, но все-таки он старался поддерживать себя в форме и каждую свободную минуту слушал радиопередачи из Тегерана и Каира.
Визгливая музыка смолкла, раздались короткие мелодичные сигналы.
Он взглянул на часы -- шесть ровно.
Вадим должен был появиться после передачи новостей, ровно через десять минут.

* * *

Для Багрова эта встреча была последней.
До сих пор ему везло.
Все, кому он счел нужным предложить дезинформацию, ее взяли.
Если и тут все пройдет гладко, можно будет, не кривя душой, доложить Президенту, что операция началась успешно.
Потом....
Пока что он старался не думать о том, что сделает потом.
В джинсах и клетчатой рубашке с коротким рукавом, с растрепанными ветром волосами, мало похожий на самого себя, Багров подошел к открытым дверям кафе ровно в шесть десять.
Кинул быстрый взгляд на Хачика.
-- Соня, сюда иди на минуту! -- Громко сказал Хачик.
Соня нетвердой походкой двинулась на зов.
Когда она подошла к Хачику вплотную, Багров беспрепятственно и незаметно прошел в глубину помещения у нее за спиной.
Усевшись напротив хозяина в мягкое кресло, он закурил (бывать в этой комнате ему уже приходилось и он знал, что, несмотря на отсутствие окон, вентиляция в ней отличная) и без всяких предисловий перешел к сути дела.
-- Мне нужно двадцать тысяч.
Григорьев помедлил с ответом.
-- Немало.
-- Дело того стоит... -- И, так как собеседник молчал, продолжил. -- Я тебя никогда еще не обманывал.
Григорьев, казалось, размышлял.
Багров знал про него достаточно много, чтобы представлять примерно, о чем он думает.
Бизнес Анатолия был весьма доходный.
Но опасный.
Разведчик по профессии, дослужившийся до майора в ПГУ, Григорьев, уволенный после девяносто третьего года, торговал политической информацией.
Ее охотно покупали разведслужбы зависимых и полузависимых от России режимов.
Платили щедро.
В конечном итоге это было дешевле, и, в любом случае, намного безопаснее, чем содержать в Москве собственные активные резидентуры.
Григорьев, однако, хорошо понимал, что рано или поздно он ошибется, продаст фальшивку.
Или попадет в фокус противоречивых интересов нескольких соперничающих держав.
Тогда конец.
Пока что ему везло, но бесконечно испытывать судьбу он, скорее всего, не собирался.
За годы работы на его счету в цюрихском банке скопилось весьма приличное количество немецких марок.
Было у него и несколько чистых паспортов, один из которых -- белорусский -- был даже настоящим.
По всем приметам пора было исчезать.
Анатолий медлил...
Размышляя над этим, Багров пришел к выводу, что он, подобно многим азартным людям, стремится завершить свою карьеру чем-то выдающимся.
Сорвать банк и слинять.
Багров решил предоставить ему такую возможность.
Григорьев тоже знал Багрова, но не очень хорошо.
Знал, что тот имеет звание полковника, служит в ГРУ на какой-то важной должности и иногда приторговывает служебными тайнами.
В основном добытыми путем подслушивания телефонных разговоров.
Кажется состоит в приятельских отношениях с кем-то из администрации Президента, вроде бы с каких-то давних, едва ли не школьных времен.
Могла ли быть у такого человека важная информация?
Да, конечно.
Он открыл нижний ящик стола.
Стол был старый, двухтумбовый, в этот нижний ящик был вделан довольно приличный сейф, намертво приваренный к вмурованному в пол куску рельса.
Сейф был заранее отперт.
Григорьев в нем немного покопался, со стороны казалось -- он ищет что-то в ящике обычного письменного стола, и вынул две пачки стодолларовых банкнот.
Положил на стол.
Багров вынул из барсетки компьютерную распечатку (такие делает еще в 1994 году завезенная в Москву из Турции система прослушивания сотовых телефонов) и подал ее через стол.
По мере того, как Григорьев читал и перечитывал распечатку, лицо его приобретало вполне определенное выражение, такое бывает у рыбака, сидящего с удочкой, на которую только что, вот-вот именно в этот момент, клюнула крупная рыба.
Очень крупная рыба.
Следить за этими изменениями Багрову было приятно.
Сам он сидел совершенно спокойно.
Даже расслабившись.
На протяжении последних дней, особенно вчера и сегодня, кем только ему не пришлось притворяться.
Тут, наконец, имея дело с профессионалом, который его знал, Багров мог оставаться самим собой.
-- Пленка есть?! -- Нарушил молчание Григорьев.
Багров молча спрятал в барсетку деньги и достал оттуда магнитофонную миникассету.
Потом встал.
Григорьев остановил его взмахом руки.
Багров пожал плечами и остался стоять. Подождал, пока собеседник зарядит кассету в плейер и пару минут послушает.
-- Ну? -- Спросил он. -- В порядке?

