Ветры иудейской пустыни

Лариса Шварц, DS, родилась в 1953 году в Караганде.
Репатриировалась в 1974 году.
Образование: МГУ, Технион, докторат в университете Южной Калифорнии. Специализация - математические модели и исследование операций.
Работала в Сан-Франциско, Брюсселе, Гренобле.
Вернулась в страну в 1985 году.
Замужем не была.
Сын - Алекс,14 лет, учится в частной школе неподалеку от Невшательского озера, Швейцария.

Тогда, когда, откинувшись на подушки, закрыв глаза со стоном, я прижимаю к себе его сильное тело, когда молодая плоть, раскаленная и твердая, углубляется в меня, в этот последний миг я остаюсь одинокой.
Как всегда, одинокой.
Одинокой, несмотря ни на что.

* * *

Та же ночь. В Иерусалиме 02 часа 50 минут.

Университетская больница на Гар а Цофим.

В коридоре три женщины в белых халатах переругивались из-за какой-то собаки.
Раненая полусидела на кровати. Она была бледна, но, видимо, уже полностью овладела собой. "Волевая женщина," - отметил Шай.
Красивый шелковый халат был наброшен на одно плечо, верхняя часть второго тщательно забинтована.
В маленькой палате она была одна.
Впрочем, нет, при их появлении от стены бесшумно отделилась огромная серая собака. Под лоснящейся шкурой перекатывались желваки мышц. Во впадинах устрашающей морды горели красным маленькие злые глазки.
Шай сделал шаг, и чудовище глухо заворчало. Женщина взяла с тумбочки очки.
-- Омар, ну-ну, тише, Омар!
Сквозь сильные линзы ее серые глаза казались огромными и растерянными. Пес вернулся в угол и повалился на бок, вытянув все четыре лапы, комната содрогнулась.
-- Меня зовут Шай, а это Дани, мы из отдела по борьбе с террором, простите, что беспокою вас, но мне надо кое-что узнать.
Он улыбнулся самой обаятельной из своих улыбок и сделал отстраняющий жест.
-- Конечно, если вам не трудно.
-- Нет, ничего, меня уже отпускают домой. Сейчас Йона привезет какие-то тапочки, а то я свои потеряла. Так что спрашивайте.
-- Наши люди уже говорили с господином Леви. Теперь расскажите, пожалуйста, что вы помните.
-- Ну, с чего начать? Мы с Йони спустились в гараж и услышали стон...
-- Йона Леви, кем он вам приходится?
-- Ну, он мой друг... Приятный парень. Мы с ним случайно познакомились. Кажется, в кафе, в Тель-Авиве.
-- Давно?
-- Да, наверное, уже год. Понимаете, иногда мне хочется куда-нибудь пойти, например, в бар со стриптизом. Одной же неудобно. Тем более, в моем возрасте. Йони меня сопровождает. Он бедный студент, ему такие места не по карману. А я богата.
Сегодня он тоже приехал, мы хотели пойти в Тальпиот*, в ночной клуб, но... знаете, такая погода отвратительная. Мы остались дома. Слушали музыку, пили кофе. Потом... Было уже поздно. Примерно полдвенадцатого. Я хотела оставить Йони ночевать. -- Она вскинула глаза. -- Нет, просто... Ну, короче, он не мог, у него послезавтра рано утром экзамен.
-- Раньше он всегда приезжал к вам?
-- Когда как, иногда я ездила в Тель-Авив, там больше всяких местечек, ну...
-- Понимаю.
-- Да, у Йони послезавтра экзамен. Собственно, уже завтра. Бедняга. И он должен был обязательно ехать.
-- А раньше он оставался ночевать?
-- Очень редко, может быть, раза два или три. Он этого не любит.
Ну, я предложила ему взять машину. Потом он бы пригнал, дня через три. Я вообще не очень часто езжу, тем более, в такую погоду.
Мы спустились в гараж.
-- Вы были в халате?
-- Конечно, в халате и босоножках без задников, я же не собиралась никуда ехать. И мы услышали стон, довольно громкий.
Был туман. Очень сильный...

* * *

Плотный, мокрый туман оседал водяной пылью на лицах. Фонарь, горевший справа от дома, отбрасывал конус желтого света, но за его пределами темнота еще больше сгущалась.
Мы стояли в гараже, я - возле плотно закрытой двери, ведущей в дом, а Йона - у решетчатых полуоткрытых ворот.
Прислушивались.
Ничего не было слышно. Внезапно мне стало страшно. Очень страшно, даже пот побежал по спине.
Туман, за которым ничего нет, и жалобный одинокий стон из темноты.
Следовало что-то делать.
-- Возьми пистолет в машине, -- сказала я Йони, потом повернулась и открыла дверь.
Оттуда рванулся Омар, решил видно, что его поведут гулять.
Я ухватилась за ошейник и решительно, презирая свой страх, двинулась в ворота. Йони шел сзади, на ходу с клацаньем передернув затвор.
Дальнейшее произошло очень быстро. Мы были уже возле фонаря, когда Омар внезапно молча рванулся вперед.
От неожиданности я наклонилась и выпустила ошейник. Грохнул выстрел, пуля обожгла левое плечо у самой шеи. Йони бросился вперед огромными прыжками.
Из тумана слышался шум падающего тела, дикий, какой-то даже нечеловеческий вопль ужаса и боли, злобное рычание пса, отвратительный хруст.
Потом я стояла на коленях, а Омар, поскуливая, лизал мне лицо шершавым языком.
В соседних домах зажигались окна, бежали люди.

* * *

Начался дождь. Крупные капли пробивались сквозь туман.
Они остановились под узким навесом у дверей больницы.
Дани с наслаждением курил.
-- Ты думаешь, она врет? -- Спросил Шай.
-- Уверен, чувствую. Врет и чего-то боится.
-- Я тоже так думаю.
В машине Дани, стоявшей рядом со входом, требовательно запищал сотовый телефон.
Разговаривал он долго. Положив трубку, сообщил Шаю.
-- Нападавший опознан. Лицо почти не пострадало.
Шай молча кивнул.
-- Абу Синд по кличке "Братец", уроженец Газы. Член ДФОП.* Разыскивался за организацию массовых беспорядков, запугивание и убийства арабов, заподозренных в сотрудничестве с властями.
Отличался особой жестокостью.
Год назад исчез. Предполагалось, что сбежал в Египет.
-- Значит, не сбежал. Еще что-нибудь интересное на него есть? -- Поинтересовался Шай.
-- Нет, кажется.
-- Связи?
Дани пожал плечами.
-- Ладно. Ты чем займешься?
-- Поеду гляну еще раз на место происшествия. Туман уже рассеивается. А ты?
-- Сегодня уже нечем, утром попробую опять с ней поговорить.

Суббота.

Было уже не меньше одиннадцати часов утра.
Возле дома номер 28, который, собственно, и был ему нужен, красивого, с ухоженным палисадником и большим гаражом, улица круто поворачивала.
Сквозь решетчатые ворота гаража было видно зеленую "Volvo" и, в глубине, еще одну какую-то черную большую машину.
Шай внимательно огляделся и хмыкнул.
Дождь шел всю ночь и никаких следов ночного происшествия уже не осталось, но картина и без того вырисовывалась достаточно ясно.
Открыл ему Йона. Высокий широкоплечий парень, смуглый брюнет с красными полными губами. На поясе у него висел пистолет.
В холле было тепло, даже жарко, на полу стояли повсюду изящные японские деревья, крошечные многолетние сосны в керамических вазах.
На стене висела старинная географическая карта мира, большая, разрисованная яркими красками, с ветрами, чьи щеки раздувались от натуги, и морскими чудовищами, высовывавшими свои жуткие зубастые пасти прямо возле бортов маленьких симпатичных парусников.
Если присмотреться, видны были даже крошечные матросы, разевавшие рты в беззвучном крике.
Карта была на пергаменте и, судя по всему, подлинная.
-- Нравится? -- Лариса стояла на верхней ступеньке лестницы. На ней были короткие шорты, демонстрировавшие стройные и очень длинные ноги, и тесная блузка, подчеркивающая высокую грудь.
Лицо было умело накрашено.
Сегодня её можно было назвать почти красивой.
-- Классная вещь, -- похвалил Шай, -- наверное, страшно дорогая.
Лариса неопределенно хмыкнула.
-- Проходите. Я попросила Йону пожить у меня пару дней. Знаете, как-то страшно после этого одной в доме. Хотя я понимаю, конечно, что опасности нет...
-- Вы так думаете?
-- А вы думаете по-другому?
-- Не знаю. Я, собственно, и пришел из-за этого.
Йона, шедший сзади, засопел, но промолчал.
Наверху, в уютной комнате с камином, возле которого лежал давешний пес, она усадила его в глубокое кожаное кресло.
-- Кофе, чай, может быть, капельку виски или текилы?
-- Кофе, если можно.
-- Я принесу, -- сказал Йони.
-- Может быть, сигару?
-- Я не курю.
-- Правильно делаете.
Пес поднялся, лениво потянулся, потом подошел к Шаю, обнюхал его колени и с грохотом плюхнулся на ковер, привалившись к его ноге. На ощупь он казался вылитым из чугуна.
-- О, Омару вы понравились. Хороший знак. Плохих людей он отличает безошибочно.
-- Спасибо. Вы приехали в страну несколько лет назад, купили виллу, дорогую машину...
-- Да, правда, я не нуждаюсь в деньгах, по-моему, я вам об этом говорила.
Шай молчал.
-- В Бельгии мне принадлежит фирма.
-- Экспорт - импорт?
-- Нет, программное обеспечение.
-- Это так хорошо оплачивается?
-- О да, в наше время это один из самых выгодных видов бизнеса. Конечно, многое зависит от качества.
-- У вас талантливые сотрудники. Бельгийцы?
-- Фактически я работаю сама.
-- А почему фирма в Бельгии?
-- Ну, налоги...
-- Пистолет обычно лежит у вас в машине?
-- Да.
-- Но ездите вы редко.
-- Иногда все-таки езжу.
-- У вас есть и другое оружие?
-- Да, кольт, он у меня в кабинете, в сейфе.
-- Вы хорошо стреляете?
-- Не особенно. Когда-то, лет пять назад, у меня был такой псих, боялась, что меня изнасилуют и ограбят. То есть, в основном, что изнасилуют. Деньги... -- она махнула рукой. -- Я накупила оружия, тренировалась. Потом Омар подрос. Теперь я полагаюсь в основном на него.
Йона принес кофе, и, наткнувшись на недвусмысленный взгляд Шая, снова вышел, извинившись - нужно готовиться к экзамену.
-- Редкий пес. Кажется, неаполитанский мастиф. И весьма дисциплинированный. Прошел курс дрессировки? -- Поинтересовался Шай.
-- Да, конечно.
Шай неторопливо пил кофе.
-- Послушайте, Шай, почему я привлекла внимание ШАБАК*? "Под колпаком", это так называется? Кто на кого напал, террорист на меня или я на него?!
-- Это не называется "под колпаком". Просто вы в опасности. В большой опасности. Видимо. А я обязан вам помочь.
-- Почему, в какой опасности?
-- Вам лучше знать.
-- Мне, почему?
-- Не надо прикидываться. Кстати, это у вас и выходит плохо. Вы умная женщина, математик. Поговорим серьезно. Что такое террорист? Это ублюдок с ножом, в худшем случае с пистолетом, зачастую не совсем нормальный, который бросается на первого попавшегося еврея.*
А вас выслеживали. Кто-то тщательно продумал операцию. Подготовил убийцу. Вот, -- он достал из кармана маленький пистолет, -- 22 Калибр. Оружие профессионала. Чтобы просто попасть из него куда-либо, надо долго тренироваться. Да еще туман. Поэтому он и подпустил вас так близко. И все равно, вас спасла только собака.
-- Я знаю, Омар дернул, я наклонилась.
-- Нет. Со второго раза он бы вас убил. Омар успел схватить правую руку. Сразу, автоматически. Раздробил кость...
Он погладил пса.
-- Поэтому я и понял, что собака прошла специальный курс дрессировки. А это бывает очень редко, если, конечно, собаку держат для удовольствия, а не для охраны. И два пистолета в доме...
-- Ну, это я вам объяснила.
-- Как показывает мой личный опыт, объяснить можно все, что угодно. Стоит ли?
Опасность, смертельная опасность угрожает вам. Давно. И вы сами это знаете.

ТАЛЬПИОТ - окраинный район Иерусалима, где размещены увеселительные заведения, работающие также и в субботу.
ДФОП - Демократический фронт освобождения Палестины или организация Д. Хаббаша - террористическая организация марксистско-маоистского толка.
ШАБАК - "Шин Бет Клали" - общая служба безопасности, политическая полиция и контрразведка.
"...ублюдок с ножом..." - Так оно и было до тех самых пор, пока правительство Рабина - Переса, видимо не совсем вменяемое, не привезло Арафата из Туниса и не раздало его бандитам автоматы Калашникова.

* * *

Йоси Завицки, 1953 года рождения, уроженец страны.
Образование - Юридический факультет Тель-Авивского университета.
Участник войны Судного дня (Саерет маткаль).
Старший компаньон юридической фирмы "Завицки и Фишер".
Разведен.

Йоси был огромен и невообразимо толст. Кимоно, хотя и сшитое на заказ, плохо сходилось на нем, а из-за почетного черного пояса свисал огромный живот, густо поросший жесткими с проседью волосами.
Несмотря на такие размеры, он двигался удивительно легко и ловко.
Нечто подобное Шай видел однажды по телевизору. Канадцам удалось заснять сцену охоты медведя-гризли на диких свиней. Гигантский, добродушный с виду медведь долго подкрадывался медленными незаметными движениями и внезапно рванулся вперед молниеносным галопом, совершая гигантские какие-то, совершенно немыслимые прыжки.
Сам он действовал, как ему казалось, неплохо, но Йоси пропустил удар только два раза. Да и то из плохой позиции, явно слабый.
Впрочем, Йоси выдержал бы, наверное, и сильный удар. Под слоем жира скрывался все еще как минимум центнер стальных мускулов. Наконец Йоси устал и разрешил Шаю идти в бассейн.
-- Да, брат, плохо, -- откомментировал он перед тем, как плюхнуться в воду. -- Слишком часто пропускаешь тренировки. Придется тобой заняться.
-- Положим, ты тоже сдал.
-- Правда, мне уже не 20, но я не служу в разведке.
-- В наши дни разведка чаще работает мозгами, чем кулаками.
-- Но, чтобы сохранить голову, кулаки бывают иногда необходимы.
Шай растянулся на краю бассейна в шезлонге и медленно оглядывался по сторонам. В субботу, да еще в два часа дня, в клубе было почти пусто. В бассейне плавали несколько пожилых американок в купальниках, почти не прикрывавших их загорелые жилистые тела, да из зала с тренажерами доносилось позвякивание железа, там занимались несколько фанатов боди-билдинга.
Знакомых лиц не было. Впрочем, Йоси был прав, он бывал тут слишком редко.
-- Ну, -сказал Йоси, вылезая на край бассейна, -- хватит балдеть, пошли поработаем с нунчаками!
-- Мне, наверное, пора уже ехать. У меня встреча в четыре в Тель-Авиве.
-- Ленишься! До Тель-Авива минут сорок, ну час, пробок сегодня нет.
-- Да нет, просто придется долго идти пешком, ты же понимаешь, я не хочу туда на своей машине подъезжать.
-- Отлично, я тебя подвезу.
-- Я бы не хотел, чтобы ты из-за меня специально ехал, -- осторожно сказал Шай.
-- Какие тонкости! Брось! Я все равно собирался сегодня встряхнуться.
.

* * *

Тут же, в раздевалке клуба, Йоси нашел старую кожаную куртку и сунул Шаю шлем.
-- Надень, для конспирации. -- Он захихикал.
Шай пожал плечами. Выйдя на улицу, он автоматически огляделся, медленно и незаметно. Все было спокойно. А что могло быть неспокойно?! Мотоцикл у Йоси был новенький, мощная двухцилиндровая машина, сверкавшая никелем и эмалью.
-- Новый купил?
-- Да нет, с одним парнем поменялся на время, пусть пофорсит на "Харлее", а я давно хотел попробовать "Судзуки". Все же, что ни говори, за японцами будущее. Талантливый народ. Возьми амортизаторы, на килограмм легче, а как держат? А посмотри сюда...
Шай знал, что о мотоциклах Йоси может говорить до бесконечности.
-- Мы не опоздаем?
-- Конечно, нет. Садись. Только держись крепче.
Каждый раз, проехав с Йоси на мотоцикле, Шай обещал себе никогда этого больше не делать.
В городе Йоси еще сдерживался, более или менее, но проехав исцарапанную стенку с узкими нишами и чахлой зеленью, именуемую почему-то "Садами Сахарова", дал себе волю.
Редкие машины справа оставались позади с такой быстротой, будто стояли на месте, встречные пролетали мгновенно, волоча за собой воздушную волну, ударявшую мотоцикл.
Урезонивать Йоси было бесполезно. Шай это знал. Кроме того, из элементарного чувства самосохранения не следовало отвлекать его от дороги.
Оставалось только держаться.
Хуже всего стало после поворота на Шореш, где дорога круто пошла вниз, а Йоси как раз вступил в соревнование с каким-то психом, сидевшим за рулем мощной "Тойоты". Дальнейший спуск превратился в кошмар. Шаю хотелось закрыть глаза, но он не решался этого сделать, каждый раз, когда мотоцикл с грохотом вписывался в поворот, надо было наклоняться в нужную сторону, чтобы удержаться на дороге.
Наконец Йоси обогнал "Тойоту" и ухитрился даже, оторвав на секунду от руля левую руку, показать ей поднятый вверх средний палец .
На путепроводе напротив Бриллиантовой биржи он остановил мотоцикл.
-- Ну вот, еще 20 минут в запасе!
-- И, кстати, живы, что само по себе неплохо, -- добавил Шай, оглядывая пустынное шоссе.
Йоси засмеялся.
-- Теперь куда тебе?
-- Наверное, к дельфинарию.
.