* * *

Минут через сорок, уже из дома, он позвонил на квартиру одного из малозаметных помощников Президента.
Тот взял трубку сразу. Ждал звонка целый день.
Хотя оба телефона были защищены от прослушивания и регулярно проверялись его собственными подчиненными, Багров воспользовался кодом.
-- Ты как насчет рыбалки? -- Спросил он.
-- Я бы за, -- ответил человек на другом конце провода, -- но клев плохой.
-- А я думаю съездить. -- Сказал полковник. -- Место одно присоветовали...
-- Ну, езжай, потом расскажешь.
Это был последний контакт Багрова с Президентом или президентским окружением. С этого момента и до утра первого июня, того самого дня, когда «деза» сработала, он сам себе объявил карантин.
О чем заранее предупредил Президента.
Теперь, когда «деза» ушла, следовало продемонстрировать сугубую осторожность.
Выждав минут сорок после багровского звонка, помощник поехал в Кремль.
Посидел у себя в кабинете, делая вид, что работает, и в семь спустился вниз, к подъезду, проводить Президента, уезжавшего на дачу после рабочего дня.
-- Давно я тебя не видел, -- сказал Президент, останавливаясь. -- Как там ваши дела?
-- В полном порядке! -- Радостно сообщил помощник.
О чем идет речь, он и сам не знал. В сущности, служил почтовым ящиком, правда, говорящим.
-- Это хорошо. -- Сказал Президент.
Но было ли это все на самом деле хорошо?
Позже он сумел отогнать сомнения.
Хорошо это или не очень, но дело сделано, мяч подан и находится на другой стороне сетки. Вернуть подачу уже нельзя.
Теперь дело за партнером.
Так думал Президент.
Багров думал иначе.
В восемь вечера, в кафе, расположенном у Чистых Прудов, его посещают преимущественно иностранцы, Багров встретился с высоким, очень худым и очень голубоглазым блондином.
Сотрудником одной из крупных немецких компаний, имеющих свои представительства в Москве.
Они знали друг друга довольно давно, и встреча была назначена заранее, но разговаривать не стали. Даже не поздоровались.
Багров пришел чуть раньше.
Немец чуть позже.
Дождавшись, пока он сядет и сделает заказ, Багров допил вторую кружку пива и неторопливо направился в туалет.
Там, в крайней правой кабинке, чуть наклонился, спуская воду, и ловко, одним быстрым движением, прилепил под сливной бачок маленький контейнер с шифровкой.
Когда он по коридору возвращался в зал, блондин, широко улыбаясь, уже шагал ему навстречу.
Все-таки Багров дождался, пока он вернется, все так же улыбаясь, и только убедившись, что шифровка попала по назначению, покинул кафе.
Но домой не пошел.
Ждал в машине еще почти час, пока немец допивал пиво.
Потом сопровождал до дома, где, как он знал, у блондина был персональный компьютер с модемом, подключенным к сети «интернет».
И только убедившись, что иностранец благополучно добрался до дома и пробыл там, тоже благополучно, не менее часа, Багров отправился, наконец, домой.
Он даже почти что не волновался.
В конце концов, он сделал все, что мог.
Мячик был на той стороне.