* * *

Темно-серые волны с пенными шапками внезапно вспухали недалеко от берега, устремлялись вперед и с пушечным гулом разбивались о камни. Слева, у Яффских скал, вода вырывалась из моря многометровыми фонтанами.
Место было очень удобным для контакта, обширный сквер напротив Байт Текстиль.
Близко подойти незамеченным здесь было невозможно, а шум волн мешал использовать дистанционный микрофон.
Впереди, над морем, серые облака разорвались и там, в разрыве, на фоне глубокой синевы, совершенно непохожей на обычное мутноголубое тель-авивское небо, сверкало заходящее солнце.
Шай положил на скамейку шлем, откинулся на спинку и постарался внушить себе уверенность, которой на самом деле вовсе не испытывал.
Собственно, почему? Этого он не знал. Но что-то, а, точнее говоря, вообще все в этом деле было не так.
Как бы там ни было, человек, который должен был через несколько минут появиться, один из лучших его агентов по кличке "Тошиба", игравший важную роль в руководстве ООП на территориях, не должен был этого почувствовать.
Подобно дрессировщику, имеющему дело со львами на арене цирка, разведчик может успешно работать с завербованными им агентами только до тех пор, пока они признают его полное превосходство.
Краем глаза он видел, что Йоси подъехал поближе и, поставив мотоцикл на обочине, развалился на газоне.
С другой стороны уже подходил "Тошиба", высокий мужчина в совершенно такой же, как на Шае, старой кожаной куртке и с точно таким же шлемом в руке.
-- Вчера стрельба была в Иерусалиме, слышал? -- спросил Шай после обычного краткого и делового доклада.
-- На хевронской дороге? -- Уточнил "Тошиба".
-- Нет, в городе, на Гиват Царфатит.
-- Не слышал еще. Кто стрелял?
-- Абу Синд, знаешь?
-- Знал, "Братец", но он уже год в Ливане, перебрался через Египет.
-- Значит, не в Ливане.
-- А точно он?
-- 100 процентов. Его убили. Труп опознан. Узнай мне про него все подробности, связи, знакомства, где и что. Короче, все. Очень важно! -- Шай положил на скамейку коричневый конверт. -- Тут то, что ты просил.
Ну, иди. Что узнаешь, используй экстренную связь!
Выждав пару минут, он тоже встал со скамьи.
"Тошиба" успел уже отойти довольно далеко. Похлопывая себя шлемом по бедру, он медленно удалялся в сторону электроподстанции.
Шай тоже двинулся к дороге. Он уже почти подошел к Йоси, который успел сесть в седло и завести "Судзуки", как вдруг услышал завывание форсированного мотора.
Маленький красный мотоцикл вывернул из-за отеля "Дан", словно в замедленной съемке. Шай, все это происходило недалеко, увидел, как мотоциклист тормозит, доставая из-за пояса оружие, "Тошиба" медленно поворачивается, сунув правую руку в карман...
На фоне мотоциклетного шума выстрел был почти неразличим, второй, третий. Четвертый, когда убитый уже оседал на землю.
Красный мотоцикл рванулся вперед.
-- Йоси!!! -- заорал Шай, прыгая в седло. -- Давай!
Йоси выдал.
Мотор заревел, как небольшой реактивный двигатель, и все многочисленные лошадиные силы, заключенные в нем, швырнули их вперед.
Первые метров десять Йоси шел на одном заднем колесе, оторвав от дороги переднее.
К тому моменту, когда красный мотоцикл, резко наклонившись, завернул на улицу Эйлат, расстояние между ними уже сократилось наполовину.
Повернув за угол, они увидели, что убийца уже поворачивает налево.
Йоси вписался в поворот, едва не касаясь асфальта подножкой.
Опять налево.
Рывком через разделительную полосу, покрытую прошлогодней жухлой травой.
Направо, почти под колеса случайного туристического автобуса, опять налево и снова направо, по пустынным улицам, кажется, специально очищенным от машин.
Через два проходных двора, среди шарахнувшихся кошек, расшвыривая картонные ящики с мусором.
Еще по каким-то узеньким грязным переулкам.
Через бордюр, газон и автостоянку, пустынную в это время.
Снова через разделительную полосу.
-- Уйдет, -- отчаянно вопил Йоси, нажимая на газ . -- Уйдет, мамзерюка, машина легче.
Шай постарался расслабиться, одним плавным движением он вынул "Беретту" из кобуры, перещелкнул предохранитель на автоматический огонь и, выждав одну или две секунды, пока красный мотоцикл замедлит ход перед поворотом, дал очередь по заднему колесу. Вильнув, мотоцикл скрылся из глаз.
-- Тормози! -- рявкнул Шай.
Йоси уже тормозил с визгом. Не дожидаясь, пока машина остановится, он выпрыгнул из седла и метнулся за угол, сильно нагнувшись и держа пистолет перед собой.
Конечно, мотоциклист должен быть как минимум оглушен падением, но осторожность никогда еще не мешала.
В широком проходном дворе, окруженном обшарпанными четырехэтажными домами, стояло в ряд несколько огромных мусорных баков. Возле одного из них, треща мотором и беспомощно вращая колесами, лежал на боку мотоцикл, точь-в-точь перевернутый на спину рыжий таракан.
Убийцы нигде не было видно.
Шай метнулся за дерево и повел пистолетом.
Тут только он заметил ноги в кроссовках, торчащие прямо из-под бака.
Ноги были неподвижными и слишком какими-то вывернутыми.
В животе у Шая образовался холодный ком.
Засовывая пистолет в кобуру, он медленно двинулся к баку.
Проклятье. Слетев с мотоцикла, убийца ударился головой о железный бак так сильно, что треснул шлем. Впрочем, это уже не имело ни малейшего значения, шейные позвонки просто не могли выдержать такого удара.
Когда Шай подошел, он еще хрипел, пытаясь дышать, но умер раньше, чем приехали люди из ШАБАК и "скорая помощь".

* * *

Йоси тут, в баре с характерным названием «Колеса», расположенном недалеко от набережной, отлично знали.
Многие из сидевших, развалясь, за столиками мужиков в черной коже здоровались или молча поднимали руки в приветствии.
Бармен материализовался в тот же миг, как они уселись на высокие табуреты у стойки.
-- Текилы с лимонным соком и скажи Зееву, чтобы убрал мотоцикл с улицы. Сегодня я уже никуда не еду.
-- А тебе?
Шай пожал плечами.
-- Ему того же. Да брось ты расстраиваться, -- он обнял Шая за плечи, -- ты же не виноват.
-- Какая разница? -- Шай взял со стойки высокий стакан и глотнул немного, смесь была приятной и в меру холодной.
-- Эй, -- вспомнил вдруг Йоси, -- подожди с мотоциклом. Что ты у меня спрашивал про кафе?
-- Да, в самом деле, представь, что женщина за сорок хочет нанять парня для постели.
Притом, что она вообще-то не Пнина Розенблюм*. Хотя и не уродина. Что она будет делать?
-- Есть объявления в газетах.
-- Я думаю, что это ей не подходит.
-- Ну, тогда..., правда, есть такое кафе тут рядом.
Йоси попробовал встать. Шай его удержал.
-- Сиди, допьем - пешком сходим. Эй, Зеев, убери все-таки мотоцикл.
Потягивая текилу, он внимательно смотрел в широкое зеркало над стойкой.
Все было спокойно, вроде бы спокойно.
С того момента, как он осознал, что убийца мертв и на вопросы отвечать уже никогда не сможет, он не переставал размышлять напряженно.
Кто-то должен был умереть сегодня. Но кто? Человек по кличке «Тошиба»?
Да, там, у них, у палестинских борцов, разборки со стрельбой происходят постоянно. И мотоциклистов они уже применяли, последний раз в Париже. Пришили одного из ближайших сотрудников Арафата. Скорее всего, он сам и приказал. Обнял, поцеловал взасос, сын шлюхи, а потом мигнул, кому надо.
Теоретически это быть могло. Но выглядело нелепо.
Организовывать слежку. Рисковать профессионалом. Зачем? Намного проще стрельнуть в спину где-нибудь в Рафиахе, там, на узеньких грязных улицах, никакая охрана не поможет, а потом еще и свалить на «Шимшон»*.
По всему выходило, что убить собирались его.
Мог ли убийца перепутать? Да, мог. Когда он вывернул из-за отеля «Дан», они оба были уже в шлемах, в одинаковых куртках, и рост примерно одинаковый.
Но почему?
И, главное, как могли его выследить?
О месте и времени контакта знал только «Тошиба». Проболтался? Вряд ли.
Для этого надо было быть идиотом.
Следили за «Тошиба»?
Ну и что?
Никто ведь не знал о встрече.
Следили за ними?
Невозможно. Йоси с его сумасшедшей ездой. Потребовались бы большие силы, несколько машин, радиосвязь. Это операция для ШАБАК. Или для крупной разведки. ЦРУ, например. Но зачем?!
Радиосвязь? Ага.
-- Йоси, пошли отольем.
Туалет был маленький, они с Йоси едва поместились.
-- Йоси, в кафе я пошлю людей потом. А сейчас мне надо провериться. И, если есть хвост, попробуем его задержать. Хоть это и грубо. Но... Поможешь?
-- Что за вопрос?

* * *

Медленно, не торопясь, они шли по улицам. Темнело. Шабат заканчивался, машин и людей становилось все больше. Зашли в один бар. Второй. Текила. Коньяк, кофе с коньяком. Минут пятнадцать болтали со знакомым пианистом, потом он немного импровизировал в медленном темпе.
В барах было приятно. Прохладно и не накурено. Народ соберется попозже.
До сих пор слежки заметить не удавалось. Но это ни о чем не говорило.
У Дизенгоф-центра улицы были уже полны. Сверкали витрины, Над китайским рестораном бежали и дергались электрические огни.
Они ускорили шаг. Но не слишком. И свернули в высоченные двери каньона.
Тут, в толпе, среди множества магазинов, можно было на самом деле попробовать оторваться от слежки.
Но их задача иная.
Поворот.
По эскалатору вверх. И сразу направо. У бара.
Остановиться. Пара слов с барменом, меню посмотреть и снова вперед.
Резко.
Направо.
Налево.
Быстрым шагом по коридору, ведущему к стоянке машин. Еще быстрее.
Нет, не бежать. Но широким шагом.
Опять поворот. Еще несколько шагов.
Давай, Йоси!
Шай развернулся и бесшумно скользнул к стене. В руке у него был пистолет. Не оборачиваясь, он знал, что Йоси быстро идет, почти бежит по коридору.
Те, кто за ними следят.
Если следят.
Должны будут идти быстро.
Сколько бы их ни было, перекрыть все выходы из каньона вряд ли возможно.
Первый повернет и неожиданно наткнется на него.
Можно будет поговорить.
А Йоси подстрахует и вызовет полицию...

* * *

Он подождал минут десять, потом вышел из-за угла.
Никого.
Вдали, у висевших на стене в рядок оранжевых телефонов-автоматов, маячила огромная Йосина фигура.
Шай подошел поближе.
-- Видел кого-нибудь?
Йоси развел руками.
-- Невезуха.
Шай огляделся.
Никого. Нормально.
Набрал номер.
Трубку снял Дани.
-- Я не знал, что ты дежуришь.
-- Какое дежурство? Из-за «Тошиба» вашего все на ушах, меня сорвали с брит-милы*.
-- Сочувствую. Что-то есть уже? Опознали стрелявшего?
-- Нет. Но в карманах - все, как в прошлый раз!
-- А мотоцикл?
-- Украден у репатрианта из России. Такого Зайт-цева. Семь месяцев назад.
-- Интересно. Пошли людей проверить мою машину, она возле спортклуба, знаешь? И мотоцикл «Судзуки», в баре «Колеса» около набережной в Тель-Авиве. Там спросите Зеева, он покажет. Ищите радиомаяк.
И вот еще что, к машине пошлите сапера, на всякий случай.
Я буду в Иерусалиме через час.
-- Так ты думаешь?..
-- Думаю!

* * *

В Иерусалиме снова начался дождь. На повороте к Маале-Адумим мокли под одним зонтом мужчина и женщина, репатрианты из России, прижившиеся в поселении.
Дорога была пустынной, зато навстречу тянулся сплошной поток машин.
Те, кто провел выходной на солнечных и теплых даже в это время года берегах Мертвого моря, возвращались обратно в зиму.
Шай открыл дверцу и приглашающе махнул рукой.
Иврита они, конечно, не знали, женщина, ее звали Олей и в России она работала учительницей, говорила по-английски, но с таким ужасающим произношением, что понять было почти невозможно.
Шай предложил им кофе из термоса.
Всю дорогу они о чем-то тихо говорили по-русски.
Шай прислушивался автоматически, стараясь выделить слова и фразы незнакомого языка.
Этих русских он немного знал, летом жена, тогда она чувствовала себя лучше, опекала их, постоянно приглашала в гости, на шабат, возила по Иерусалиму, заставила детей заниматься ивритом с их единственным сыном и потом, на день рождения, подарила ему старый компьютер.
Люди были, по ее словам, приличные, интеллигентные и очень несчастные.
Оля осторожно спросила его о здоровье жены.
-- Не очень хорошо, но вы все равно приходите к нам в гости, ей ведь тоскливо, она никуда сейчас ходить не может.
Когда он попал, наконец, домой, было полдевятого.
Теща и жена накрывали на стол.
-- Хорошо, что ты успел к ужину, -- сказала жена с осторожной улыбкой. -- Кажется, мне лучше.
Шай поцеловал ее, а потом детей по очереди.
Есть ему не хотелось. Но побыть со всей семьей за столом было приятно.
Дети ели молча.
Сосредоточенно пользовались ножом и вилкой. Даже восьмилетняя Эстер. Сидели прямо.
Аккуратные, дисциплинированные, совершенно не похожие на израильтян.
Маленькие немцы.
Где-то, не запомнилось где, довольно давно Шай прочел о том, что евреи, бежавшие в тридцатые годы в Палестину из Германии, значительно больше сохранили немецких традиций, примет немецкого образа жизни, чем их осталось в собственно Германии.
Ничего удивительного в этом не было.
Народы рассеяния сохраняются лучше, чем народы, живущие на своей земле. Возьмем хотя бы евреев.
-- Можно мне встать из-за стола? -- спросила дочка.
-- Конечно, моя красавица.
Дома они разговаривали на французском.
Иногда, когда у него бывала охота об этом подумать, Шай приходил к выводу, что это единственное, на чем удалось ему настоять в своем собственном доме.
Все остальное шло так, как хотелось теще.
Теща его была немецкой еврейкой. В юности она бежала из Кельна в Судетскую область, из Судет в Прагу, из Праги, когда Гитлер занял Чехословакию, в Силезию, оккупированную в то время Польшей.
Там она выдавала себя за чешку, а когда Польшу разгромили и поделили между собой Германия и СССР, сумела перебраться на восток и даже поступить в университет во Львове. Здесь в 41 году ее арестовали как немецкую шпионку.
Казалось, приключениям приходит конец, но началась война, во Львове царила анархия, ОУНовцы убивали коммунистов и поляков, и большинству заключенных удалось бежать.
Потом пришли немцы. При них теща сумела объявить себя немкой из Западной Буковины, пострадавшей от большевистских зверств.
В этом качестве она вышла замуж за немецкого офицера, богатого австрийца, изобретательно избегавшего отправки на фронт.
Очень скоро он узнал, что молодая жена, роскошная голубоглазая блондинка, с виду вылитая Фрейя, вовсе не арийка, а как бы наоборот.
Но относился к этому крайне легкомысленно.
«Сердце мое, -- говорил он, -- я понимаю, конечно, что при других обстоятельствах такая красавица и не взглянула бы в сторону толстого и лысого старика, как я, и если в конечном итоге меня из-за тебя даже повесят?!
Что ж, погибнуть из-за красивой женщины много лучше, чем из-за великой Германии, которая, -- при этом он картинно оглядывался по сторонам, хотя в спальне они были одни, -- мне, честно говоря, и на хрен не нужна.»
Его убили, однако, совершенно случайно польские партизаны.
Приближалась Красная Армия, а с ней НКВД, теща перебралась в Дрезден, и тут попала под знаменитую своей бессмысленной жестокостью ковровую бомбежку, когда в огненной метели погиб, вместе с большинством жителей, один из самых красивых городов Европы, заведомо не имевший никакого военного значения.
Потом была американская зона оккупации, элегантный летчик - южанин, тонкий ценитель джаза и красных французских вин, отец Лиз (Шай видел его только на фото, он умер много лет назад), и, наконец, бельгийский банкир, которого под старость потянуло совершить алию*.
И каждый последующий муж был богаче предыдущего.
Богатая и спокойная жизнь, вилла с бассейном в северном Тель-Авиве*, красивая умная дочка, студентка университета, зять, элегантный спортсмен, быстро делающий карьеру на государственной службе, прелестные внуки.
Но пережитый ужас сидел где-то глубоко в генах и обернулся неизлечимой психической болезнью дочери.
АЛИЯ ( в буквальном переводе с иврита «восхождение, возвышение», см. также «репатриация») - переезд верующего еврея на ПМЖ в Израиль. Жить на земле Израиля (также называется Земля обетованная, т.е. обещанная евреям Богом) - важная религиозная обязанность еврея.
БАЙТ-ТЕКСТИЛЬ (в дальнейшем Дизенгоф-центр , Хадасса Эйн Керем и пр.) - в Израиле, как и в США, крупные административные здания, торговые центры - «каньоны», больницы, микрорайоны и т.п. имеют собственные названия.

СЕВЕРНЫЙ Тель-Авив - район, где живут богатые, в отличие от ЮЖНОГО - там и в Яффо находятся трущобы.

ПНИНА РОЗЕНБЛЮМ - известная в Израиле манекенщица, в настоящее время владелица косметической фирмы.
«ШИМШОН» - Cамсон, спецподразделение израильской армии, которое занимается поимкой, а по слухам также и ликвидацией, террористов.
БРИТ-МИЛА - обряд обрезания, независимо от степени религиозности родителей его делают в Израиле практически всем младенцам мужского пола на восьмой день после рождения.Отмечается как семейный праздник (аналогично крестинам у христиан). В последнее время признано полезным для здоровья и теперь его делают многим новорожденным в США.

Воскресенье

Бат-Шева Висман по прозвищу Флейтистка.
1961 года рождения, уроженка страны.
Образование - музыкальная академия в Тель-Авиве и Вене. Музыковед.
Разведена.

На тумбочке мягко мурлыкал телефон. Автоматически Шай взглянул на часы. Двенадцать пятнадцать.
Это был В.
Голос у генерала был свежий и бодрый, как будто он хорошо выспался и только что допил утренний кофе.
-- Ты можешь мне объяснить, почему мы вообще этим занимаемся?
-- Думаю, за этим что-то важное.
-- Думаешь или уверен?
-- Чувствую!
-- Ну, тогда ладно.
И генерал повесил трубку.
Шай поправил подушку, лег, вытянулся и мгновенно заснул.
И снова проснулся, но теперь чувствовал себя достаточно хорошо, почти выспавшимся.
Это снова был телефон. Йоси. И, судя по голосу, уже прилично поддатый.
-- Я вроде как узнал, кто этот парень. На красном мотоцикле. Его тут знали. И знали, где жил.
-- Я приеду через час! Куда?
Йоси объяснил дорогу.
-- Но только ты давай скорее. Тут людям пора на работу.
-- Держи, не отпускай.
Разогнавшийся в пустыне ветер нес вдоль дороги туман, перемешанный с дождем.
Гнул молодые деревья, посаженные пару лет назад в праздник Ту-би-Шват*.
В маленькой будочке, у символического шлагбаума на границе поселения, его ничего не стоило даже объехать, тем более, обойти пешком, горел свет.
Дежурный, Ави, старший сын Бирмана-архитектора, так его называли в отличие от второго Бирмана, владельца продуктовой лавки, упорно читал.
Экзамены скоро, подумал Шай.
Шлагбаум открылся, и Ави приветственно махнул рукой.
Дорога тут резко шла вниз. Скоро будочка, последний источник света, исчезла из глаз. Шелестя шинами и приседая на поворотах, машина все глубже опускалась во мрак.
Мрак, и туман, и ветер Иудейской пустыни.
И бесконечные шеренги призраков, сражавшихся за эту неприютную землю.

«А Плиштим* пришли и расположились в Эмек Рафаим.
И вопросил Давид Господа: идти ли мне против Плиштим, предашь ли их в руки мои?... И сказал Господь Давиду: иди, ибо несомненно предам Я Плиштим в руки твои.
И пошел Давид в Баал-Перацим, и поразил их там Давид...»
(Книга пророка Самуила 5.18-20)

Ну, и при такой возможности спрашивать прямо у Него, разведка, скорее всего, не требовалась.
Шай хмуро усмехнулся, дослал патрон в ствол и положил пистолет рядом с собой на сидение, так, чтобы удобно было достать.
Поморщился.
К опасности он привык.
Но чувствовать, что на тебя охотятся в ста метрах от дома?
У бензоколонки он повернул направо, тут была другая дорога на Тель-Авив. Те, кто за ним следил, могли подслушать телефон, но знать, какую дорогу он выберет, конечно, нет.
Радиомаяка на его машине теперь не было.
Мотор гудел, и фары расталкивали мрак на пустынной дороге.
На развязке у въезда в Тель-Авив, как раз на развилке, где можно было повернуть к центральной автобусной станции, стояла одинокая полицейская машина. Кабина была освещена и виден позевывающий полицейский за рулем. Второй сидел на заднем сидении, свесив голову на грудь, видимо, спал. Других признаков жизни не было, и перекресток, в любое другое время до отказа забитый машинами, выглядел как-то пугающе пустынным.
Уже возле бара он глянул на часы. Три десять, время рекордное по такой погоде.
Несмотря на то, что было поздно, или, скорее, уже рано, бар, точнее говоря, скромная забегаловка, в которой Йоси видеть было довольно странно, была заполнена до отказа.
Повсюду сидели молодые, достаточно угрюмые люди в кожаных куртках и тяжелых солдатских башмаках.
Йоси сразу его заметил.
-- Знакомьтесь, это Шай, мой большой друг, а это Арик, -- он обнял за плечи неказистого парня, хлюпающего носом, -- в честь Шарона назвали.
Шай взял у бармена, толстого лысого марокканца, кофе в пластмассовом стаканчике, принюхался. Как ни странно, пахло вполне прилично, и кивнул на дверь.
Когда они сели к Шаю в машину, Йоси внушительно добавил.
-- Ну-ка, сынок, расскажи нам все, что знаешь.
Парень, названный в честь знаменитого генерала, знал немного, но именно то, что нужно.
Мужик лет тридцати на красном мотоцикле «Ява», по описанию очень похожий на убийцу, появился в Тель-Авиве год назад. Говорил на иврите с сильным акцентом, как говорят «руси», но понять можно было.
-- «Руси»? -- Удивился Шай.
-- Ну да, «руси», а что, зовут Йуури. Мотоциклетный фанат. Это сразу видно. Денег имел немного, но и не бедствовал, курил приличные сигареты.
Кажется, работал на стройке в Холоне.
Странноватый такой «руси», пару раз его видели с арабами, рабочими с территорий, за оживленной беседой.
На каком языке? А черт его знает, на каком языке.
Исчез полгода назад, как-то сразу. Появлялся, потом перестал.
Жил в Яффо, случайно Арик знал адрес. Дом - потому что там рядом жила его приятельница, и он пару раз видел издалека, как Йуури оттуда выходит, а этаж - потому что в этом доме живут только на третьем этаже.
-- Трущоба. -- Кратко пояснил Арик.
-- Едем, -- сказал Шай, -- покажешь.
В Тель-Авиве не было ни дождя, ни тумана.
По сухим улицам предутренний ветер нес пыль и полиэтиленовые пакеты.
В начале Иерусалимского проспекта Арик сказал.
-- Помедленнее, где-то тут направо.
-- То-то он все закоулки знал. -- Пробормотал Йоси.
В узком переулке недалеко от фонаря сидели несколько крупных серых крыс, при приближении машины они встали и неторопливо отошли в тень.
Дом стоял, чуть отступя от тротуара, и темнота скрывала его убожество, но полуоторванная дверь подъезда говорила сама за себя.
-- Кошмар, -- сказал Йоси, -- и люди тут живут!
-- О, не люди, только новые репатрианты. -- Пожал плечами Шай.
-- Что ты имеешь в виду? -- вскинулся Йоси.
Шай молча двинулся вверх по лестнице.
Йоси? Что можно ему объяснить?
Семье Шавит повезло. Все-таки в бараки они не попали.
Совсем нищими не были.
У отца сохранились некоторые деньги, обширные связи во Франции, куда уехала вся родня. (Почему отец поехал сюда? Была там какая-то семейная история, Шай до сих пор не решался спросить.)
Но таким, как Шай помнил его с детства, величественным, всеми уважаемым, уверенным в себе, отец уже никогда не был.
Быть единственным сефардом* в классе.
Не иметь друзей.
Девочек.
Всегда чувствовать спиной удивленные взгляды.
«Первый ученик. Ну надо же! Говорят, и медведя можно научить спички зажигать!»
И все-таки на юридический его, потомка десяти поколений знаменитых судей и адвокатов, не приняли.
«Да, да, отличник, герой войны, но сами посудите, это уже слишком!»
Но Йоси... Да и не объяснишь же ему. И, в конце концов, именно Йоси, сам полумертвый от жажды, тащил его на себе час за часом по Синайским камням.

* * *

Они передвигались бесшумно. Арика оставили в машине. На всякий случай. Но и Йоси брать с собой было нельзя.
Шай остановился на площадке между вторым и третьим этажами.
-- Йоси,-- шептал он, приблизив губы к уху, -- стой здесь, если кто появится, уложи и держи. Но только осторожно, не пришиби, я тебя умоляю!
Йоси сделал успокаивающий жест рукой.
Шай достал пистолет.
«Чего я лезу?» -- Мелькнула запоздалая мысль. -- « Позвонить Дани...»
На самом деле он знал, почему. Что бы ни случилось, поверить, что тут, дома, в центре Тель-Авива, может быть так же опасно, как в Дамаске или Аммане, было трудно.
На лестничную площадку выходили две двери.
Одна из них была приоткрыта. Шай стоял совершенно неподвижно, прислушивался. За открытой дверью послышалась возня, короткий писк. Крысы. Людей там, следовательно, нет.
Он подошел ко второй двери, заперто. Долго слушал, приложив ухо к двери. Наконец достал из кармана отмычку.
Квартира была велика и совершенно пуста. Вся мебель, словно устрашающий клубок, из которого торчали в темноте какие-то палки и несло гнилью, была скидана в одну комнату.
Признаки жизни, в виде не застеленной кровати и тарелок с остатками еды, были только на кухне и в маленькой комнатке возле.
Тут же, на кухне, стоял телевизор, подключенный к кабелю, в углу аккуратной пирамидой, как пушечные ядра на старинной картине, были сложены разноцветные жестянки из-под пива.
Рядом стоял ящик с мотоциклетными принадлежностями.
Стараясь не оставлять отпечатков пальцев, он обыскал квартиру. Ничего интересного. Только в матраце лежала толстенькая пачка потрепанных стодолларовых бумажек.
Многовато для нищего репатрианта.
Из машины он позвонил.
Дежурный, видимо, разговаривал с кем-то, ждать ответа пришлось довольно долго.
Арика, опаздывавшего на работу, Шай отправил на такси.
Зато приехали они почти сразу, двое парней на неприметной «Субару».
-- Сделаете засаду. Поосторожнее, кстати. Я свяжусь с Дани, он вас сменит. Тем временем тщательный обыск, отпечатки пальцев... Ну, не мне вас учить.
И в том числе в пустых квартирах, вообще по всему дому. Я бы на его месте так и прятал. В случае чего - поди докажи.
Все ясно? Ну идите, работайте.
Тем временем Йоси на заднем сидении успел захрапеть.
Но, когда Шай тронул машину, он проснулся.
-- Спи, -- сказал Шай, -- домой я тебя отвезу.
-- Еще чего, меня тут в клубе целая компания дожидается.
-- Далеко?
-- Да нет, на Гордон.

* * *

В клубе, где стены были отделаны таким количеством зеркал и матового стекла, что напоминали елочную игрушку (елочную игрушку изнутри, если быть уж совсем точным), народу было уже немного.
В углу сидела Йосина компания, человек десять мужчин и женщин в вечерних костюмах. Все они выглядели довольно усталыми и продолжали веселиться с некоторой натугой, скорее по инерции.
Но с Йосиным появлением дело, как обычно, пошло на лад.
Через пару минут Шай осознал, что допивает уже третий бокал шампанского, шампанское было среднее, скорее полусухое, чем сухое, и подозвал официанта.
Йоси с пианистом исполняли в четыре руки какой-то бодрый джаз. Половина его приятелей раскачивалась, окружив пианино.
Некоторые стучали по крышке, воображая себя барабанщиками.
-- Я бы чего-то съел.
Официант всем телом изобразил готовность услужить и двинулся за меню.
Шай поймал его за руку и сунул бумажку.
-- Не суетись, что-то холодное и пригодное в пищу.
-- Рыбу?
-- Ну, рыбу.
Женщина, сидевшая напротив, улыбнулась ему.
-- Поздновато вы ужинаете.
-- Лучше будем считать, что рано завтракаю.
На узком смуглом лице выделялись большие, чуть выпуклые глаза, словно полированные агаты.
Свет ламп отражался в них.
Прекрасные черные волосы, удивительно густые и блестящие, рассыпались по плечам.
Внезапно у Шая пересохло во рту.
-- Меня зовут Бат-Шева. Отвезите меня домой.

* * *

В спальне было темно, но окно уже посерело слегка от наступающего утра.
Ее груди были маленькими и белыми, а соски казались черными в этом слабом свете.
Шай протянул вперед обе руки, и они наполнились теплой трепещущей плотью.
Губы были горячими и мягкими, и язычок трепетал меж них, будто жало змеи.
Потом она откинула голову назад, глаза были закрыты, а руки с длинными прохладными пальцами скользнули вниз... еще ниже...
-- О-о-о, -- прошептала она, -- какая прекрасная флейта.
На мгновение их губы снова соединились, а потом она медленно, останавливаясь для поцелуев, заскользила вниз, и волосы ее щекотали и гладили его тело, словно ласковый ручей.

* * *

Это была сладкая полудрема, осторожно и нежно прижимал он к себе маленькое гибкое тело, лежавшее рядом.
Судя по звуку, кто-то открыл дверь ключом. Довольно неуклюже.
-- Лежи, -- прошептала Бат-Шева. Выскользнув из-под одеяла, она накинула халат и вышла из комнаты.
Шай поспешно шарил в куче одежды на полу, нащупывая пистолет.
«Боже, какой идиотизм! Что делать?»
Но это был Йоси.
-- Мы тут слегка, -- сообщил он громовым шепотом, слышным, наверное, в соседнем подъезде. -- И я решил зайти... Прости...
-- Пустяки, можешь располагаться в салоне.
-- Только в салоне?
-- Только в салоне!

* * *

Проснулся Шай с радостным ощущением свежести во всем теле.
Сколько же я спал?
Яркое солнце вливалось через широкое окно. На низком столике перед зеркалом сверкали красивые флакончики и баночки.
Через дверь в комнату проникал потрясающий запах свежесмолотого кофе.
В квартире было очень тепло и совершенно тихо.
Он двинулся по коридору в поисках телефона. По дороге заглянул в салон. Йоси храпел, уткнувшись в подушку. Его могучий зад вырисовывался под простыней.
Справившись с желанием шлепнуть по этому заду, Шай двинулся дальше и снял, наконец, трубку.
Дани был, естественно, у себя.
-- У тебя все в порядке? -- обеспокоенно спросил он.
-- Конечно. Есть новости?
-- Много. И пришла, по-моему, пора нам с тобой посоветоваться.
-- Ага, ты ко мне приедешь или я к тебе?
-- Лучше ты ко мне, часа через два.
-- Договорились.
Бат-Шева появилась из кухни, в одной руке она держала полотенце, а в другой - новенькую, в упаковке, зубную щетку.
-- Ванная там, -- она кивнула головой.
Выглядела она свежей и как-то официально-деловитой.
На завтрак был фруктовый салат и овечий сыр.
-- Возможно, ты привык к чему-то более существенному, но я вегетарианка.
-- Очень вкусно, -- сообщил Шай, наливая себе кофе. -- Кстати, -- продолжил он невпопад, --- жизнь так устроена, что за удовольствия иногда надо платить.
Женщина улыбнулась.
-- Ты имеешь в виду, чтобы я тебе заплатила? Сколько ты берешь за ночь?
Шай поперхнулся.
-- Судя по всему, -- продолжала она, -- ты за это денег не берешь, но мне почему-то предлагаешь!
Нечасто бывало так, чтобы Шай просто не знал, что сказать, но это был именно такой случай.
-- Я не хотел тебя обидеть, -- выдавил он, наконец, -- мне было фантастически хорошо, и я...прости, пожалуйста.
-- Мне тоже было хорошо, -- смягчилась Бат-Шева, -- поэтому я тебя прощаю, условно, можешь даже как-нибудь позвонить.
-- Приятно слышать, что хоть кому-то хорошо, или было хорошо. -- Йоси ввалился на кухню, держась за голову. -- Но, Шайчик, берегись, она крутая феминистка, а в постели неутомима, как тигрица!
-- На твоем месте я бы молчала, что, если я начну всем рассказывать о твоих способностях в постели?
-- А что, благословен Господь, мне пока стесняться нечего.
-- Но до Шая тебе далеко.
-- Ну, Шай - супермен.
-- А я думала, это ты у нас супермен.
-- Я тоже супермен, но Шай еще больше. -- Он глянул на часы и застонал, -- Где тут у тебя телефон?
-- О, эти мужчины, телефон с утра - главное, что им нужно от жизни, ты что будешь сначала - кофе или душ?
Два кофе и три душа.

* * *

В коридоре Йоси разговаривал, судя по всему, со своей секретаршей.
-- Да, конечно, все эти встречи придется отменить, извинитесь за меня. Да, я ему сейчас же позвоню. Да, свяжусь, немедленно, напомните мне его телефон. Ничего, скоро я приеду и все будет в порядке.
Бат-Шева стояла у окна.
Она улыбалась легкой рассеянной улыбкой. Огромные прекрасные глаза казались еще больше в тени от ресниц.
С тех пор, как жена заболела, Шай изменял ей довольно часто. Раньше, когда она была здорова, ему это не приходило в голову. Просто было не нужно, хотя он и не видел в этом чего-то запретного.
Свои романы он тщательно планировал, как разведывательные операции, предпочитая иметь дело с замужними женщинами. Поэтому все проходило гладко.
Все-таки по утрам, в тех случаях, когда он проводил ночь с любовницей, Шай чувствовал какую-то смутную неловкость. Неопределенное смущение. Как будто он должен был сделать что-то важное. Но не сделал.
Возможно, это чувство было ложным, и женщины, с которыми он встречался, ничего от него не ждали, кроме искусства и неутомимости в постели.
Но освободиться от неловкости не удавалось.
Завтракая с Бат-Шевой, он чувствовал себя совершенно свободно. Поэтому и решил вначале, что она профессионалка.
Позже, обдумывая все происшедшее в машине по дороге к Иерусалиму, он почувствовал легкий укол страха.
Все, что происходило в последние дни, шло как-то не так, необычно, а разведчики не любят ничего необычного.
Время приближалось к десяти, и дорога на Иерусалим была сравнительно свободной. Шай давил и давил на акселератор.
Слева, над невысокой грядой Иудейских гор, висело в тумане огромное красное солнце.
Позади, над Тель-Авивом, над равниной, где на полях уже появлялись зеленые всходы, небо было по-летнему голубым, но впереди у перевала уже появились тяжелые темно-синие тучи.
Собиралась гроза.
Хуже всего, если окажется, что она как-то причастна ко всему этому. К нашему привычному дерьму...
Сверху, со стороны Иерусалима, навстречу машине двигалась сплошная стена дождя.

ВОСКРЕСЕНЬЕ - в Израиле рабочий день после единственного выходного - субботы.

ТУ-БИ-ШВАТ - религиозный праздник, который принято отмечать посадкой молодых деревьев.

СЕФАРДЫ - историческое самоназвание евреев - жителей Турции и стран, находившихся на северном побережье Средиземного моря. В наши дни так называют себя израильтяне - выходцы из арабских стран, в отличие от АШКЕНАЗОВ - выходцев из Европы (к которой в данном случае причисляется и территория бывшего СССР, кроме Средней Азии) и Америки.

Дани Лав родился в Лондоне, в 1956 году,
репатриировался в 1967.
Образование - колледж младших инженеров в Иерусалиме.
Участник операции «Мир Галилее» ( командир танковой роты.)
На государственной службе с 1982 года.
Жена Рахель Лав, урожденная Бен-Гал, 1965 года рождения. Архитектор.