26 мая

Подчиненные Багрова изучали Анатолия Григорьева долго и внимательно.
Знали о нем многое.
Но не все.
По мысли Багрова, он должен был продать информацию в далекую южную республику, правительство которой держалось практически на русских штыках.
Время от времени Президент России сообщал президенту этого маленького государства, что российские войска там находиться до бесконечности не могут.
Что приводило всякий раз к очередной вспышке войны с оппозицией и межобщинной резне.
Но выполнить свою угрозу он, конечно, не мог.
Дело в том, что недра этой несчастной республики, сравнительно небольшое население которой то находилось на грани голода, то просто голодало, были просто-таки переполнены полезными ископаемыми.
Через границы республики проходили кратчайшие торговые пути, которые могли связать независимые ныне государства Средней Азии с портами Индийского океана.
Там же находились потенциальные трассы нефте- и газопроводов, по которым сказочно богатые органическим сырьем среднеазиатские страны могли бы обойти проложенные еще в годы Советской власти пути экспорта.
Другими словами -- выйти из-под контроля Москвы, которая владела задвижками на существующих трубопроводах и, не стесняясь, использовала их для политического шантажа.
Короче говоря, страна эта и существующий в ней промосковский режим были для российского Президента чем-то вроде чемодана без ручки.
Который нести тяжело, а выбросить рука не поднимается.
Погасить же огонь войны, то тлеющий под пеплом, то снова вспыхивающий в несчастной стране, Москве было не под силу.
Границы в этой части суши были нарезаны многочисленными колонизаторами и завоевателями словно нарочно так, чтобы разделить и растащить по разные стороны многочисленных границ живущие тут племена и народы.
В двадцатом веке к этому приложили руку еще и большевики, в очередной раз перекроившие границы и, кроме того, спровоцировавшие своей догматичной неразумной политикой рост национального и религиозного фанатизма в регионе, возникновение глубоких противоречий между племенами, народами, кланами.
Нужны были долгие годы терпеливого лавирования и умиротворения, чтобы заставить все враждующие стороны, а враждовали между собой ВСЕ, если не примириться с существующим положением, то хотя бы привыкнуть к нему.
Московское правительство предпочло силой оружия поставить у власти одну из враждующих группировок.
Чем и обеспечило ни в чем не повинным туземцам перспективу бесконечной войны.
А себе перспективу бесконечного вооруженного вмешательства.
То, что разработал и передал Багров в качестве дезинформации, было, в сущности, самым разумным из возможных планов урегулирования конфликта. Поэтапного превращения российских войск и пограничников из фактически воюющей стороны в общепризнанного гаранта межобщинных и межклановых соглашений.
Был ли этот план осуществим или нет, но для нынешнего руководства республики его осуществление означало потерю власти и бегство из страны.
Это понимал Багров, это понимал и Григорьев, в тот же вечер вылетевший из Москвы на юг.
Багров был уверен, что эти люди, стремясь удержаться у власти, пойдут на все.
В том числе на атомный шантаж.
Григорьев думал точно так же.
Кроме того, он точно знал, что бомба есть, и знал, где она находится.
Кроме того...
Кроме того, отставной майор Первого Главного Управления Комитета Государственной Безопасности НЕНАВИДЕЛ МОСКОВСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО и ПРЕЗИДЕНТА.
Ненавидел личной ненавистью, холодной и беспощадной...
Потому что именно их -- Президента, правительство, вообще москвичей -- считал ответственными за то, что страна, его страна, в которой он родился и вырос, поздний единственный и обожаемый ребенок пожилых родителей, была разрушена и изгажена.
В том, что родители его, не успевшие вовремя бежать, а может, не решившиеся бросить дом, старые больные люди, не решившиеся бросить родину, страну, в которой он и она родились, дом, в котором прожили пятьдесят лет, родители Анатолия были зарезаны неизвестными бандитами.
Зарезаны, а дом сожжен, а сад, в котором маленький Толик ел абрикосы прямо с дерева, был вырублен.
Ненависть свою Анатолий сдерживал глубоко внутри себя. Старался не вспоминать о ней.
Потому что, будучи человеком глубоко рациональным, давно не верил в возможность когда-нибудь сквитаться.
Неожиданно такая возможность представилась.
Григорьев дрожал от еле сдерживаемого напряжения.
В самолете он долго не мог заснуть и вынужден был даже хлебнуть коньяка из фляжки. Хотя вообще-то был человеком почти непьющим.
Только, когда объявили посадку, он нечеловеческим напряжением воли заставил себя успокоиться.
Даже улыбнулся, окунувшись в знакомую с детства сухую жару местного аэропорта.
Это был его родной город, и он любил этот город. Любил после всего и несмотря ни на что.
Тополя, покрытые свежей, дрожащей в утреннем ветерке листвой, отбрасывали тень на шоссе, ведущее в город.
На площади у гостиницы стояли бронетранспортеры.
В теньке сидели и лежали вооруженные люди в камуфляже.
Со времен февральского мятежа они торчали тут постоянно.