Кабинет Дани был удивительно стандартным, абсолютно похожим на сотни и тысячи других кабинетов в конторах и министерствах. Стол, стулья, шкаф с папками, небольшой сейф в углу и компьютер на столе - все это казалось никак не связанным между собой и взаимозаменяемым.
Вид за окном, правда, был прекрасный - путаница узеньких улочек в старой части города, гигантская крепость, построенная Сулейманом Великолепным, покорителем Константинополя, и Масличная гора вдали.
Сам Дани выглядел так же неприметно, как его кабинет. Невысокий, коренастый, со смуглым, вечно улыбающимся лицом, в стандартном костюме и вязаной кипе, несмотря на молодость, уже начинающий лысеть и полнеть.
Такая внешность была, конечно, тщательно продуманным камуфляжем. На самом деле, за пять лет знакомства Шай много раз имел случай в этом убедиться, Дани был человеком чрезвычайно умным, хитрым, решительным и жестоким.
В данный момент он быстро стучал всеми десятью пальцами по компьютерной клавиатуре и, приложив руку к сердцу, сделал Шаю знак немного подождать.
Шай сел к окну и развернул газеты, купленные по дороге.
Ни единого слова, ни о Хевронской дороге, ни о стрельбе в Тель-Авиве.
Удобно быть разведчиком в стране, где есть военная цензура.
Дани сосредоточенно составлял какой-то документ.
Он происходил из семьи богатых иракских евреев, процветавших в Басре на протяжении веков и искренне считавших Ирак своей страной. Тем более, что предки их, создатели великой литературы и изощренной юриспруденции, поселились в Ираке больше двух с половиной тысяч лет назад. Примерно за тысячу двести лет до того, как неграмотный Мухаммед из Мекки начал свою проповедь и бедуинское войско двинулось на завоевание мира.
В сорок восьмом, когда начались погромы, они перебрались в Англию, довольно много потеряв в деньгах, но, это главное, навсегда отравленные тоской по утраченной родине и родной культуре.
Эту культуру, приправленную ностальгией, они передавали своим детям и внукам, так же точно, как делали это русские эмигранты первой волны.
У себя в домах на окраине Лондона они культивировали изысканное патриархальное гостеприимство, блестящий арабский язык и высокую арабскую поэзию (Данин дядя со стороны матери был знаменитым поэтом, которого в некоторых, наиболее либеральных арабских странах, включали даже в хрестоматии).
К Израилю они относились довольно прохладно и долго пожимали плечами, когда Данин отец на волне энтузиазма, вызванного шестидневной войной, решил репатриироваться.
Вслух, разумеется, никто, кроме матери (Даниной бабушки), ничего не сказал.
В Израиле старший Лав, в отличие от многих репатриантов из Англии, вскоре уезжавших обратно, прижился, вначале он понемногу занимался экспортом, а с восьмидесятых стал одним из самых преуспевающих строительных подрядчиков в районе Иерусалима.
Но дети его, пятеро сыновей, один за другим взрослели и уезжали в Англию. Только младший, Дани, тут укоренился.
В сущности, все они, Данины родственники, были арабами (если есть арабы-христиане и арабы-друзы, почему не быть арабам-евреям?).
И не просто арабами, а арабской элитой, сочетавшей в себе лучшие и наиболее характерные качества арабского народа.
Во всяком случае, Дани был намного более арабом, чем большинство террористов, называющих себя палестинцами, которых он вылавливал одного за другим.
Дани тем временем окончил печатать и отодвинул клавиатуру.
-- Кофе хочешь?
-- Да.
Дани достал из ящика стола спиртовку, маленькую джезву из кованого серебра, потом пододвинул к Шаю папку с делом и продолжал доставать из ящика кофе, сахар, ложечки, крохотные фарфоровые чашки, еще что-то.
Шай открыл папку.
-- Начнем сначала, позавчера вечером на Хевронской дороге был застрелен... -- он достал фото и протокол вскрытия, -- так, симпатичный был парень, рост 180 сантиметров, правильного телосложения, светлый блондин, мускулатура равномерно развита... регулярными занятиями спортом, на левом бедре шрам от огнестрельного ранения, пуля, скорее всего, калибра 7,62 мм, признаки лечения методом металлоостеосинтеза. Это что, спрашивал у врача?
Дани зажег огонь под джезвой.
-- Спрашивал, это когда к кости приверчивают шурупами такую пластинку из нержавейки.
-- Понятно. -- Шай поежился. -- На ребрах ладоней и суставах пальцев кожа утолщена, что характерно для каратистов. Других особых примет нет. Отпечатки пальцев в картотеке не значатся. Интерпол запрашивали?
-- Конечно, у них тоже нет.
-- Ну и что?
Дани зажег спиртовку и подытожил.
-- Ну, так. Парень был профессионалом, как ты и я, в прошлом - ранение из боевого оружия, в отличной форме, угнал в Кирьят Арбе машину так, что никто не заметил. А это непросто. Кирьят Арба - не Тель-Авив, там все друг друга знают. Из карманов все тщательно вытряхнул, даже пыль, значит, считал ситуацию рискованной.
-- Мог спрятать что-то возле дороги, из карманов, я не имею в виду пыль.
-- А... Да, я послал людей с собакой, но ты же видишь, какая погода.
Вообще-то профессионалы не любят риска, операцию можно провалить. Как оно и получилось. Да и умирать нормальному человеку неохота.
Шай согласно кивнул головой.
-- Значит, он очень спешил. Куда - это мы знаем, но зачем?
-- Я думаю, он, или его начальники, узнали о покушении и хотели его предотвратить.
-- Или подстраховать убийцу, или пришить его, чтоб не болтал.
-- Нет, это все сомнительно. Для подстраховки он бы на такой риск не пошел. А устранить исполнителя логичнее, когда придет за деньгами. Да и вообще, куда он денется?
Дани удовлетворенно кивнул головой.
-- Я тоже так думаю. Имеем, значит, две организации или группы, которые конкурируют между собой? Нацеленные на одну и ту же женщину. Так?
-- Думаю, ты прав. Пошли дальше.
Кстати, почему он не остановился? Я хочу сказать, на КПП. Машина с израильскими номерами, с виду на араба не похож. Предъяви какой-нибудь документ и езжай себе. Впрочем, он мог не знать языка.
-- О чем ты говоришь? -- Дани махнул рукой. -- У нас теперь полмиллиона человек языка не знает. Репатрианты из России... Ты с этим, конечно, не сталкиваешься. -- Он осторожно помешивал кофе. -- Просто не было документов. Никаких. Он перешел границу без подготовки. В большой спешке. С простейшим заданием - убрать Абу Синда до того, как тот кокнет эту Шварц, и выбираться.
-- Перешел нашу, тщательно охраняемую героическими милуимниками, границу с Иорданией без подготовки?! -- Иронически поднял брови Шай.
Дани усмехнулся.
-- Ну, я это только тебе говорю.
Он принюхался и принялся разливать кофе в крошечные чашечки.
Шай быстро выпил первую и Дани сразу же налил ему еще.
Вторую чашечку полагалось смаковать, а от третьей отказаться, вежливо и длинно поблагодарив.
Для этого Шай перешел на арабский. На иврите, особенно современном, цветистые выражения звучали бы нелепо.
Дани улыбнулся.
-- Прекрасный иракский выговор. Даже я, если бы не знал тебя, принял бы за уроженца Багдада.
-- Твоя бабушка так и решила, -- самодовольно заметил Шай, -- помнишь, тогда, в Лондоне?
-- Ладно, продолжим.
С Абу Синдом все ясно. Кто-то нанял его, потренировал немного и...
--Узнать бы только, кто нанял!
-- Узнаем. -- Дани пренебрежительно махнул рукой, -- эта публика болтлива.
-- Я не уверен. Даже «Тошиба» считал, что Абу Синд сидит в Ливане. А он обычно был хорошо информирован.
-- Посмотрим.
Да, «Тошиба», конечно, жаль. И тут мы переходим к самому необычному моменту во всем этом деле. -- Дани перевернул несколько листов. -- Йури Зай-цев тридцати четырех лет, образование ... м-м-м... ну, видимо, это означает тихон ОРТ (Дани имеет в виду среднее ПТУ), репатриировался год и десять месяцев назад из города Ташкент.
Отец - русский, мать - бухарская еврейка. Оба там и остались. В России...
-- В республике Узбекистон, ты хотел сказать... Погоди, это же у него был украден мотоцикл «Ява» красного цвета.
-- Это он заявил полгода назад, что мотоцикл украден, а сам его припрятал, для чего - понятно.
-- Остроумно!
-- Слушай дальше. Телосложение правильное. Мускулатура развита очень хорошо. На коже предплечий многочисленные поверхностные шрамы, нанесенные острым предметом. Ножом или бритвой.
Свидетельствуют предположительно о неоднократных демонстрациях попытки самоубийства.
Несколько татуировок. -- Дани поднял голову от бумаги. -- Тут у нас есть парень, проходивший стажировку в ФБР. Ну, ты его знаешь, Адам.
-- Которого ранили в прошлом году?
-- Нет, второй, Фаер. Он теперь разбирается в татуировках.
-- ?
-- Оказывается, у русских профессиональных преступников есть сложная система татуировок, по которой можно многое узнать о человеке. Там, в Америке, теперь черт знает, что творится. Говорят, в ФБР будут создавать специальный «русский» отдел. Короче, Адам посмотрел эти татуировки и написал рапорт.
Вот: «Можно предположить, что упомянутый Зай-цев является профессиональным преступником, дважды отбывавшим наказание в местах лишения свободы и совершившим минимум одно убийство.»
-- То есть «киллер» мафии.
-- Да. И метил он в тебя. Случайно перепутал.
Шай утвердительно кивнул головой.
Дани перевернул еще лист и начал читать.
-- Протокол обыска... Ну, короче, при осмотре чердака, в коробке, замаскированной поломанной мебелью, обнаружены:
Радиомаяки миниатюрные, предназначенные для слежки за автомобилями, восемь штук, упаковка рассчитана на десять, фирма-производитель не обозначена, судя по некоторым деталям, изготовлены не ранее прошлого года, скорее всего, в Гонконге.
Идентичны тем, которые были установлены на твоем автомобиле и мотоцикле твоего приятеля.
Взрыватели типа вибродатчик с замедлением, используемые обычно для автомобильных мин, производство, предположительно, Гонконг, четыре штуки.
Ружье пневматическое, снабженное глушителем и оптическим прицелом, с набором ампул, снаряженных курареподобным ядом, а также три микрофона дистанционных с радиопередатчиками, выстреливаемых из этого же ружья.
Паспорт международный Республики Узбекистон, на имя Са-рреддинова, ну и фамилии у них, с проставленной визой Соединенного Королевства, действительной до 1 мая этого года, на фотографии в паспорте изображен наш покойник.
Ну и разные мелочи... гранаты ручные наступательные, патроны 9 мм типа «вальтер». Два теудат-зеута* на разные фамилии, видимо, краденые. Радио «Моторола». Доллары США. Нет, впрочем, доллары нашел ты, в матраце.
Дани откинулся на спинку стула.
-- Да-а, -- протянул Шай, -- тянет на небольшую резидентуру!
-- Похоже, -- согласился Дани, -- но кто же резидент, этот Йури?
Сомнительно. Он исполнитель, квалифицированный исполнитель, завербованный разведкой и заброшенный заблаговременно, на случай проведения силовых акций. Пушечное мясо.
Резидент должен быть профессиональным разведчиком, а не завербованным уголовником.
Да и стрельба не для него. Его дело думать и приказы отдавать.
Он остановился и вопросительно взглянул на Шая.
-- Ты прав, конечно.
-- И тут мы видим перед собой госпожу Шварц.
Прошлое - туманно, денег - куча, откуда? Чем занимается - непонятно.
Живет себе спокойно, никого не трогает. Правда, дома на всякий случай два пистолета и страшный пес. Но... Это не криминал.
Женщина умная, волевая. -- Дани помолчал с минуту. -- Видимо, она раскопала что-то, что-то серьезное. Притом, я думаю, не в Израиле. Где-то там, в Калифорнии, Франции. Там у нее источники. Можно предположить. (На профессиональном языке «источник» - человек, завербованный сотрудником разведки и передающий ему информацию.)
Так что надо браться за нее, и браться серьезно.
Плотная слежка. Прочесать все прошлое.
Он мечтательно улыбнулся.
-- Представляешь, без хлопот и забот снять сливки с чужой разведсети?!
А то, что она приказала тебя устранить? -- Дани развел руками. -- Чем-то ты ее напугал. Вспомни, чем. Это будет наш козырь!
Шай покачал головой.
-- Резидент? Нет, непохоже.
Я с ней говорил. Ты - нет.
Да, она скрывает что-то важное, да, напугана. Но послать убийцу?...
Сомнительно.
Но в целом я согласен. Плотная слежка и так далее.
Как бы ее не убили в конце концов.
И заняться этим, «киллером», прошлое, контакты, все.
А мы, со своей стороны, организуем проверку за рубежом.

ТЕУДАТ-ЗЕУТ - удостоверение личности в Израиле.

* * *

Англия - страна, во многих отношениях опередившая другие. По крайней мере, опережавшая в прошлом.
Там, впервые в истории, еще в восемнадцатом веке, была создана знаменитым писателем Д. Дефо (да, да, тем самым, автором «Робинзона Крузо») более или менее современная система политического сыска.
Там же, еще во времена королевы Виктории, была создана первая в мире современная разведслужба. Знаменитая «Сикрет Интеллидженс Сервис, СИС», официальное название Ми-6.
Создана первоначально для борьбы с «фениями» - террористической организацией ирландских сепаратистов.
Фении (теперь они называют себя Ирландская Республиканская Армия - ИРА) устраивают взрывы и политические убийства по сей день.
По сей день существует и СИС, хотя задачи у нее теперь другие.
В разные периоды ее существования она то исчезала, за ненадобностью, то снова появлялась.
Последний раз она была воссоздана, точнее, создана заново в 1909 году, для подготовки первой мировой войны. Тоже, кстати, первой в мире. И уж с тех пор - только разрасталась!
Впоследствии разведслужбы создали также немцы, французы, американцы. Но первыми были все же англичане.
По традиции, неукоснительно соблюдавшейся англичанами почти восемьдесят четыре года, имя шефа разведслужбы было государственной тайной. А так как называть его все же как-то надо, люди непосвященные знали его под именем «С».
Как ни странно, это не первая буква слова шеф (англ. chief), а первая буква фамилии мистера Мансфилда Смит-Кэмминга (англ. Cumming), эксцентричного аристократа, носившего монокль в золотой оправе, писавшего только зелеными чернилами и втыкавшего во время беседы нож для разрезания бумаг в свою деревянную ногу (ногу он потерял в автокатастрофе), который возглавлял СИС в далекие и сентиментальные времена начала двадцатого века.
Забавно, что знаменитый Джеймс Бонд, придуманный Яном Флемингом, называл своего шефа М. соответственно первой букве имени Мансфилд.
Его создатель отлично знал все эти тонкости, как и настоящее имя нескольких руководителей МИ-6.
Он ведь во время Второй мировой войны тоже, как и его неотразимый, особенно в исполнении Д. Мура, герой, был разведчиком «на службе Ее Величества», даже воинское звание у него было такое же, как у Бонда - коммодор.
В начале девяностых годов традиция, как и многие другие Британские традиции, оказалась нарушенной.
Имя нового начальника «СИС» было названо публично.
Более того, что совсем уже ни в какие ворота не лезет, этим начальником оказалась женщина!
Впрочем, все это относится к английской истории, а не к израильской.
Израиль, как и многие другие колонии Британской короны, после упорной борьбы добившиеся независимости, бережно хранит британские традиции.
У него, как и у Англии, нет конституции.
Как и в Англии, его юридическая система основана на прецеденте.
И, наконец, имя начальника израильской внешней разведки «Моссад» (буквальный перевод - организация), как, впрочем, и контрразведки ШАБАК (это аббревиатура, означающая - общая служба безопасности, на иврите Шерут Битахон Клали) является тайной до сих пор.
В печати его обычно называют В.
Выслушав доклад Шая, В. некоторое время задумчиво смотрел в окно, наконец он вздохнул и снова повернулся к Шаю.
-- Ты меня не убедил.
(Еще раз напоминаю, в данном случае обращение «на ты» читатель не должен рассматривать как признак дружеских отношений или начальственную фамильярность, просто в иврите существует единственный способ обращения - «ты», точно так же, как в английском языке нет иной формы обращения кроме «you - вы»).
-- Связь между этим «Зайцевым» и Шварц совершенно неочевидна.
Вполне возможно, слежка велась за тобой, а «Зайцев» работал на ООП. Они старались выявить твоих агентов, а, выявив «Тошиба», решили сразу же ликвидировать.
Грубо?
Да! Но у них там сейчас в верхушке отчаянная драчка за места.
Позиции Арафата слабеют, а «Тошиба» числился сторонником «председателя».
-- Еврей из России - сторонник ООП? -- Удивился Шай. -- Я думал, они настроены крайне антиарабски.
-- Ты только что докладывал, его видели в обществе арабов. Это не противозаконно, но, согласись, странно для нового репатрианта из России.
Конечно, если он еврей.
Но... -- В. пожевал губами. -- Там, в России, что-то вроде Танжера в начале шестидесятых...Хотя ты слишком молод, чтобы это помнить.
За доллары можно купить все, в том числе министров. А документы о том, что твоя мама еврейка... -- Он махнул рукой.
-- Тем более, что престарелых родителей он оставил в Ташкенте. Для евреев это не характерно. Еще учти. Есть информация о попытках наладить связи между Ливаном и теперь независимыми государствами Центральной Азии.
Я имею в виду мафию.
Хотя ты сам знаешь, и там и там не поймешь, кто управляет страной.
Правительство или преступный мир.
Почва для контактов - экспорт наркотиков, контрабанда произведений искусства и археологических находок, различные коммерческие операции в «открытом море».
(Т.е. операции, проводимые тайно, в условиях, исключающих контроль со стороны государственных или международных организаций.
Например, продажа оружия по частным каналам.)
Вполне возможно, как «услуга за услугу», узбекская мафия предоставила ливанской, фактически это те же террористы, своих «киллеров».
Тем более, что работать такому «репатрианту» на нашей территории несравненно легче, чем арабам.
Никаких фактов у меня нет.
Но и у тебя, когда ты говоришь, что Лариса Шварц как-то связана с этим «Зайцевым», их тоже нет.
Надо, следовательно, факты получить.
Теперь о Ларисе.
Тут я с тобой согласен.
Непонятно, что, но что-то интересное.
Тем более, что установлена личность убитого возле Хеврона. -- Он протянул Шаю тоненькую пластиковую папку.
-- Ну иди, работай.
Оказавшись у себя в кабинете, в удобном вертящемся кресле, к которому он привык, кресло было старое, правый подлокотник слегка порван, но заменять его Шай не разрешал, он некоторое время размышлял, сосредоточенно глядя перед собой.
Связь с Ливаном, в этом что-то могло быть.
Кстати, и Абу-Синд, можно предположить, каким-то образом пробрался из Ливана.
В остальном...
Не следует создавать новых дел без крайней нужды. (Перефразированное утверждение Оккама, средневекового французского философа и богослова.)
Будем пока что предполагать, что связь между Шварц и «Зайцевым» все-таки существует, хотя в их прямой контакт я не верю.
Нет.
Лариса - не резидент.
Скорее, «Зайцев» играл в одной команде с Абу-Синдом.
Ну что ж, посмотрим.

* * *

После обеда позвонил Дани. Люди, которые раньше снимали квартиру вместе с «Зайцевым», теперь жили в Иерусалимской гостинице «Шалом», превращенной во что-то вроде общежития для репатриантов.
-- Это две женщины, -- пояснил Дани. -- Мой человек там уже был.
Старуха дома, но от нее вряд ли будет толк. Очень уж стара.
Дочка на работе.
Хочешь, сходим туда вечером вместе?
-- Да, конечно, и я возьму с собой парня, который родился в России. Переводить. Как вы их нашли?
-- Да, в общем-то, случайно. -- Ответил Дани.
На самом деле, как это всегда бывает, дело было не в случайности, а в добросовестной и пунктуальной работе.
Сотрудники Дани методично обходили все места, где могли что-нибудь знать о «Зайцеве».
Зашли они и на почту.
Там кто-то припомнил письмо из России, из Минска, почему-то без обратного адреса, которое недавно пришло в ту же квартиру.
Но не Зайцеву, а другому человеку, кажется, женщине, жившей там раньше.
Письмо удалось найти, а на нем фамилию и имя адресата - Марии Кац.
Дальнейшее было делом техники.
Мария Кац - это была та самая старуха, от которой Дани не ожидал полезной информации.
-- Интереснее другое, -- продолжал он. -- Лариса Шварц всюду числится как женщина, которая замужем не была.
-- И что?
-- Но в Израиль она въехала вместе с семьей своего мужа.
-- Вот как?
-- Да, вот так, -- Голос у Дани по-прежнему оставался бесстрастным. Но, скорее всего, ему приходилось делать определенные усилия, чтобы скрыть торжество.
-- Был такой парень, Зеев Шварц, в России его звали Владимиром, а имя Зеев он взял уже тут, в аэропорту. В честь Жаботинского, очевидно. Он погиб во время Ливанской войны, но родители живы. Живут в Хайфе.
-- То есть, Шварц - это вообще не ее фамилия?
-- Выходит, так.
-- Поехали. Поговорим с родителями.
-- Я договорился на три часа, нас подбросят на вертолете.
-- Отлично. У меня тоже кое-что есть. По дороге расскажу.
Шай положил телефонную трубку и снова открыл папку, лежавшую перед ним.
На фотографии, прикрепленной к первой странице, было лицо человека, убитого на Хевронской дороге.
«Красивый парень», -- снова подумал Шай. -- «Блондин, рост 180 сантиметров, ни капли жира. Каратист. Наверное, был любимцем женщин.»
Он встал и подошел к зеркалу, висевшему на стене так, чтобы можно было, полуотвернувшись, наблюдать за человеком, сидевшим по другую сторону стола.
«А что напишут про меня?
Брюнет, правильного телосложения, рост 178 сантиметров, шрам от боевого оружия, правда, не на ноге, а на боку.
Черт.»
Он потряс головой.
«Ну и дурацкие же мысли приходят в голову иногда!»

* * *

В штаб-квартире Центрального разведывательного управления США, в Лэнгли, штат Вирджиния, существует самая большая в мире, а, скорее всего, и самая дорогостоящая, коллекция фотографий.
Ежедневно она пополняется новыми и новыми экспонатами, которые присылают почти двадцать тысяч резидентур, разбросанных по всему миру.
Сюда же стекаются фотографии, сделанные сотрудниками дружественных ЦРУ спецслужб.
Прежде всего, американских.
Военной разведки. (В США их, собственно говоря, три: разведка армии, флота и ВВС. Хотя от летчиков фотографии поступают реже.)
АНБ.
ФБР.
Но также и зарубежных.
Например, английской СИС, или «Моссада».
На всех фотографиях объект съемки один - люди.
Некоторые - это снимки анфас и в профиль по стандарту, разработанному на заре криминалистики, более ста лет назад, Скотланд-Ярдом, и с тех пор применяемому в тюрьмах и полицейских участках всего мира.
Другие, неясные и размытые, сделанные в спешке, под неудачным углом зрения, при плохом освещении, разными камерами, в том числе знаменитым миниатюрным фотоаппаратом «Минокс», которым уже много лет снимают разведчики всех стран мира.
Фотоснимки миллионов людей, попавших в поле зрения разведслужб, многие даже не подозревая о такой возможности, сделанные на протяжении десятков лет, учитываются, вводятся в память компьютера, тщательно анализируются и систематизируются, и поступают на вечное хранение в один из отсеков архива ЦРУ.
Естественно, все те, кто пополняет этот архив, имеют право им пользоваться.
Процедура эта отработана до мелочей и состоит из трех этапов.
На первом фотография человека, которым интересуется дружественная спецслужба, арестованного, просто попавшего в поле зрения по каким-то причинам или, как случилось в этот раз, убитого, вводится с помощью сканнера в бездонную память огромного компьютера.
Потом компьютер, используя специальную, весьма сложную и дорогостоящую программу, первый вариант которой был разработан по заказу НАСА, для того, чтобы анализировать изображения, поступающие из космоса от спутников земли и других летательных аппаратов, преобразует фотографию в два изображения, анфас и в профиль, на которых разными цветами выделены детали, реально существующие на фотографии и, если это оказалось необходимо, реконструированные компьютером с разной степенью вероятности в соответствии с информацией об анатомическом строении человеческого лица, которой он располагает.
Это, реконструированное компьютером изображение, тут же «выводится наружу» (т.е. печатается с помощью исключительно качественного цветного принтера, также впервые разработанного по заказу НАСА).
Потом компьютер, используя другую программу, математики называют ее программой распознавания образов, сопоставляет полученное изображение с теми, а их, как я уже говорил, миллионы, которые хранятся в памяти.
Программы, применяемые компьютером, весьма совершенны, как и он сам, так что вскоре ответ готов.
Это несколько напечатанных принтером изображений, которые компьютер счел изображениями одного и того же человека.
Впрочем, бывает и так, что подходящих изображений не оказывается.
Тогда для принтера работы нет, а на экране дисплея появляется сообщение: «Первичная регистрация, порядковый номер такой-то.»
Это означает, что предъявленный для опознания человек ранее в поле зрения спецслужб не попадал.
Но теперь упущение исправлено.
Отныне, где бы он ни был сфотографирован - на дипломатическом приеме, в лаборатории, в спальне чужой жены или на собственных похоронах - его фотография будет опознана.
«Объект номер 465738702, впервые зарегистрирован восемнадцать лет назад на свадьбе с объектом номер 654874356 в качестве невесты. Покойся с миром.»
На втором этапе в дело вступает человек.
Посвященные называют его, разумеется за глаза, «ушастик».
Кличка эта прилипла к нему отнюдь не из-за того, что ЕГО уши имеют необычную форму или размеры, а из-за того, что сам он прежде всего обращает внимание на уши изображенных на фотографиях людей.
Уши, вот, по его мнению, самая неизменная часть человека.
-- Форму носа, разрез глаз, -- любит он говорить, выпив пиво в дружеской компании ЦэРэУшников, -- все это пластическая операция может изменить до неузнаваемости, но уши!
Попробуйте что-то сделать с ушами, да еще так, чтобы последствия операции не слишком бросались в глаза.
Очень скоро вы поймете, что это невозможно.
Пустая трата времени!
В сложных случаях, когда фотография «объекта» уж слишком некачественная, он часто подводит итог обсуждению, заявляя.
-- Вот он, наш ушастик, правда, хорош?
Или.
-- Нет! Это явно не те уши!
Разложив на столе выданные машиной изображения и фотографии, доставленные по ее рекомендации из архива, он всматривается в них некоторое время, а потом на отдельном листе бумаги пишет.
«Номер такой-то, полное совпадение.»
Или
«... совпадение с высокой степенью вероятности, для полной уверенности необходимы дополнительные фотографии.»
Но и это еще не все.
Наступает третий этап экспертизы, проводит его один из помощников заместителя директора ЦРУ.
На столе перед ним вообще нет фотографий.
Только короткое резюме, факты, которыми располагает ЦРУ о человеке, заинтересовавшем дружественную организацию.
Его задача - определить, а стоит ли вообще данной информацией делиться? И если стоит - то в какой степени?
Разумеется, официальные представители ЦРУ никогда не признавали, что этот, третий этап экспертизы вообще существует.
Портрет человека, застреленного израильскими солдатами, прошел все три стадии.
Под листом с фотографиями была еще целая стопка аккуратных машинописных страничек с немецким текстом.
Дальше давался перевод на английский, но Шай не обратил на это внимания.
Правда, говорил он по-немецки с акцентом, но читал достаточно хорошо.
Карл Хейнц Роде, майор «штази»*, родился в 1956 году, в Праге, в семье немецкого (ГДР) дипломата, личного друга Маркуса Вольфа.
Окончил Московский институт восточных языков и разведшколу КГБ.
В совершенстве владел русским, чешским, английским и арабским языками.
Работал в Алжире, Южной Америке, Пакистане.
Неоднократно появлялся в Ливане.
В 1987 году был в Ливане ранен, с тех пор находился в резерве, а затем на преподавательской работе.
В 1989 году выехал из ГДР в неизвестном направлении, очевидно, под чужой фамилией.
С тех пор местонахождение и род занятий неизвестны.
Жена Эмма Роде, урожденная Квапилова, гражданка Чешской республики, с 1989 года проживает вместе с дочерью в Праге.
Контакты между супругами не установлены, но семья, судя по всему, получает от Роде материальную помощь.
Дальше шло краткое описание нескольких операций «штази», в которых участвовал Роде.
Все это попало в ЦРУ каким-то образом из архива «Штази», - решил Шай.
И, очевидно, уже после падения Берлинской стены.
Работал в Алжире, Ливане, но ни разу не попал на глаза ни ЦРУ, ни, что уж совсем стыдно, нам.
Видимо, профессионал высокого класса.
На кого же он работал перед смертью?!
Этим стоит заняться.
Он позвонил и попросил найти Баруха Гольдмана.
Гольдман был новым сотрудником, прославиться ничем особенным не успел, но Шай случайно слышал о нем, что парень умный.
С виду он тоже производил приятное впечатление.
Рыжий, веснущатый, располагающий к себе еврейский мальчик, похожий на скрипача или математика.
Шай остался доволен осмотром.
-- Как у тебя с русским языком?
-- Есть небольшой дефект произношения. В остальном нормально.
-- Ладно. Поедешь со мной. Хочешь?
-- В Россию?
-- Нет, пока в Хайфу. Но если все пойдет хорошо, то и в Россию.
-- Конечно, хочу! -- Сказал Барух. Лицо его оставалось невозмутимым, как это и должно быть у разведчика, но Шай читал его мысли без особого труда.
«Работать с самим Шавитом! Верное продвижение по службе. Шавиту пустяками заниматься не поручат.»
-- Пока сходи в архив, посмотри, нет ли чего-нибудь на такую семью Шварц. Ефим, Лея, их сын Зеев, в России его звали Владимиром, и жена сына Лариса. Могут быть и еще родственники.

ШТАЗИ - так называли разведслужбу ГДР, наиболее эффективную среди аналогичных организаций союзников СССР. Была ликвидирована после объединения Германии. Возглавлявший ее Маркус (Миша) Вольф, еврей по национальности, в настоящее время проживает в Германии и находится под следствием.

* * *

На вертолетах Шай летать не любил из-за шума.
В салоне они были одни, и расположились возле самой кабины.
Шай сразу же, как только взлетели, стал рассказывать о бывшем сотруднике «Штази».
-- Давай рассуждать, -- сказал Дани, когда он закончил.
-- На ведомство Гелена он работать не мог, если б это было - ЦРУ этих архивных документов не получило бы, конечно.
(Ведомством Гелена, по имени создателя, все еще называют иногда, хотя с каждым годом все реже, внешнюю разведку ФРГ, теперь, после исчезновения ГДР,- единственную немецкую разведку.)
На ЦРУ? Они бы не дали информации. Да и вообще сомнительно.
На КГБ? Там и своих разведчиков не на что содержать.
Чехи, Швейцария, -- Дани махнул рукой, -- это все экзотика.
Что остается?
-- Арабы и англичане. -- Ответил Шай. -- Причем, я за Ми-6.
-- Ты исходишь только из знания языков? -- спросил Дани.
-- Не только. Поставь себя на его место.
Он пошел в ландскнехты, сам себя предложил для вербовки! Почему?
Из-за денег?
Не думаю.
Там, в Германии, Чехии, сейчас рай для предприимчивых, знающих языки, имеющих опыт работы на Западе.
Короче, деньги сделать можно.
Ему нужно было гражданство. Паспорт уважаемой страны, причем, на чужое имя. Видимо, он там, в бывшей ГДР, участвовал в чем-то таком... За что будут искать... И искать упорно.
-- Пытки, убийства?
-- Скорее, подготовка террористов. Например, ливийцев, которые взорвали Боинг.
-- Ты что-то знаешь? -- Заинтересовался Дани.
-- Нет. Это я для примера сказал. Не обязательно с Боингом, но думаю, Роде в Ливане вербовал террористов и был связан с каким-то громким международным терактом, возможно, не с одним.
Иначе он бы себе сделал какую-нибудь фальшивку. Штази это хорошо умело.
Ему нужен был настоящий паспорт, и чтобы страна, которая этот паспорт выдаст, его потом прикрывала.
Англия для этого лучше всего подходит.
И потом язык. Чтобы выдавать себя за уроженца страны, надо выучить в совершенстве ее язык, обычаи. Это дело не одного года. А иностранец слишком заметен, всегда внимание привлекает.
-- Если так, то парню крупно не повезло. Англичане послали его на риск... -- Дани махнул рукой.
-- А возможно, сам полез, выслужиться хотел.
Рассеянно ответил Шай.
Где-то в уголке его мозга копошилось не очень ясное воспоминание.
Шай сделал усилие, пытаясь вспомнить, но, как часто бывает в таких случаях, это усилие вспугнуло слабенькую мысль.
Он досадливо потряс головой.
Вертолет уже шел на посадку.

* * *

Человек Дани должен был ждать их в гостинице Дан-Панорама в кафе.
Почему-то его не было на месте, и Дани отправился звонить.
Барух сел за столик, а Шай взял у официантки чашку кофе со сливками и вышел на пустынную по зимнему времени веранду отеля.
Вечерело.
На веранде мелкие лужицы морщились под ветром, уносившим темные тяжелые облака в сторону Ливана, а слева, вдоль побережья, уже приближалась новая порция дождя.
Залив, словно огромная чаша, накрытая синим, быстро темнеющим небом, был заполнен серой, тяжелой, слегка волнующейся водой.
На фоне облаков зажигались сверкающие, как драгоценности, цепи фонарей.
Все это было красиво, какой-то по особенному хрупкой, быстро меняющейся красотой.
«Почему я не художник?» - пожалел Шай.
Он отхлебнул кофе из чашки и пожал плечами.
А почему я не инженер, не врач, не юрист, не писатель ...не, не, не?
Дани появился на веранде и молча встал у перил рядом с ним.
-- Здорово. -- Наконец сказал он. -- Ну, пошли, что ли?

* * *

В это время в Тель-Авиве тоже начался дождь.
На набережной грохотал зимний разъяренный прибой, а шоссе, проложенное у самого пляжа, было покрыто водой.
Рабочий день закончился уже, и набережная была полна машин, каждая из которых, как моторная лодка, толкала перед собой водяные буруны.
Йоси мчался, обгоняя их все, не обращая внимания на воду и удивленные взгляды водителей.
У бара на одном из углов он остановился, прикрепил «Харлей» цепью к стальным перилам под навесом (там уже стояло несколько мощных мотоциклов) и вошел, отряхнувшись от воды всем телом, как мокрый конь.
Тут было еще сравнительно пусто, два-три человека за столиками да какая-то компания в глубине зала.
-- Привет, Йоси, -- улыбнулся ему бармен. -- Давно ты что-то не появлялся.
-- Дела! Осточертело! -- буркнул Йоси и добавил, -- текилу с лимонным соком мне и всем присутствующим!
-- Йоси. Папуас! -- закричали из дальнего конца зала. -- Сто лет тебя не видел!
-- Нисим! -- Рявкнул Йоси. -- Ты! Где был, что делал?
Нисим и его друг Симон, здоровенные, худые, загорелые и лоснящиеся, словно копченые, уже распахивали руки, готовились обниматься.
Полтора года они искали изумруды в далекой Бразилии (возможно, ты не поверишь, брат, но там жарче, чем летом в Эйн-Геди).
Теперь, наконец, вернулись на родину.
-- Зима, прохладно, -- сообщил Нисим, -- я уже забыл, что такая прелесть бывает.
-- Ну и как там, в Бразилии, -- поинтересовался Йоси, -- удачно?
Нисим приложил палец к губам.
Его приятель молча полез в карман и вытащил увесистый мешочек, потом он подставил блюдце и высыпал на него необработанные изумруды, похожие на более или менее обкатанные водой кусочки зеленого бутылочного стекла.
Некоторые были маленькими, но попадались и очень большие, с сустав большого пальца величиной.
-- Здорово! -- восхитился Йоси и поднял стакан. -- Ну, за удачу!