США - Израиль - США с 24 мая по 31 мая

2000 года
Шифровка (ключ от шифра Багров передал в ЦРУ через сложную цепочку контактов еще в прошлом году и совсем по другому поводу) была адресована заместителю директора ЦРУ.
Конечно, отправляя ее, Багров рисковал.
Но риск был не так уж велик.
Сам факт передачи информации американцам, даже если он будет доказан, повредить ему не мог.
Конечно, если бы президентский кандидат выиграл выборы, и узнал всю эту историю...
Но он проиграет.
И даже если случайно выиграет, то все равно никогда и ничего не узнает.
Во всяком случае, получив такое предупреждение, американцы начнут действовать немедленно...
В одиннадцать Багров лег в постель и спал, впервые за все эти дни, более или менее спокойно.
В девять двадцать, когда немец уже пришел домой, снял и повесил в шкаф одежду, принял душ и, включив компьютер, принялся набирать на клавиатуре короткие цифровые группы, в Вашингтоне была, как и рассчитывал Багров, середина рабочего дня.
Заместитель директора ЦРУ, чувствовавший себя плохо еще с утра, разболелся вконец.
С запавшими щеками и ввалившимися глазами он сидел, держась за живот, на диване в своем собственном кабинете и тихо стонал.
Испуганная секретарша вызвала врача.
В пятнадцать сорок, когда расшифрованное письмо в сопровождении меморандума, составленного офицером-аналитиком, и с пометкой «достоверно, весьма срочно» попало к нему в кабинет, он уже лежал под капельницей в госпитале Управления, а секретарша, чрезвычайно взволнованная, ходила из угла в угол по приемному покою, дожидаясь, пока врачи, собравшиеся возле ее начальника, придут к какому-то решению.
Врачей было трое и совещались они долго.
Все-таки начальники такого уровня попадали в госпиталь редко.
Только в пять часов вечера она смогла доложить директору управления, что жизнь ее шефа вне опасности, но к работе он сможет вернуться не раньше, чем через месяц, может быть, через два.
Заменить сотрудника такого уровня, тем более, вышедшего из строя внезапно, очень непросто.
Директору ЦРУ потребовалось совещаться не менее часа, прежде, чем была найдена кандидатура, устраивающая всех, причем разведчик высокого ранга, который должен был исполнять обязанности заместителя директора до его выздоровления, находился к моменту назначения в воздухе, в районе Гавайских островов, и самолет, в котором он летел, направлялся на Филиппины.
Даже срочная необходимость, возникшая перед ЦРУ, не может развернуть в воздухе пассажирский Боинг.
Поэтому в кабинет, который ему предстояло временно занимать, исполняющий обязанности директора попал только вечером следующего дня.
Тут его ждала приличная стопка бумаг, в каждой из которых приходилось долго разбираться.
Но перед бумагами предстояло вникнуть во множество более или менее важных оперативных вопросов, которые прежний хозяин кабинета держал в голове.
Принять несколько человек с вопросами разной степени важности.
Съездить за консультацией в госпиталь.
Кроме того, надо было есть, принимать душ и хотя бы немного поспать.
Так что, до шифровки Багрова, адресованной лично заместителю директора управления, он добрался лишь вечером в воскресенье.
К этому времени и он, и секретарша, и два офицера, помогавшие ему принимать должность, смертельно устали.
Все же, дочитав шифровку до конца, он даже вскочил с кресла и прошелся по комнате.
-- Передайте Смиту, -- приказал он. -- Пусть займется срочно.
Смита, однако, не было в Вашингтоне, самолет, в котором он летел в этот момент, уже приближался к Тель-Авиву.