* * *

Квартира семьи Шварц была недалеко от отеля на узкой, очень зеленой улице.
Квартира была небольшой, но с огромным балконом, выложенным мраморными плитами. За перилами балкона начинался крутой склон, покрытый зеленью, дальше виден был нижний город, потом порт и море.
Справа, среди зелени, сверкал купол бахайского храма.
По нынешним временам эта квартира, наверное, стоила кучу денег.
Но внутри все было скромно.
Какая-то старая мебель.
В прихожей вешалка в виде оленьих рогов.
Их встретила высокая полная женщина с густыми, совершенно седыми волосами над смуглым крупным лицом.
Дани представился. Она посмотрела с сомнением, но сказала только.
-- Пожалуйста.
В салоне, возле огромного, во всю стену, окна, в кресле-каталке сидел высокий, очень худой и бледный, с каким-то даже сероватым оттенком человек, весь укутанный одеялом.
Рядом, решительно подняв голову, стояла еще одна женщина, такая же полная, высокая и седая, но выглядевшая значительно старше.
Ей было не меньше семидесяти.
Дани поздоровался и снова представился.
-- Прошу прощения за беспокойство, но мы должны задать вам несколько вопросов.
-- Здравствуйте, -- неуверенно сказала она, -- а что случилось?
Затем, беспомощно оглянувшись, заговорила о чем-то с женщиной, которая их впустила. Говорили они, судя по всему, по-русски.
Свежий холодный ветер врывался в форточку, шевелил шторы, смешивался с тонким запахом лекарств, витавшим в комнате.
-- Она говорит, что не очень хорошо знает иврит, -- пояснила женщина помоложе, -- а муж тяжело болен и вряд ли сможет вам помочь.
В это время заговорил больной, он говорил очень тихо и дрожащим голосом, но отчетливо и правильно выговаривая ивритские слова.
-- Садитесь, пожалуйста, господа, что же вы стоите. Я постараюсь ответить на ваши вопросы. Если смогу.
Сердце у Шая болезненно сжалось.
Точно таким же бледным и худым был перед смертью его отец.
Ему даже показалось, что он узнает упаковки лекарств, стопкой лежавшие на секретере.
Наверное, так оно и было.
С позапрошлого года в медицине, наверное, мало что изменилось.
Теперь заговорил Барух.
Что он говорил, Шай, естественно, не понимал, но интонация ему нравилась.
Говорил Гольдман тихо, вежливо и дружелюбно, без малейшего нажима, именно таким тоном, каким бы говорил в данном случае сам Шай.
Они с Дани сели на диван.
-- Кто бы мог подумать, -- сказал Дани, -- что женщина с высшим образованием может прожить в Израиле двадцать лет и не знать языка.
Женщина помоложе сверкнула глазами.
-- Ну и что? Для Леи вся жизнь была в семье!
-- Конечно, конечно, -- Шай наклонил голову, -- Вы не угостите нас кофе?
Пить кофе их повели на кухню.
Шай слышал уже об этом странном русском обычае и подчинился без признаков удивления.
Дани был явно удивлен. Однако промолчал.
Кухня была маленькая, но очень новая, похожая на операционную в госпитале или сверхсовременный цех какого-нибудь электронного завода, до того она сверкала кафелем, никелем и белой эмалью.
И приготовление кофе тоже вылилось в технологический процесс, в котором участвовали два фильтра и электронные приборы, подмигивающие разноцветными лампочками.
Женщина, она оказалась вовсе не родственницей, а прислугой, принадлежала, как правильно предположил Шай, к самому удобному для разведчиков типу людей.
С того момента, как ей удалось открыть рот (когда выяснилось, что есть люди, желающие ее послушать), он не закрывался ни на минуту, и, направляя этот поток слов осторожными вопросами, а в промежутках вставляя подходящие к случаю выражения чувств вроде «Да что вы говорите! Вот как? Не может этого быть!», Шай с Дани вскоре узнали почти все, что хотели.
Правда, наряду с этим они узнали много такого, что их вовсе не интересовало.
Не страшно.
Женщина, ее звали Маргаритой, приехала в Израиль почти три года назад.
Тоже из Ленинграда, теперь он называется так, как раньше, Санкт-Петербургом, но это неважно.
«Совсем неважно» - согласились Дани с Шаем.
Приехала вместе с дочкой, внучкой, мужем, очень породистой и потрясающе умной таксой по кличке Радикал и зятем.
Именно в таком порядке.
Внучка ходила в первый класс и делала там совершенно удивительные успехи.
«Читает на иврите лучше меня!»
И она окинула слушателей торжествующим взглядом.
-- Но вы тоже прекрасно знаете язык!
-- Ах, -- она махнула рукой, -- какая с этого польза!
Муж ее устроиться на работу не мог. Работал сторожем.
Он был доктором химических наук и в Ленинграде преподавал в университете.
-- О себе я уже не говорю, -- сказала Маргарита.
Как выяснилось, в России она занималась проектированием металлургических заводов.
По ее словам выходило, что в Израиле, маленькой и отсталой стране, просто не существовало работы, подходящей для их с мужем квалификации.
Дочка училась в Технионе.
-- Тоже не бог весть что. -- Она подумала и смилостивилась. -- Ну есть, правда, несколько сильных кафедр.
Зять был инженером.
Она пожала плечами.
-- Вы знаете этих современных инженеров!
В Израиле он, как и муж Маргариты, работал сторожем.
-- Ну, он, правда, и в России не очень-то зарабатывал!
Если бы не Лариса, я просто не знаю, на что бы мы жили!
Маргарита познакомилась с Ларисой два года назад.
Лариса пришла на биржу труда и молча, спокойно сидя в глубине длинной и узкой комнаты, созерцала толпу взвинченных, усталых, не очень молодых людей, стоявших в безнадежной очереди.
Почему она выбрала Маргариту, та не знала.
Но выбрала и предложила работу.
Сказав при этом.
-- Платить буду в пять раз больше, чем принято. Но вы должны о них по-настоящему заботиться. По-человечески.
Платила она на самом деле по-царски, Маргарита зарабатывала в два раза больше, чем муж и зять, вместе взятые!
С этого момента Шай начал слушать внимательно.
Лариса, по словам Маргариты, была совершенно уникальной женщиной.
Заботилась о родителях Зеева так, как дай нам Бог, чтобы наши дети о нас заботились.
А ведь они ей фактически чужие люди!
-- И эту квартиру она ведь тоже для них купила.
Они жили в какой-то трущобе, на Адаре.
И ремонт, и все!
-- Что вы говорите! -- Воскликнул Шай.
-- Не может быть! -- Поддакнул Дани.
-- Мне тоже удивительно. О, это длинная и совершенно потрясающая история! Но очень давняя, вам, наверное, неинтересно.
Шай с Дани предпочли промолчать.
Тогда она разлила кофе, принесла альбом с фотографиями и приступила к рассказу.
Если отделить жалобы на Израиль, из которого Маргарита, по ее словам, давно бы уже уехала обратно в Россию!
«А что тут хорошего?! Но ради внучки приходится терпеть!»
А также утомительно длинные куски ностальгических воспоминаний о жизни в Ленинграде.
Если все это исключить.
И добавить некоторые детали, забытые Маргаритой, а, может быть, ей и вовсе неизвестные, которые супруги Шварц рассказали Баруху, история была такова.
Впервые в семье Шварц Лариса появилась десятого мая 1973 года.
Володя привел ее в дом просто потому, что ей было негде ночевать.
Восьмого и девятого она ночевала у студентки, с которой Володя учился на одном курсе.
Где она была до восьмого и вообще, как и откуда попала в Ленинград, никто из них не знал.
И потом тоже никому не рассказывала, а когда пытались расспрашивать, начинала плакать.
Родители Володи первое время относились к ней с опаской.
Володя был активистом еврейского национального движения. С некоторыми из подсудимых по «самолетному делу»* был лично знаком. У него периодически хранились книги, изданные в Израиле, всегда бывал дома какой-нибудь «самиздат», и останавливались учителя иврита, приезжавшие из Риги.
По тем временам это все могло означать длительный лагерный срок.
Лариса, однако, была меньше всего похожа на секретного агента.
Она ничем не интересовалась, не читала, не смотрела телевизор, даже не ела без напоминания.
Сидела целыми днями, уставившись в одну точку, периодически начиная без видимой причины плакать.
Через неделю собралась уходить.
При этом выяснилось, что идти ей некуда и никаких документов у нее нет.
«Но что же делать? Не могу же я у вас до бесконечности сидеть!»
Ефим с Леей переглянулись, потом отправили Ларису в спальню, а сами стали совещаться на кухне.
Квартира была двухкомнатная, крохотная, одна комната называлась спальней, а вторая, проходная - гостиной.
В гостиной обычно спал Володя, но если приезжали гости, ему ставили раскладушку на кухне.
При этом его ноги оказывались под столом, за которым семья обычно обедала.
Итак, Володины родители сидели на кухне и ломали себе головы.
В стране, где каждый человек был приписан к определенному месту жительства, которого не мог сменить без согласия властей даже временно, даже на две недели.
Где каждый обязан был, по крайней мере теоретически, постоянно носить с собой документ с фотографией, в котором была специальная отметка о месте жительства.
Где при устройстве на любую работу требовалась все та же отметка и, кроме того, еще особый документ, в котором делались специальные записи о приеме на работу и увольнении с нее.
А если такого документа не было, необходимо было предъявить другой документ, поясняющий, чем человек занимался до этого и почему не работал раньше.
Причем, отсутствие каждой из этих бумаг, записей и печатей само по себе, без всяких дополнительных условий, являлось уголовным преступлением.
В такой стране полное отсутствие документов было настоящей катастрофой.
Ситуация осложнялась еще тем, что сами по себе Ефим и Лея были людьми интеллигентными и законопослушными.
Ни разу в жизни не совершили каких-либо действий в обход законов и правил, что в Советском Союзе, где правила и законы опутывали человека по рукам и ногам, было очень и очень непросто.
Они слышали, конечно, что документы «покупают», а должностных лиц «подмазывают». Но сами они, а также их друзья и знакомые, ничем таким никогда не занимались.
Выход нашел пришедший ближе к вечеру Володя.
Лариса, наплакавшись в очередной раз, заснула, Володя выслушал родителей, доел жаркое и сурово сказал.
-- Так вы что же, предки, собрались этой девушке помочь?
-- А ты как считаешь?
Спросил отец.
-- Надо, конечно. Тогда, значит, придется нам ехать.
В тогдашнем лексиконе ленинградского еврея нейтральный, вообще говоря, глагол «ехать» имел вполне определенное значение.
ЕХАТЬ, именно так с нажимом и без добавления других частей речи, означало не на трамвае на Васильевский остров и не в Крым в отпуск.
Означало это эмиграцию в Израиль.
Событие для обитателя российского барака в лагере социализма, весьма похожее на смерть.
«Оттуда» не доходили даже письма.
О том, чтобы приехать повидаться с родственниками, просто не могло быть и речи.
План, предложенный Володей, был на удивление простым и изящным.
Он, пожалуй, сделал бы честь и профессиональному разведчику.
Во-первых, следовало добыть паспорт молодой женщины.
Во-вторых, жениться на Ларисе, причем, в момент женитьбы этот паспорт предъявить, вряд ли сотрудники конторы, регистрирующей брак, будут проявлять излишнюю бдительность.
Кроме того, женщина, в отличие от мужчины, может покрасить волосы, сменить прическу. Вообще накраситься почти до неузнаваемости.
Потом паспорт можно будет на законном основании поменять на новый, вполне настоящий, в котором будет фамилия Шварц и фотография Ларисы.
И с этим новым паспортом оформляться. ЕХАТЬ.
Паспорт, а заодно и все другие документы, он взял у девушки Иры, Ирины Александровны Сытиной, решившей, как он знал, сбежать за границу с «пьяным автобусом».
(Для тех, кто не жил тогда в Ленинграде, поясняю.
«Пьяными автобусами» называлась особая уникальная форма туристической активности, проявляемая в те времена финскими гражданами. Основана она была на том, что в Ленинграде, как и вообще в России, алкогольные напитки продавались без всяких ограничений, а стоили очень дешево.
И не какой-нибудь дрянной полусамогон, а знаменитая «рашен водка, о ,уйес, экстра квалити».
В Финляндии же правительство упорно и решительно боролось с алкоголизмом.
Продажа алкогольных напитков была резко ограничена, а цены высокие.
Не желающие смириться с таким положением вещей финские мужчины приезжали на уик-энд в Ленинград.
Пить они начинали по пересечении границы.
Продолжали весь день и всю ночь.
И последние градусы добирали уже вечером в воскресенье, на подходе к автобусу.
Усевшись в автобус, который должен был везти их в родную, чистенькую, благополучную и невыносимо трезвую Суоми, они сдавали паспорта сопровождавшим и немедленно засыпали, сотрясая машину могучим храпом и распространяя в радиусе десяти - пятнадцати метров, а в тихую погоду и подальше, жуткую перегарную вонь.
Несчастные гэбэшники - сопровождающие, стараясь не дышать, пересчитывали спящих туристов по головам.
Самые настырные заглядывали в лица сидевшим на нескольких передних сидениях.
До задних рядов не добирался никто.
Задача состояла в том, чтобы познакомиться в городе с финским туристом и убедить его отдать свой паспорт.
По пьяной лавочке это бывало не очень трудно.
Потом, наглотавшись водки, присоединиться к одной из групп возвращавшихся финнов и пролезть в автобус на заднее сидение.
При наличии некоторого везения, заснув пьяным и беспокойным сном в Ленинграде на Дворцовой площади, человек просыпался уже за границей.
Финский турист, проспавшись на утро в понедельник, или даже вечером во вторник, шел в милицию и заявлял, что неизвестные злоумышленники украли у него паспорт.
И все.)
Обычно этим методом пользовались мужчины.
Но Ира - девушка мощного телосложения и весьма решительная.
Одев по весеннему времени плащ (шел как раз дождь) и под плащ несколько свитеров и курток, чтобы скрыть неподходящие особенности фигуры, приклеила бороду и усы, добытые в театральном кружке.
Глотнула водки.
А некоторое ее количество вылила для правдоподобия на плащ.
И покинула социалистическую родину.
Навсегда.
Говорят, бывшие ленинградцы, которых судьба разбросала по свету, видели ее в девяностом.
Она была третий или четвертый раз замужем, на этот раз за норвежцем, но жила почему-то в Бразилии.
Дай ей Бог здоровья!
Супруги Шварц с сыном и Ларисой уехали осенью.
Володя в Израиле вернулся к религии.
Чтобы не осложнять ему жизнь, Лариса добилась того, что их брак раввинат признал недействительным.
Потом он жил в Кирьят Арбе.
Женился на религиозной женщине, которую его родители терпеть не могли.
И в 1982 году, в самом разгаре Ливанской войны, торопясь в свою часть из отпуска, попал в автомобильную катастрофу.
Лариса в это время уже давно жила за границей.
Она приехала в восемьдесят пятом. Разыскала Ефима с Леей, несчастных и подавленных. (Невестка не позволяла им даже видеться с внуками, утверждая, что они оказывают на детей дурное влияние.)
И стала о них заботиться.
-- Как о родных!
С чувством закончила Маргарита.
И стала показывать фотографии из альбома.
Лариса с Володей в день свадьбы.
(Лариса в белом платье, с высокой прической из крашенных перекисью волос. Хорошенькая, но мало похожая на саму себя.)
Ефим с Леей.
Маленький Володя.
Лариса с Володей в аэропорту Бен-Гурион.
Володя со второй женой.
И так далее.
Переглянувшись с Дани, Шай отвлек Маргариту и дал ему возможность украсть несколько фотографий.

* * *

На обратном пути в Иерусалим Дани был мрачен.
-- Мы снова на нуле!
-- Во всяком случае, она не шпионка. -- Сказал Барух. -- Шпионы, даже самые глупые, так себя не ведут.
-- Правда. -- Согласился Шай. -- Придется нам с тобой завтра ехать в Москву. Теперь мы знаем, по крайней мере, одно. В конце апреля или начале мая 1973 года в России что-то случилось.
Что-то, что заставило Ларису бежать из Москвы в Ленинград.
-- Почему из Москвы?
-- Она училась в Московском университете. Но его, судя по всему, не закончила. Человек, который учится в Москве, скорее всего, там и живет.
Так вот, почти уверен, эти события оставили след в архивах КГБ. По нынешним временам мы этот след, скорее всего, найдем.
-- Постараемся. -- Сказал Барух.
-- Придется!

САМОЛЕТНОЕ ДЕЛО - предпринятая евреями-отказниками попытка угнать в Израиль самолет. Дело приобрело широкий резонанс в мире и в конце концов привело к открытию сравнительно массовой эмиграции из СССР в середине семидесятых годов. Вначале уезжавшие направлялись в Израиль. Позже поток повернул в сторону США.

* * *

Когда они подъехали к гостинице «Шалом», превращенной с прошлого года во что-то вроде общежития для репатриантов, было уже восемь вечера.
Дани еще с вертолетной площадки срочно вызвали в управление. Так что они остались вдвоем, на машине Баруха. По дороге Шай его инструктировал.
-- В Москву мы вылетим завтра. С начальником русского отдела я уже согласовал.
Прикрытие тоже на мне. В общем и целом мы собираемся основать в Москве представительство, а в перспективе и филиал принадлежащего моему тестю частного банка.
Нужные бумаги просмотришь в самолете.
На тебе связи в Москве, подбор местных сотрудников, консультации с местными бизнесменами.
Чтобы не привлекать внимания, филиал должен приносить доход, притом, хороший доход.
У тебя ведь остались родственники в России?
-- Конечно. Очень много. Один мой дядя теперь даже банкир. По-моему. Надо у мамы спросить.
На самом деле у мамы спрашивать было не нужно. Родной дядя Баруха, Роман Гольдман, всю жизнь проработавший в системе государственного банка, а ныне вице-президент банка частного, был зафиксирован в досье Гольдмана, которое Шай с генералом просматривали сегодня.
Но он об этом промолчал.
-- Прекрасно. Фактически все поиски будешь вести ты. Я намерен провести только одну операцию. Я ее уже давно готовлю.
И в тот же день уеду, скорее всего.
Оперативное руководство будет на резиденте. Но как часто ему докладывать - решишь сам.
Шай пару минут молчал.
-- Для тебя это шанс.
Самостоятельная работа.
Второго раза может долго не представиться.
-- Я понимаю.
-- Уверен, что понимаешь. Я ведь когда-то тоже получил самостоятельное задание в первый раз.
И, помолчав еще пару минут, они как раз подъезжали к гостинице, добавил.
-- План работы, с устным обоснованием каждого пункта, представишь мне завтра к десяти тридцати.
В огромном холле гостиницы было холодно, гуляли сквозняки, эхо повторяло пронзительные детские крики.
-- Нам на восьмой этаж, -- сообщил Шай.
Пока они с Барухом шли к лифту, мимо два раза пронеслась с воплями стайка эфиопских* детей, худеньких, шоколадных, большеголовых, с тонкими красивыми лицами.
Лифты располагались на другой стороне холла, в узкой нише.
Возле них стояла очередь.
Человек десять.
В основном пожилые женщины, толстые, мрачные, одетые в какую-то блеклую одежду.
Был тут еще один мужчина, смуглый, бородатый и в кипе, и двое седых высоких стариков-эфиопов.
Подойдя, Шай автоматически нажал кнопку вызова.
Двери одного из лифтов раздвинулись, повеяло кисловатым запахом человеческих экскрементов.
Он заглянул.
Посреди пола, затянутого серым ковровым покрытием, лежала симпатичная желтая кучка.
Люди, стоявшие в очереди, промолчали и даже на лицах у них ничего не отразилось.
Они только все дружно, как по команде, отодвинулись в сторону холла.
Барух тихо и вежливо заговорил с одной из женщин.
Она пожала плечами и ответила коротко и зло.
-- Эфиопы, -- пояснил он на иврите. -- В основном дети. У них нет еще некоторых гигиенических навыков.
-- А почему она злится?
-- Считает нас израильтянами.
-- Это правда, конечно. Однако, а она кто такая?
-- Она русская, тебе это, наверное, трудно понять.
-- Нет, почему же. Я ведь сефард.
Барух бросил на него короткий удивленный взгляд.
В узком коридоре двенадцатого этажа воняло кухней и мочой, из-за одной из дверей доносились многоваттные завывания Джимми Хендрикса.
За другой на полную мощность ссорились между собой мужчина и женщина.
В номере 814 запах кухни и лекарств смешивался с какой-то гнилью и жареной картошкой.
В узенькой комнате помещались две кровати, туалетный столик и какой-то пуфик.
Распахнутая дверь вела в совмещенный санузел.
На одной из кроватей лежала, точнее, полусидела, опершись на подушки, толстая, очень старая женщина со спутанными седыми волосами.
Вторая женщина, тоже пожилая, тоже седая и очень бледная, сидела на той же кровати и кормила ее со сковородки.
При их появлении она растерянно встала.
-- Мы не хотели бы тебе мешать, -- сказал Шай и вежливо поклонился, -- но мы должны задать несколько вопросов.
Женщина пыталась ответить на иврите, но говорила с явным трудом и остановилась на середине фразы.
Барух заговорил с ней по-русски.
Потом перевел.
-- Она ничего не знает, но если мы настаиваем, она просит немножко подождать, она покормит маму и тогда...
Женщина растерянно оглянулась и сказала на иврите.
-- Садитесь, пожалуйста.
-- У вас в номере есть телефон? -- спросил Шай.
-- Нет, нет. Если вам нужно, есть автомат в холле.
-- Тогда мы тебя там и подождем, хорошо?
Переведи! -- добавил он.
Но женщина уже ответила.
-- Не надо. Подождите, пожалуйста. Я недолго.
-- Неважно. -- Улыбнулся ей Шай.
В холле было по-прежнему холодно, дети носились с визгливыми криками. Но здесь, по крайней мере, ничем не воняло.
Они уселись у стойки маленького пустого бара в самом дальнем углу.
По цветному телевизору, закрепленному над стойкой, показывали какой-то боевик.
Как раз самый напряженный момент.
В густо-голубой потрясающе красивой морской глубине кто-то кого-то ел.
Акула человека.
Или наоборот.
-- Ну, -- сказал смуглый бармен, с трудом отрываясь от поучительного зрелища.
-- Что это значит «ну»? -- спросил Шай.
С минуту они смотрели друг на друга в упор. Потом бармен опустил глаза.
-- Что ты хочешь? -- спросил он.
-- Апельсиновый сок. И чтоб был холодный.
Бармен подал стаканы, пробормотав что-то вроде того, что «в нашей дыре труднее нагреть», и снова впялился в экран.
Шай рассеянно прихлебывал сок.
Вечная история нашей страны.
Порочный круг.
Сначала мы привозим людей, на которых нам наплевать.
Потом мы запихиваем этих людей куда-нибудь подальше, чтобы они не мозолили нам глаза.
Не портили витрину Процветающего Демократического Еврейского Государства.
Все с большой буквы.
Потом, когда накопленная там, в этой дыре, ненависть выплескивается наружу, мы стараемся подкупить их вождей, на которых нам в еще большей степени наплевать.
Потом, за рюмкой коньяку, мы жалуемся на то, какая отвратительная у нас страна, замусоренная и неухоженная.
Засоренная злобой и равнодушием.
И это еще при том, что до сих пор нам удавалось вывернуться.
Купить, запугать, обмануть.
До сих пор удавалось.
Женщина, которую они ждали, ее звали Лялей, наконец, пришла.
Она приехала в страну почти два года назад. Из Минска.
С Юрием Зайцевым познакомилась еще в Будапеште, на перевалочной базе Еврейского агентства.
Он вел себя очень любезно.
Помогал с вещами. Ухаживал за ней.
«Я, правда, уже немолода, но тогда, уверяю вас, я была еще похожа на женщину!»
Мама тогда еще ходила, если ее поддерживать.
Но все равно помощь Юрия была очень кстати.
Родственников в Израиле у них не было, и когда Юрий, тоже одиночка, предложил снять квартиру вместе, она с радостью согласилась.
В первый год все шло очень хорошо.
Юрий работал на стройке, всячески о них заботился.
Деньги у него были.
Откуда?
Скорее всего, привез с собой.
Она тоже работала, нянечкой в доме для престарелых. Но дом был нормальный.
-- Что это значит? -- Спросил Шай.
Например, платили зарплату регулярно и полностью. Не приходилось каждый месяц из-за этого скандал устраивать.
Шай кивнул головой.
-- Спроси ее, где она работала раньше, в этом... Минске.
Барух с некоторым смущением перевел ответ.
-- Она работала профессором в консерватории.
Шай снова кивнул.
-- Как она считает, откуда Юрий взял доллары? В те времена в России это было очень и очень непросто.
Этого Ляля не знала.
Вообще о прошлом Юрий никогда не рассказывал. Было такое впечатление, что он хочет начать жизнь сначала, с Будапешта.
Как-то обмолвился, что был в Афгане.
Больше ничего.
-- Что он делал в Афганистане?
Воевал, наверное. Подробностей он не рассказывал никогда. Если разговор случайно заходил о прошлом, он мрачнел, и Ляля старалась обходить эту тему.
Были ли у Юрия знакомые в Израиле?
Были, возможно. Домой он никогда и никого не приводил.
По телефону?
У них не было телефона. А кому звонить?
Позже, когда Юрий стал на стройке чем-то вроде начальника, стал командовать арабами, ему выдали «моторолу», знаете, такую маленькую рацию УКВ. Но дома она практически всегда молчала.
Каблан разве что.
Из Холона.
Стройка была в Холоне, и каблан, кажется, тоже там жил.
Как его звали, Ляля не знала.
Неприятности начались неожиданно, примерно год назад.
В этом месте Ляля разрыдалась и ее пришлось довольно долго успокаивать.
Юрий начал пить.
Внезапно. Пришел домой совершенно пьяный. Абсолютно. На ногах не стоял. Злой какой-то, взвинченный.
До этого он практически не пил.
Может быть, пиво иногда. Или стакан сухого вина.
Ляля снова заплакала. Потом немного успокоилась.
Нет, числа она не помнит. Кажется, в конце февраля или начале марта.
Какое у него образование?
Этого она тоже не знала.
Как-то, когда об этом зашел разговор, сказал: «Кому оно тут на фиг нужно, наше образование».
Во всяком случае, речь у него правильная, совершенно грамотная, как у человека, прочитавшего много книг.
Нет, в Израиле он читал мало, мы тут все читаем практически только газеты.
Он какой-то... невзрослый, что ли, легкомысленный. Нет, скорее, просто ни к чему не относится серьезно.
Как-то, когда я потеряла последний ключ.
Я часто все теряю.
Пришлось дверь ломать.
Он мне сказал: «Не бери в голову, это все такая мелочь...»
Знаете. Он на самом деле так думал. Все для него мелочь!
Деньги, вещи, работа...
Потом он дверь починил и поставил новый замок.
Он все умеет делать руками.
Электричество, все.
Однажды подобрал выброшенную кем-то микроволновую печь и починил. Цветной телевизор тоже. То, что называется «золотые руки».
Она снова заплакала.
После того вечера Юра начал пить систематически.
Пьяный был злым, взвинченным. Страшно ругался. Иногда бил посуду.
Потом долго извинялся.
Смотрел печальными глазами. Точь-в-точь провинившаяся собака...
Мы уехали?
Он сам же и предложил.
Сказал.
-- У меня неприятности. Может быть, я с ними еще справлюсь. Но, в любом случае, тебе лучше быть пока что от меня подальше.
Ну вот.
Нам предложили гостиницу...
Мы же не знали, какой тут ад.
От переезда маме стало хуже.
Она снова заплакала...
Нет. Сюда он ни разу не приходил.
Внезапно она перестала плакать.
-- Теперь, когда я смотрю на себя в зеркало, я надеюсь, что он и не придет, никогда.
Он что-нибудь натворил?
Шай вздохнул и утвердительно кивнул головой.
-- Проводи в номер, -- сказал он, -- и посмотри, нет ли у нее фотографий каких-нибудь, которые могут пригодиться.
Когда они, наконец, вышли из гостиницы, дождь уже превратился в ливень.
На крытой автостоянке, где Барух оставил машину, автостоянка была построена с размахом, машин на сто, и по высоте в расчете на двухэтажный автобус, было практически пусто.
Только в углу ржавел небольшой грузовик с крытым кузовом, да на другой стороне, у лестницы, ведущей, очевидно, на крышу, видна была плотная группа подростков. Они стояли молча, подпирая стенку и засунув руки в карманы. Несколько мальчиков, одна девочка совсем маленькая и другая - постарше.
Лениво, даже не шевеля головой, провожали глазами Шая с Барухом.
Шай принюхался - травкой вроде не пахло.
Но при таком ветре...
В машине он рассмотрел фотографии.
Юрий, улыбаясь, стоял возле воды на тель-авивском пляже. Широкоплечий, подтянутый, загорелый.
Рядом с ним, смеясь, размахивала рукой молодая красивая женщина. Ляля.
Закрытый синий купальник подчеркивал стройную фигуру.
На другой была изображена она же.
Высокая, видимо, на каблуках, в длинном платье с огромным декольте, она стояла у рояля, гордо подняв голову и прижимая к груди огромный букет роз.
На третьей Юрий в шортах и майке стоял на верхушке невысокого зеленого холма.
-- Размножишь и отдашь. -- Мрачно сказал Шай. -- По крайней мере, теперь мы знаем, кого должен искать Дани.
Некоего икса, который в феврале или марте прошлого года...
-- Седьмого марта. Старуха сказала, что точно помнит.
Перед восьмым, в России восьмое марта тоже празднуют.
-- Очень хорошо. Седьмого марта встретил Юрия на улице и сказал: «Должок за тобой. Думал от нас в Израиле спрятаться? Дурачок...»
Голос у Шая был такой, что Барух представил эту сцену во всех подробностях. Страшный был голос. Хотя и очень тихий.
-- Ты думаешь, этот икс еще в стране? Не слинял?
-- Почти уверен. Во-первых, он на службе. Сам он слинять без крайних обстоятельств не может. А чтобы его отозвали?
Зачем? Найти его будет чрезвычайно сложно. И его начальники об этом знают.
Мне нравится, как ты работаешь с людьми. -- Сказал Шай после паузы. -- Главное, не торопись. Многие торопятся. -- Он вздохнул. -- Подвезешь меня к фирме? Я там оставил машину.
-- Конечно.
-- А заодно оттуда и Дани позвоню.
-- Из машины не хочешь?
-- Ты знаешь, нет. По радиотелефону...
Осторожность не помешает, как сказала одна монахиня, надевая презерватив на огурец. -- Добавил он, мрачно глядя в окно.

ЭФИОПЫ - они же «фалаши», издавна проживавшие в глухих деревнях на территории Эфиопии племена, исповедующие иудаизм. Родной язык - амхарский. Об их происхождении до сих пор ведутся ожесточенные споры между учеными-этнографами. С точки зрения государства Израиль являются евреями. Во время голода, возникшего в Эфиопии в результате правления марксистского режима, эти люди были большей частью эвакуированы в Израиль.
Это событие совпало по времени с массовым бегством в Израиль евреев из постсоветских республик, образовавшихся на территории СНГ, и не могло, конечно, не породить дополнительных проблем.

КАБЛАН - строительный подрядчик

* * *

Домой Шай приехал в плохом настроении и усталый, хотя, кажется, ничего особенного и не делал.
Жена и дети уже спали.
Ужинать не хотелось, но и сказать об этом теще было лень.
Когда зазвонил телефон, он вяло ковырялся в тарелке.
Это был дежурный.
-- Звонила только что госпожа Шварц, сказала, что ты оставил ей свой телефон, и просила тебя позвонить. Ее телефон...
-- Спасибо, я знаю.
Лариса была возмущена.
-- По-моему, я не совершила никакого преступления!
Почему вы всюду лазите? Выспрашиваете.
Я обращусь в суд!
-- Но, госпожа Шварц, я тоже не совершил ничего противозаконного. Я только делаю свою работу. Расследую уголовное дело...
-- Что тут расследовать! Меня пытались убить! Или вы воображаете, что я сама наняла этого парня, которого Омар загрыз!?
-- Мне это в голову не приходило. Уверяю вас. Я просто хочу получить ответ на два вопроса. Во-первых - кто и почему хочет вас убить. А во-вторых - почему вы отказываетесь сотрудничать со мной. Только и всего. Это моя обязанность.
И, кроме того, мне хочется вас защитить.
Собственно, это тоже моя обязанность!
Лариса внезапно успокоилась.
-- Ладно, я понимаю. Вы на работе и подозревать все человечество - это ваша обязанность. Да и привычка тоже. Ладно.
Но вы хоть понимаете, что разволновали тяжело больных и несчастных людей... Зачем?!
Она помолчала несколько секунд.
-- Ну, ладно. Давайте так договоримся - если вам что-то надо спросить, спрашивайте сначала у меня.
Если смогу - отвечу. Вам же легче. Договорились?
-- Да, конечно. Большое вам спасибо...
А можно, я начну прямо сейчас?
-- Начнете спрашивать?
-- Ну да.
-- Валяйте!
-- Но только я хотел бы не по телефону. Если можно, я прямо сейчас приеду.
-- А утром нельзя?
-- Утром у меня масса дел.
Лариса некоторое время думала.
-- Ладно. Если вам не лень... Вам хоть сверхурочные платят?

* * *

Открыл ему опять Йона в шортах, рубашке с коротким рукавом, распахнутой на загорелой волосатой груди, и домашних тапочках.
На поясе пистолет.
-- Проходите, пожалуйста. -- Мрачно сказал он, указывая на лестницу.
Лариса была у себя в кабинете.
Читала, сидя за столом при свете настольной лампы.
Другого освещения в комнате не было.
Сегодня она была одета в мини-юбку и элегантную блузку. Волосы тщательно причесаны.
Когда Шай вошел, она сняла очки, и глаза с расширенными черными зрачками показались ему огромными.
Шай улыбнулся виноватой улыбкой, на женщин это обычно действовало, и разложил на столе десяток фотографий.
-- Знаете кого-нибудь из них?
Лариса снова надела очки и уверенно выбрала две.
-- Это парень, которого загрыз Омар.
Услышав свое имя, пес в углу поднял голову с жуткими глазами, светящимися красным.
-- А этого парня я тоже недавно видела.
Шай взял у нее карточку.
Это был Зайцев. Добытые в гостинице фотографии были еще в работе, но и фотограф в морге поработал на славу.
Юрий казался вполне живым и даже улыбался слегка.
-- Недавно, это когда? -- Небрежно спросил он.
-- Сейчас точно скажу.
Лариса достала из ящика стола чековую книжку и перелистала корешки чеков.
-- Шестого. Мы были в ночном клубе в Тальпиоте. Этот парень пришел позже.
Часов около двенадцати. Сидел за два столика от меня и пялился. Сначала мне это понравилось.
-- Понравилось?
-- Ну да. А что? Это не противозаконно. Молодой парень, довольно красивый, сексуальный. Правда, ростом маловат. Но не в этом счастье...
-- И что?
-- А? Нет, ничего. Когда я присмотрелась, то поняла, что ничего не выйдет. Переспать с ним можно, но говорить после этого будет не о чем. Это не для меня.
-- А он?
-- Как ни странно, он тоже ничего не... Может быть, тоже присмотрелся?
Она пожала плечами.
-- Он был один?
-- Нет.
А, теперь я вспомнила. Этот человек, который с ним был, что-то ему сказал и он ушел. Поэтому, видимо, и...
-- Как ушел?
-- Обычно. Встал, что-то сказал, наверное «до свиданья», и вышел.
-- Сколько их было за столиком?
-- Ну, я же говорю, двое. Этот парень и еще один мужчина. Намного старше.
-- Они вместе пришли?
-- Наверное, да. Столик был заказан. Вообще народа было много, почти все занято. Поэтому я обратила внимание, что столик пустой.
Потом мы с Йоной танцевали, а когда сели, они уже были оба.
-- Этого человека, который постарше, можете описать?
-- Могу даже нарисовать. Я училась в детстве.
Из другого ящика стола Лариса вынула аккуратную стопку толстых белых листов и коробку с цветными карандашами.
Рисовала она уверенно, очень быстро, твердой рукой и почти не задумываясь.
Получилась почти карикатура. Все характерные черты полного, слегка обрюзгшего лица с крючковатым носом и красными чувственными губами были подчеркнуты столь умело, что не узнать оригинал, если бы Шай теперь его увидел, было просто невозможно.
Лариса прокомментировала рисунок.
-- Около шестидесяти. Жгучий брюнет. Начинает лысеть. Вот тут. Но шевелюра пышная. Толстоват, но еще держится. Кожа смуглая, лоснящаяся.
Говорит быстро. Много курит.
Ну, что еще?
Костюм дорогой. Явно пошитый на заказ у хорошего портного. В Израиле это редкость.
Держите.
Она подала Шаю лист.
-- Просто жалко такой подшивать в папку. -- Сказал Шай. -- Вы потрясающе рисуете.
-- Но очень несовременно. Теперь на выставках такого не увидишь. Развешивают какую-то грязь. Какие-нибудь использованные тампоны.
-- Ну, в этом отношении я тоже несовременный.
-- Если вы будете себя хорошо вести, я вас напишу маслом.
Когда-нибудь.
-- Это бы было здорово.
-- Только Ефима больше не трогайте. Дайте ему умереть спокойно.
-- Уверяю вас... -- Неожиданно для себя сказал Шай. -- Точно так же полтора года назад умирал мой отец. Я был за границей, а когда вернулся... -- Он махнул рукой.
-- Тоже рак?
-- Да. Ну, извините. Спокойной вам ночи...
Он тронул машину, пару минут петлял по узким улицам.
Шумели деревья под дождем, многие окна уже погасли.
В Иерусалиме встают рано.
Выехав на улицу Бар Илан, позвонил Дани.
Тот был еще на работе.
-- Рисунок? -- усомнился он.
-- Уверяю тебя! Лучше большинства оперативных фотографий, которые я видел.
-- Тогда вези немедленно. Размножим на цветном ксероксе. Похоже, она начинает с тобой сотрудничать.
-- Молчи. Сглазишь!
-- Молчу.

* * *

-- У тебя какие-то неприятности? -- Спросил Шай, входя в кабинет.
Дани вяло махнул рукой.
-- Обычный теракт. Уже было в новостях по телевизору.
-- Я новости пропустил, как раз в гостинице был.
Дани долго рассматривал рисунок.
-- На самом деле хорошо нарисовано. Ты считаешь, это и есть резидент?
-- Можно предположить. Во всяком случае, помимо этого у нас ничего пока нет. Твои люди нашли уже стройку в Холоне?
-- Нашли. Завтра утром что-то станет известно. Ты улетаешь?
-- На пару дней. Я буду у себя часов до трех.
-- Если что-то появится, я позвоню.
Они давно уже не говорили друг другу банальностей, вроде «желаю удачи» или «будь осторожнее».
Дело, которое они делали, было общим, и острое желание удачи, неважно, кому она первому улыбнется, подразумевалось само собой.
А насчет осторожности?
Разведчик осторожен всегда.
Или мертв.
Но, к сожалению, иногда погибают и осторожные.

* * *

На службе пришлось разгрести кучу бумаг и доложить генералу план мероприятий, так что Шай попал, наконец, в Северный Тель-Авив, когда там уже вечерело. Из нависших над городом темных облаков сеялся мелкий противный дождь. Акации по краю тротуара размахивали тонкими ветвями.
Остановил машину и совершенно автоматически, думая о другом, проверился.
Улица была пуста до самого поворота. Несколько дорогих автомашин, уныло мокнувших под дождем, делали это уже очень давно.
Шай медленно закрыл и тщательно запер свой «Пежо». Дани так и не позвонил. Это значит - ничего нового нет. Он пожал плечами, не каждый день удача.
Со стороны Средиземного моря наползал клочковатый туман. Кое-где дальше по улице уже загорались разноцветные окна. На вилле по соседству, кажется она принадлежала крупному биржевому маклеру... впрочем, припомнил Шай, маклер как раз продал ее в прошлом году владельцу известного ресторана китайской кухни, на соседней вилле раздавались удары по мячу, азартные выкрики. Как всегда, в это время дня девочки-близняшки, дочери ресторатора, придя из школы, играли в теннис на собственном корте.
На погоду они внимания практически не обращали.
На его звонок долго никто не отзывался.
Наконец появилась высокая и толстая симпатичная женщина, приходящая прислуга, которую теща наняла в прошлом году, когда окончательно перебралась жить к ним в Кфар Яфе, кажется ее звали Соней, но тесть называл Софи. Прислуга, впрочем, не обижалась, платили ей щедро.
-- Мсье ушел в синагогу, просил вас подождать немного. -- Пояснила женщина на довольно сносном французском языке.
Шай кивнул головой и направился к лестнице, которая вела на второй этаж, в кабинет тестя. Женщина шла за ним.
-- Что-нибудь выпьете?
Соня-Софи держалась вежливо, но без всякого подобострастия. Скорее всего, ей просто приятно было играть роль служанки из старого английского фильма или пьесы. Люди, способные «что-нибудь выпить», вообще какие-либо люди, заходили к тестю очень редко.
-- Сухой мартини. Если вам нетрудно. -- Шай повернулся и постарался вложить в свою улыбку максимум обаяния. --Побольше льда, пожалуйста.
В кабинете тестя, как обычно зимой, горел небольшой камин, на полке над ним старинные часы, настолько старинные, что на циферблате, окруженном позолоченными бронзовыми фигурками, была всего только одна стрелка - часовая, показывали примерно половину пятого. На письменном столе возлежал, раскинувшись, Людовик третий, породистый английский кот, огромный, серо-синий, пушистый. Очень старый, очень толстый и до предела ленивый.
Шай помнил его еще котенком. Может быть, поэтому кот, вообще-то довольно капризный и вредный по характеру, испытывал к нему симпатию.
Вот и сейчас он встал лениво и, спрыгнув со стула, подошел потереться о брюки.
Шай поднял на руки тяжелое теплое тело, с удовольствием погладил.
Кот заурчал нежно и утробно, как умеют только коты.
Франциск четвертый, лежавший на своем постоянном месте, стеганом ватном одеяле в углу, поднял голову и принюхивался, решая, стоит ли вставать. Зрение его теперь часто подводило, слух тоже, но обоняние все еще оставалось острым.
Наконец он пришел к выводу, что подниматься не стоит, и, тихо приветственно поворчав, опустил морду на сложенные лапы.
Франциск был старым шотландским сеттером, очень старым, таким старым, что «собаки столько не живут», как тихо сказал Шаю в прошлом году ветеринар, с которым он столкнулся, заехав к тестю по какому-то делу.
Ветеринар был тоже очень старый, совершенно седой и очень худой австрийский еврей, приехавший в Палестину еще в тридцать пятом году. Фактически он давно уже не практиковал и к тестю, «посмотреть на живность» и сыграть в шахматы, заходил скорее по дружбе, чем из-за чеков, которые теща аккуратно посылала ему к Пасхе, вместе со старомодно любезными поздравлениями.
-- Филипп очень расстроится.
Ответил тогда Шай.
Филиппом звали тестя, традиционное имя французских принцев королевской крови. Может быть, поэтому он и кошкам своим, и собакам давал королевские имена.
Ветеринар развел руками и глубоко вздохнул. Что означало, наверное, «все мы смертны, и с этим ничего не поделаешь».
Врач был совершенно одинок, жена умерла лет десять назад, а единственный сын погиб на Суэцком канале в семидесятом году от пули египетского снайпера. Другие родственники сгинули в нацистских лагерях уничтожения. Прошлым летом он, словно подтверждая собственную сентенцию, умер. Сел в кресло посмотреть телевизор, задремал и не проснулся больше.
Умер тихо, во сне, смертью праведника, доставшейся ему несомненно по праву, оставив завещание, по которому все его имущество переходило к обществу защиты животных с единственным условием позаботиться о трех кошках и двух собаках, которые жили у него в доме.
Шай вздохнул глубоко.
Соня-Софи принесла на подносе высокий запотевший стакан, маленькую хрустальную вазочку со льдом, серебряные щипчики, маслины и орешки трех сортов.
-- Что-нибудь еще?
-- Спасибо, ничего не нужно.
Напротив камина и боком к окну висела небольшая картина.
Две девушки в черном со светлыми, удивительно свежими лицами среди расплывающегося, еще не прописанного фона.
В тот день, когда Лиз впервые привела его сюда, Шай сразу прилип к этой картине.
-- Да! -- подтвердила Лиз, отвечая на его невысказанный вопрос. -- Это настоящий Ренуар. Один из неоконченных вариантов. Сама картина, кажется, в Москве... Он всегда писал несколько подробных этюдов, почти законченных.
-- Я знаю. -- Сказал Шай.
Тогда тоже была зима, семьдесят четвертый, самый, может быть, трудный год в его жизни.
Семь месяцев в госпитале. Перитонит. Воткнутые в живот стеклянные трубки, через которые медленно сочилась прозрачная золотистая жидкость. Еще одна трубочка была постоянно воткнута в вену. В реанимационной палате всегда горела лампа под зеленым абажуром, и Шай смотрел на эти трубочки целыми ночами, не в силах ни пошевелиться, ни заснуть при ярком, режущем глаза свете. Или это только казалось, что свет яркий?
Потом, стараясь сохранить почку, его оперировали три раза.
Швы не хотели срастаться.
Постоянная тошнота от антибиотиков, которые ему кололи огромными дозами.
Долгие, предельно изнурительные тренировки, когда он снова учился ходить. Мучительное ощущение своего тела, еще недавно молодого и сильного, на которое теперь нельзя было положиться.
Жуткие недели ломки, когда Шай отвыкал от наркотиков, которыми его пичкали целые месяцы.
Испуганные глаза родителей... Чем они могли помочь?
После госпиталя он хромал. Не узнавал себя в зеркале, до того стал бледен и худ. Есть не хотелось. На каждую перемену погоды рана ныла и схватывала так, словно во внутренностях у него ворочался асфальтовый каток.
Это потом уже Йоси, добродушный, но в сущности беспощадный, день за днем, неделя за неделей заставлявший тренироваться, по особому дышать, медитировать, принимать позы со странно звучащими китайскими названиями, сделал из него здорового человека.
Это потом, а тогда, в семьдесят четвертом, Йоси пропал из Тель-Авива. Ушел в Гималаи. Йоси пропал, а иных друзей в университете у Шая не было, собственно, нигде не было, не было совсем... Несколько приятелей на других факультетах, таких же юных и чудом уцелевших ветеранов спецназа. Но и с ними он держался на расстоянии.
Почему? Может быть, потому, что все эти парни были из состоятельных семей, БЕЛЫХ семей, а его родители еле сводили концы с концами...
Лиз!
Она появилась внезапно, где-то уже в ноябре*. Перевелась из Парижского университета. В октябре ездила с тещей в Новый Орлеан, решала какие-то проблемы, что-то с наследством. Теща рассказывала впоследствии, какие проблемы и как ловко она их решила, но Шай слушал невнимательно, а после и вовсе выбросил из головы.
Лиз! Высокая, синеглазая, белокожая до прозрачности, она даже носила зонтик от солнца (как позже узнал Шай, потому, что от солнца у нее начиналась аллергия, кожа покрывалась красными зудящими волдырями). Натуральная блондинка с роскошной фигурой кинозвезды пятидесятых годов.
И всегда окруженная стайкой молодых людей, падких на блондинок, как все южане.
Почему она выбрала Шая?
Когда он спрашивал об этом, много-много позже, Лиз пожимала плечами. Сердцу не прикажешь!
Они гуляли по набережной, держась за руки... Целовались при луне на пляже... Тель-Авив в те времена, с точки зрения парижанки, был еще городом довольно-таки бедным и провинциальным. Непохожим на самого себя, каким он стал теперь.
Потом, уже в декабре, Лиз впервые привела его сюда в кабинет.
До этого Шай бывал пару раз в доме, но только в комнате у Лиз, высокой и длинной, со светлой мебелью, узкой тахтой и большим письменным столом, заваленным книгами, пластинками и фотографиями. Разговаривали о том о сем, потом целовались и ласкали друг друга, тяжело дыша. После этого Лиз кормила его ужином в столовой, при свечах. Родители бывали, видимо, дома, но на глаза подчеркнуто не попадались.
Один только раз, случайно, Шай встретил в коридоре тещу, скользнувшую по нему коротким внимательным взглядом.
Был декабрь, примерно такой, как сейчас, шел уже дождь и в кабинете горел камин. До этого он видел камин только в кино. Камин и мебель времен Директории, и вот - настоящий Ренуар на стене...
Родители уехали в Париж, людей посмотреть и себя показать.
-- Между прочим, -- сказала Лиз, -- тут есть еще одна девушка. Не такая знаменитая, но обнимать ее значительно приятнее. Или нет? И, когда Шай ее обнял, кивнула головой куда-то за спину.
-- Спальня там. -- Потом, краснея, добавила. -- Я понимаю, это смешно в двадцать лет, но ты учти, пожалуйста... ты, наверное, догадался... что я еще... что это первый раз.
На самом деле двадцать лет ей должно было исполниться только через месяц.
И Шай, с трудом оторвав от пола, понес ее в спальню, и настали двенадцать счастливых дней, до того счастливых, что все, случавшееся с Шаем раньше, до этого дня, две или три торопливых интрижки с девушками из учебных подразделений, все это забылось, стерлось из памяти, растворилось и стало казаться вообще не бывшим...
Лиз нежно гладила его и целовала, и смотрела ласково и внимательно, так ласково и так внимательно... и иногда, даже проснувшись ночью, Шай ловил на себе этот ласковый и внимательный взгляд огромных синих глаз. И чувствовал, как тает горький, холодный ком, навсегда застывший в горле, казалось, что навсегда.
-- Ли-из!
Может быть, он даже сказал это вслух. Оглянулся и отхлебнул из стакана, который все еще держал в руках.
-- Ах, Лиз!
Позже, много позже, она рассказывала, как приятельница, с которой учились в одной группе, случайно встретив ее с Шаем на набережной, выразила брезгливое удивление.
-- Он же марокканец*!
-- Что ты ответила? -- Рассеянно спросил Шай. Тогда, десять лет назад, когда происходил этот разговор, он был вполне счастлив, во всяком случае самому себе казался счастливым и разговор этот его не задевал.
-- Я сказала, что у нас, в Париже, расизм не принят, считается позорным! А тут как раз родители уехали...
-- А если бы...?
Лиз рассмеялась.
-- Честно говоря, я даже представить себе не могу, делать это с кем-то другим! Так что выхода у бедной девушки все равно не было.
Прошли двенадцать дней и родители приехали.
Они встречались у подруги Лиз, худющей студентки-американки по имени Наоми, снимавшей отдельную трехкомнатную квартиру.
Потом, однажды, это было уже ближе к лету, Лиз спросила.
-- Ты не хочешь на мне жениться?
Честно говоря, эта мысль не приходила Шаю в голову. Жениться на Лиз? Разве такие девушки выходят замуж за бедных и израненных студентов малопрестижного факультета?
-- А что скажут на это твои родители?
Спросил он осторожно.
Лиз пожала плечами.
-- Фил (так на американский манер она называла отчима ), Фил сделает все, что я захочу, а мама... Она махнула рукой. -- Не знаю, может мама и будет против, но, в конце-то концов, деньги ведь в основном у Фила!