* * *

Информация, которая к этому привела, была чрезвычайно интересной, но оценить ее достоверность оказалось трудно.
Знаменитый ШАБАК, Израильская общая служба безопасности, всегда имел многочисленную и разветвленную агентурную сеть среди арабов, называющих себя палестинцами.
По большей части, эти палестинцы -- это потомки нищих арабов, переселявшихся на территорию нынешнего Израиля в конце девятнадцатого и начале двадцатого века, по мере того, как иммиграция евреев-сионистов создавала на этой территории рабочие места.
Или беженцев, покинувших территорию Израиля в результате нескольких войн, которые арабы развязали и проиграли одну за другой, начиная с тысяча девятьсот сорок восьмого года.
Многие из них живут ныне на территории так называемой Палестинской автономии.
Еще больше палестинцев в Королевстве Иордания.
Других судьба разбросала по всему Ближнему Востоку и шире, по всему арабскому миру, и еще шире, по всей планете...
Официальная цель существования агентурной сети ШАБАКа -- обеспечение безопасности страны и ее граждан. Предотвращение терактов, например.
Но, само собой разумеется, офицеры, работающие с палестинской агентурой, не отказываются ни от какой информации, которую только удается добыть.
В середине мая такой офицер получил информацию, что в одном из крупных черкесских селений, находящихся на территории Иордании, находится база террористов, планирующих грандиозный теракт в России.
(ЧЕРКЕСАМИ на Ближнем Востоке называют выходцев с Кавказа, которые, во время и после окончания войны, которую Россия вела на Кавказе в XIX веке, предпочли переселиться в Турцию. На самом деле среди них были представители почти всех горских народов: от убыхов, которые ушли из-под власти русского царя все полностью, до аваров и чечен, которые в большинстве своем остались на Кавказе. В настоящее время поселения, в которых компактно проживают потомки ушедших, в частности, чечены, раскиданы по всей территории, на которую ранее распространялась юрисдикция Блистательной Порты, Турецкой империи, распавшейся в результате первой мировой войны. Много их в самой Турции, в Сирии и в Иордании. ПРИМ. АВТ.)
Звали офицера Даниил (как знаменитого пророка), но сам он, да и все окружающие, по израильскому обычаю называли его сокращенно -- Дани.
Фамилия его была Лав, майор Лав.
Теракты в России не касались майора, в Израиле хватает своих, но и просто так похоронить важную информацию он не захотел.
На свет появился краткий доклад, который рано или поздно попал на письменный стол Смиту.
Выяснив, что Лав имеет репутацию выдающегося специалиста по борьбе с террором, Смит решил изучить ситуацию на месте.
В Израиле Смиту понравилось.
Погода была прекрасная, тепло, пожалуй, даже жарко, но вполне терпимо, удушающая летняя жара, во время которой прячется в тень все живое, еще не началась.
Израильтяне принимали его, как дорогого гостя.
Днем он работал в Иерусалиме, обсуждал с Дани новую и старую информацию, придумывал хитрые оперативные ходы. Причем работать с ним было одно удовольствие, специалист.
Вечерами, когда было уже совсем нежарко, ездил или ходил на экскурсии.
Храм Гроба Господня, Масличная гора, Вифлеем... Смит был глубоко верующим христианином.
Потрясающие, ни на что не похожие пейзажи в пустыне...
Кейсария, морской порт, построенный царем Иродом.
Монастырь Св. Георгия в гигантском ущелье. На том самом месте, где рыцарь встретил дракона!
Ну почему это я никогда не приезжал сюда раньше?
Он уже подумывал остаться в Израиле еще на несколько дней, тем более, что оперативная разработка черкесского селения обещала интересные результаты, когда получил, наконец, через посольство копию ,багровской шифровки.
В тот же день он вылетел обратно в Вашингтон.
В четверг еще успел посоветоваться со Стивом, подготовить план оперативных мероприятий и даже, поздно ночью, утвердить его у Исполняющего Обязанности, а в пятницу утром уже летел вместе со Стивом в самолете, направляясь в Остин, столицу штата Техас.

26 мая

Гостиница пустовала.
Человека три или четыре сидели в холле в разных местах.
Но это были явно не постояльцы.
Портье, скучавший в одиночестве за конторкой, долго вертел паспорт в руках, потом так же долго, непослушными пальцами сжимая авторучку, записывал его в книгу приезжих.
В лифте Анатолий открыл паспорт и обнаружил там, как и ожидал, записку.
Крошечный клочок бумаги с выведенным на нем восклицательным знаком.
Что означало: «будь осторожен».
Портье работал в этой гостинице давно, еще, пожалуй, со времен советской власти.
Григорьев его прикармливал.
При нищете, царившей в республике, это было совсем не накладно.
Ближе к вечеру Анатолия привезли в загородный президентский дворец, где президент жил фактически постоянно, наезжая в столицу только по важным делам. Для выступлений в парламенте, например. Там же была канцелярия, постоянно работали самые приближенные чиновники.
Офицер, который за ним приехал, был незнакомый, очень молодой, и это Анатолию не понравилось.
-- Собирайтесь. -- Сказал офицер сурово, на сравнительно чистом русском языке -- Начальник ждет.
-- А где Камиль? -- Спросил Анатолий, переходя на таджикский.
-- В кишлак уехал. -- Сурово сказал офицер. -- Тесть у него умер.
-- Дедушка Сайфиддин, вот горе!
-- Ты знал его, что ли? -- Спросил офицер уже мягче.
-- Конечно, хороший был человек.
-- Да... -- Неопределенно протянул офицер. -- Умер вот. Теперь время такое...
Ехали, как обычно, на двух джипах.
В переднем автоматчики, молодые чернявые парни, болтали и смеялись всю дорогу.
Офицер рядом с Анатолием сидел вытянувшись, преувеличенно серьезный.
Начальник!
Принял его шеф местной разведки, Сема, единственный русский среди местных начальников. Правда, по-таджикски он разговаривал лучше многих таджиков и даже женат был на местной девушке, дочери одного из партийных боссов старого времени.
Все же нынешние на него косились.
Но терпели.
Надолго ли?
Для приличия поторговавшись, на востоке так принято, а он не мог себе позволить нарушать местные традиции, Сема заплатил сполна.
Прослушал запись два раза.
Потом позвонил и сказал.
-- Пошли! Президент ждет.
Президент, молодой еще, быстро полнеющий человек, с хитроватой приятной улыбкой, большой любитель цветов, особенно роз, встретил их стоя.
За спиной у него, за открытым окном, простирался невероятных размеров розарий.
Казалось, он тянется до горизонта.
Впечатление было, конечно, обманчивым. За невысоким холмом розарий заканчивался. Там, скрытая живой изгородью, была колючая проволока под током в три ряда. Постоянно дежурили БТРы.
Они поздоровались и президент равнодушно задал полагающиеся вопросы.
Как доехал и о здоровье.
Потом приказал.
-- Рассказывай!
Слушал внимательно.
Когда Анатолий закончил, отошел, наконец, от окна.
Из незаметной за портьерами двери бесшумно появился офицер охраны.
Президент ничего не сказал, только повел взглядом в сторону веранды и там через минуту забегали, засуетились официанты в белых куртках.
Накрывали на стол.
-- Думаешь, правда? Он кто, этот Вадим?
У президента была такая привычка, задавать сразу по два вопроса.
-- Думаю, правда! -- Откликнулся Анатолий. -- Вадим полковник в ГРУ, снабжал меня информацией и раньше.

* * *

В гостиницу его привезли поздно вечером.
Раза два или три машина останавливалась у блокпостов и офицер, его сопровождавший, вступал в переговоры с дежурившими там командирами.
Солдаты в переднем джипе тихо и заунывно пели.
Анатолий подремывал. Болела голова.
Обед был чрезмерно обильным, да и пить пришлось много.
О делах за едой не говорили, следовательно, придется провести тут еще день или даже два.
И, может быть, это хуже всего, каждый раз обедать.
Может, съездить в кишлак к Камилю? Как там у них сейчас, не опасно ли?
Спросил об этом офицера охраны.
Тот только плечами пожал.
В гостиницу охрана пропустила без вопросов.
Офицер вежливо проводил до номера. О безопасности заботился, или не был уверен, что Анатолий дойдет сам?
У дверей они попрощались по-таджикски.
Очень вежливо и любезно.

* * *

В 1995 году, когда вся эта история с бомбой только начиналась, к нему пришел человек.
Иранский бизнесмен, руководитель филиала какой-то экспортно-импортной фирмы.
Анатолий не думал уже, что его разыщут. Прошло много лет после той, предельно неудачной, командировки в Тегеран, когда он, поставленный перед выбором -- героическая смерть или подписка о сотрудничестве, выбрал подписку.
Ему, правда, и в голову не приходило, что его забудут. Профессионалы, на то они и есть профессионалы. Но зачем им мог понадобиться отставной офицер разведки, торгующий второразрядными секретами, он долго не мог понять.
Тем более, что иранцы вначале вели себя уклончиво, улыбались и говорили о долгом успешном сотрудничестве.
Ситуация прояснилась к концу декабря.
Иранцам нужен был для контроля человек, хорошо знающий местные условия.
Интрига, которую они разворачивали, была чрезвычайно сложной и обоюдоострой.
Что произойдет с этим доверенным контролером, когда операция закончится, Анатолий понимал очень хорошо, но надеялся вовремя исчезнуть. Пока же дело шло, работал он добросовестно, зарплату платили регулярно и щедро.
Идея купить плутоний и сделать из него бомбу зародилась еще в 1994 году, в южной приморской республике, очень богатой нефтью и газом, за контроль над которой боролись два клана.
Южный -- поддерживаемый Ираном, и северный -- промосковский.
Как планировали ее использовать в те далекие времена, Анатолий не знал. И не интересовался особенно.
Потому что был он разведчик, а не историк.
Дело оказалось сложным, и, даже при наличии больших денег (а деньги были иранские), не очень быстрым.
К тому времени, когда удалось достать десять с лишним килограммов плутония, проиранская группировка потерпела жестокое поражение.
Этим людям стало не до плутония, и бомбой, на те же самые иранские деньги, начали заниматься руководители другой республики. Тоже южной и тоже приморской.
Воюющей почти непрерывно с четвертой республикой и не признанной вообще никем, кроме пятой и шестой.
Тоже непризнанных.
Этим бомба была нужна на крайний случай.
Что-нибудь предпринять, если Россия откажет им в поддержке.
В марте начались неприятности, даже небольшая резня.
Азербайджанским мафиози, дружившим с промосковским кланом, за спиной у которых стояло, кажется, ЦРУ, удалось найти место, где бомба изготовлялась.
В последний момент, проведя сложную и кровопролитную операцию прикрытия, Анатолий вывел бомбу из-под удара.
К этому времени он начал более или менее понимать иранцев.
Они были обижены на весь мир, которому они несли свет ислама, а он, мир, клал на этот свет соответствующее место.
Поэтому им очень хотелось пустить бомбу в ход.
Небольшой, такой, локальный джихад!
В Москве ли, в Лондоне или в Вашингтоне, неважно, но так, чтобы самим остаться в стороне.
В Москве это сделать было легче всего...
Кроме того, Москва их предала... Во всяком случае, так думали они, что предала!
Потом, в начале лета 1996 года, выяснилось, что спецслужбы непризнанной республики не сумели даже толком замести следы.
Впрочем, какие там спецслужбы!
Три младших офицера ПГУ и несколько из ГРУ, причем двоих за раз пристрелил в одиночку американский шпион.
Крутой, видно, парень попался.
Поделом им, если учесть, что человек, собиравший бомбу, слинял у них из-под самого носа и чуть было не попал в руки к ЦРУ.
Иранцам пришлось-таки попотеть, прежде чем его нашли и пришили.
Именно тогда Анатолий и предложил перевезти бомбу в Москву, а всю операцию переориентировать на ту республику, в которой он сейчас находился.
Подумав, иранцы согласились.
Оставался, правда, еще Сема, говорят, у него уже в училище была такая кличка -- хитрюга... Сема совсем не собирался попадать в розыск за преступления против человечества.
Вдохновляемый надеждой на месть, Анатолий его убедил, придумал привлечь к делу еще и чеченцев. Тем самым окончательно запутать следы.
С чеченцами даже вызвался сам вести переговоры.
Казалось, дело уже идет к развязке... Он приготовил себе чистый украинский паспорт. И еще один. Тоже чистый, белорусский.
Но потом все опять застопорилось.
Президент был доволен русскими, Сема мямлил, даже иранцы не торопились, платили, правда, по-прежнему исправно.
Анатолий, хоть внутри у него все кипело, напоминать о бомбе, и вообще проявлять в ней какую-то излишнюю заинтересованность не мог.

27 мая

К огромному облегчению Григорьева, дело обошлось без обеда.
Разговаривал с ним только Сема и разговаривал коротко, по-деловому.
-- Я вижу три проблемы. -- Он прошелся по комнате.
-- Первое. Чеченцы перегорели, ты им -- вот вам бомба, они тебе -- засунь ее себе в задницу.
Анатолий усмехнулся.
-- Чеченцы по моим данным готовят уже какой-то грандиозный теракт к президентским выборам в Москве. То есть это им кажется, что он грандиозный...
Сема сел на место.
-- Хорошо. Тогда второе. Шантаж начнется, а москвичи к тебе не придут.
-- Придут. А если нет, ты свяжешься с ними по своим каналам.
Анатолий достал из кармана сигареты, но вспомнив, что Сема не курит и не выносит табачного дыма, снова их спрятал.
-- Для этого, -- напомнил Сема, -- я должен знать, где бомба будет находиться.
-- Конечно! Я тебе прямо сейчас скажу, у меня уже все подготовлено.
Некоторое время оба молчали.