* * *

К тому времени, когда Филипп пришел, наконец, из синагоги, Шай уже допил мартини и справился с воспоминаниями.
Они улыбнулись друг другу.
-- Пообедаешь со мной? -- Просительно сказал Филипп. -- Когда у тебя самолет?
-- С удовольствием.
Шай сказал это вполне искренне, кормили в этом доме чрезвычайно вкусно, да и тестя он любил, хотя и смотрел на него каждый раз, как они встречались, с некоторым изумлением.
Потребовалось девятнадцать, всего только девятнадцать лет жизни в Израиле, на то, чтобы превратить лощеного брюссельского банкира, элегантного англомана, коллекционера старинной бронзы и любителя охоты на куропаток, которого Шай прекрасно помнил, в старого сутулого еврея, седого, бородатого и пейсатого, интересующегося, за пределами священных книг, только и исключительно дочкой и внуками. Пусть не родными по крови, но Филипп относился к ним, как к родным.
Своих детей у него никогда не было.
Давным-давно, в сорок четвертом году, Филипп, служивший добровольцем в английской армии, очень неудачно попал под артиллерийский налет (а кто и когда удачно попадал под артналет), был отброшен взрывной волной прямо на ствол дерева, да так, что получил сложный перелом тазовых костей.
-- С этим-то, -- он сделал выразительный и непристойный жест и усмехнулся, -- с этим все в порядке, можешь мне поверить. -- В тот день, это было летом перед самой свадьбой, теща с Лиз увлеченно обсуждали фасоны платьев, а тесть увел Шая к себе в кабинет и угощал старинным коньяком. -- Жена и до сих пор ни на что не жалуется, а уж в молодости... -- Филипп мечтательно полуприкрыл глаза. --Но детей, увы... --И развел руками.
Теперь Филипп был уже очень стар, но глаза его продолжали светиться умом, а взгляд оставался твердым.
За столом он, кроме нескольких обязательных любезностей «возьми запеченного палтуса, по-моему получилось неплохо» и «розовое вино из Турени, по-моему в самый раз», сдерживался, давая Шаю возможность поесть, но как только Соня-Софи принесла кофе, тесть решительно перешел к делу.
Перспективы работы в Москве казались ему сомнительными.
-- Там черт знает что творится, и когда порядок будет, непонятно!
Тесть пожал плечами...
-- Впрочем, у вас, -- слово ВАС он выделил, -- у вас свои возможности.
Ну и, может быть, наше правительство (прожив в Израиле столько лет, тесть «нашим правительством» называл бельгийское), может быть, даже наверняка, наше правительство выделит русским какие-нибудь кредиты... реконструкция, гуманитарная помощь, то се...
Если деньги пойдут через наш банк, это само по себе окупит все расходы.
Тесть задумался.
-- Хорошо уже то, что ты начал интересоваться семейным бизнесом.
Шай хотел что-то сказать, но Филипп остановил его взмахом руки.
-- Я старый человек... Если с тобой что-то случится, что я смогу сделать для Лизочки?
Он снова взмахнул рукой.
-- Подожди. Ты знаешь, я не трус и не увиливал никогда. Была война, я воевал... Но сколько же можно! Ты должен, наконец, найти себе работу поспокойнее!
Он снова взмахнул рукой и, не давая Шаю ответить, заговорил о другом, о необычайной какой-то, совершенно исключительной учительнице музыки, которую нашел для младшей дочки, проявлявшей некоторые музыкальные способности.
Оказавшись, наконец, в самолете, Шай закрыл глаза и откинулся на спинку кресла...
В соседнем Барух сосредоточенно читал материалы по банку.
Гудели моторы.
По опыту Шай знал, что тесть слов на ветер не бросает. Поставив перед собой какую-либо цель, старый банкир двигался к ней неторопливо, но с исключительным упорством.
Скверно, очень скверно.
Но оставить работу? И что тогда, что!


В НОЯБРЕ - учебный год в Израиле, в отличие от других западных стран, начинается обычно между первым и седьмым октября, начало осени в Израиле занимают сразу несколько религиозных праздников.
МАРОККАНЕЦ - выходцы из Марокко составляют наиболее многочисленную группу среди евреев, репатриировавшихся в Израиль из арабских стран (см. Также СЕФАРДЫ и АШКЕНАЗЫ).

Вторник

В Москве была уже ночь, на левой стороне широкой улицы, которая раньше называлась Калининским проспектом, ярко горели огни баров и магазинов.
Высотные дома над ними были погружены в темноту.
Раньше, еще несколько лет назад, тут помещались министерства и привилегированные научно-исследовательские институты. Теперь многие из них исчезли, их места заняли офисы частных компаний.
Место было удобным и престижным, центр, здания сравнительно современной постройки.
Но сейчас рабочий день уже закончился и в тех, и в других.
По очищенной от снега мостовой мчался сплошной поток машин.
В мало кому известном доме на тихой улице неподалеку два человека в штатском рассматривали фотографии, веером разложенные на столе.
-- Шай Шавит, -- заговорил младший из них, майор Яковлев, -- сотрудник «Моссад», работал против нас в Египте, Ливане и Марокко, в совершенстве владеет всеми диалектами арабского языка, по мере надобности может выдавать себя за уроженца чуть ли не любой арабской страны.
Вообще талантливый разведчик.
Помните кражу ЗРК в 84?
Старший, генерал Костров, кивнул.
-- Как же, не одна голова полетела. Но это была ведь операция ЦРУ.
-- ЦРУ, но в сотрудничестве с «Моссад». Потом удалось узнать, что придумал это все Шавит.
Оба помолчали. Они оба понимали, конечно, что означают слова «удалось узнать»: один из самых (самых-самых) высокопоставленных обитателей Лэнгли был предателем, но говорить об этом прямо они не решались даже в этой комнате, всеми мыслимыми и немыслимыми способами гарантированной от подслушивания (хотя их собственное начальство все же ее прослушивало).
-- А у нас, в Москве, что ему надо?
-- Официально он прибыл организовать в России представительство частного Бельгийского банка. Прибыл под своей фамилией.
-- Банк проверяли?
-- Тут все чисто. Банк не очень большой, но старинный, основан еще в 1815 году. Процветает. Особенно последние тридцать лет.
Принадлежит тестю Шавита.
Тесть уже очень стар, живет в Израиле.
Много раз заявлял во всеуслышанье, что банк перейдет дочери, а управлять им будет Шай, как только выйдет в отставку.
Хотя она и не родная дочь, но других родственников у старика нет.
Теоретически нельзя исключить, что Шавит действительно вышел в отставку и занялся семейным бизнесом.
-- Сомнительно. Молод. Хотя, впрочем, человек богатый, может быть, надоело шкурой рисковать.
Второй?
-- Барух Гольдман.
Раньше звали Борисом. Вывезен родителями в Израиль в семилетнем возрасте. Восемнадцать лет назад.
По-русски говорит очень хорошо. Только иногда тянет гласные.
Шай представляет его как переводчика. Имеет обширную родню в Москве. Других данных пока нет.
-- В Израиле чем занимался?
-- Выясняем.
-- Что делал Шавит по приезде?
-- Вечером отдыхал в номере. Распорядился не беспокоить.
Завтракал в номере, потом гулял по Москве. Был в Пушкинском музее. Обедал в дорогом частном ресторане еврейской кухни с несколькими московскими банкирами. Купил билеты на концерт в консерваторию.
-- Тема разговора в ресторане?
-- Разговор по-английски. Общая экономическая ситуация, риск и направления капиталовложений. Перспективы участия в страховании внешнеторговых операций. Ситуация с ипотечным бизнесом в Москве. Разная лирика. Типа - «Москва - удивительно красивый город, но несколько запущенный». Короче говоря - ноль.
-- Гольдман?
-- Весь день встречался с родственниками. Тема разговоров - семейные воспоминания, участие в создании представительства Бельгийского банка и выгоды от этого. Тоже ноль.
Генерал Костров задумчиво рассматривал фотографии.
Красивый мужчина. Высокий, стройный, лицо уверенное. Наверное, ты нравишься женщинам, Шай. И сделал все, чтобы убедить нас в своей безвредности.
Смотрите, хочешь ты сказать, я в отставке, приехал делать бизнес и, заодно, немного развлечься.
Правда ли это?
Придется на тебя посмотреть.
-- Успеем мы на концерт в консерваторию?
-- Должны.
Тогда поехали.

* * *

До начала концерта оставалось еще полчаса, но в фойе было уже довольно много народу.
Шай тоже был уже здесь, вдалеке у колонны тихо разговаривал с невысокой смуглой брюнеткой в элегантном вечернем платье.
-- Запись? -- тихо спросил генерал.
Яковлев слегка наклонил голову, указав глазами на высокого рыжего человека в прекрасно пошитом костюме, с виду типичного норвежца или немца, в другом конце зала. Японский фотоаппарат, висевший у него на груди, был будто случайно направлен в сторону говоривших.
Такие аппараты, с вмонтированными в середину направленными микрофонами, использовались не только ГРУ, но Шай, казалось, был слишком увлечен беседой, чтобы обратить на это внимание.
-- Кто такая?
Спросил генерал.
Яковлев пожал плечами.
-- Узнаем.
Генерал бросил на Шая еще один взгляд.
-- Ну ладно, пошли в машину.

* * *

-- Стационарные устройства тут принадлежат КГБ, я хотел сказать - ФСБ...
Я решил с ними не связываться. -- Пояснил Яковлев.
Он сидел на переднем сидении вполоборота.
Генерал одобрительно наклонил голову.
-- Давай запись.
Разговаривали по-французски.
-- Ты как будто не рад встретить меня?
-- Ну, что ты. Просто это все так неожиданно!
-- Я тоже удивлена.
-- Тоже?
-- Ну да, конечно. А ты думал, я приехала ради тебя?
-- Ну, честно говоря, эту возможность я тоже рассматривал.
-- Ты не умрешь от скромности. Я пишу книгу о постсоветских русских композиторах. Получила стипендию ЮНЕСКО. Их редко исполняют. Раньше редко исполняли, потому что... это... политика партии.
А теперь из-за денег.
Публика хочет чего-то привычного. Поэтому сборов они не дают. В Израиле картина такая же. Чтобы устроить концерт, надо найти мецената.
Но тут, в России, быть меценатом классической музыки пока не престижно.
-- Их трудно упрекнуть. Я имею в виду публику. Я и сам предпочитаю Моцарта.
-- Между прочим, было время, когда Гайдн и Моцарт были молодыми людьми, никому не известными и с завиральными идеями в голове.
-- Наверное, ты права.
-- А ты здесь тоже... в магнитофоне что-то заурчало.
-- Они пошли в зал. -- Пояснил Яковлев.
-- Ладно. Узнайте, кто эта женщина. И организуйте плотное наблюдение за всеми тремя. На отставника он никак не похож.
-- Людей не хватает, -- напомнил Яковлев, -- придется снять с других операций.
-- Найдите!
Что-то новое появится - докладывать немедленно. Я буду дома.
Когда Яковлев вылез из машины, он буркнул шоферу.
-- Вперед.
Потом выругался про себя.
В столице страны у ГРУ не хватало оперативников!
Все действительно шло под откос и уже давно.

* * *

В тоталитарном государстве, каким на протяжении семидесяти двух лет оставался Советский Союз, деятельность секретных служб и их соперничество между собой играют важнейшую политическую роль.
Одна из них, ГРУ - Главное разведывательное управление Генерального штаба Красной Армии было создано еще в 1918 году по инициативе Наркомвоенмора (министра обороны) Льва Троцкого.
Официальным предлогом для его создания было то, что ВЧК - вторая секретная служба, политическая полиция, занимавшаяся также и разведкой, неудовлетворительно решала задачи обеспечения вооруженных сил оперативной информацией.
Однако, на самом деле, Троцкий уже тогда предвидел, что в полицейском государстве, для того, чтобы деятельность политической полиции не приобрела характера опасного для руководства страны, ей необходим противовес.
Правильная политика в этом случае состояла в том, чтобы всячески поддерживать соперничество между этими двумя реальными (в отличие от формальных, как, например, Советы) органами Советской власти.
И руководители СССР неуклонно придерживались этой концепции.
Был, правда, один момент в 1937 году.
Тогда Сталин с маниакальным упорством уничтожал собственных офицеров и генералов. Все они были под подозрением, может быть, потому, что Сталин считал их потенциальными приверженцами Троцкого, первого руководителя вооруженных сил страны, и единственного по-настоящему опасного политического своего противника.
Троцкий к тому времени был уже смещен со всех постов, выслан, травим по всему миру, загнан в Мексику, но не устрашен (это было, видимо, вообще невозможно) и не уничтожен (это удалось сделать чуть позже).
Вот в этот-то момент Ежов, министр госбезопасности, сумел, предварительно уничтожив большую часть офицеров ГРУ, занять, по совместительству, пост начальника военной разведки.
Но ненадолго.
Сталин быстро осознал допущенную ошибку.
Он был человеком осторожным.
Уже в тридцать восьмом Ежов отправился на им же самим усовершенствованный конвейер, в середине которого обрабатываемые начинали мечтать о расстреле.
И его таки расстреляли.
А должность начальника ГРУ занял один из немногих уцелевших к тому времени армейских генералов.
Интересно отметить, как пунктуально копировали нацисты, пришедшие к власти в Германии, опыт большевиков.
Политическая полиция с собственной разведслужбой и вооруженными силами у них уже была.
После того, как с помощью армии были уничтожены охранные отряды СА (штурмовики), это были войска СС (Рейхсфюрер Гиммлер) с Имперским управлением безопасности (Гейдрих, убитый чехами в 42 году, затем Кальтенбруннер), управлением политической разведки (Шелленберг) и гестапо (Мюллер).
Надо было, следовательно, создавать противовес.
Им стал Абвер - армейская разведка и контрразведка во главе с адмиралом Канарисом, имевшая в своем составе воинскую часть для специальных операций - «Бранденбург».
В конце войны Гиммлеру, правда, пришив руководителям абвера участие в генеральском заговоре против Гитлера, удалось их уничтожить и подчинить себе конкурентов, но воспользоваться плодами успеха он уже не успел. Оказавшись в руках союзных войск, Гиммлер принял яд.
Кальтенбруннер был повешен по приговору Нюрнбергского трибунала, а Шелленберг, просидев несколько лет в тюрьме, умер от какой-то болезни почек. Возможно, той, которая называется «Я слишком много знаю».
Мюллер, к сожалению, сумел исчезнуть, видимо, доживал свой век где-то в Южной Америке.
Но вернемся в Россию.
За годы Советской власти ВЧК превратилось в КГБ, гигантскую всеобъемлющую и всепроникающую систему политического сыска, обладающую сотнями тысяч, целой армией, собственных солдат - они так и назывались официально «войска КГБ», правда, с добавлением «пограничные».
О существовании этой страшной организации знал и помнил с малолетства каждый советский человек.
В его составе была и огромная разведслужба ПГУ - Первое главное управление, легальные и нелегальные сотрудники которого совершали ежедневно всевозможные преступления повсюду.
О деятельности которого журналисты писали ежегодно тысячи сенсационных статей, более или менее правдоподобных, а писатели детективного жанра многие десятки романов.
А ГРУ так и осталось... ГРУ, не меньшей по размеру высокопрофессиональной разведслужбой, имеющей точно так же, как и соперник, свои войска (роты и батальоны спецназа, диверсантов-парашютистов, которые были в КАЖДОЙ из сотен советских дивизий, армий и военных округов), проводящей эффективные тайные операции по всему обитаемому миру.
И очень мало известную этому миру.
Такое различие зависит от разных, в какой-то мере, функций этих организаций.
Задача КГБ состояла в том, чтобы запугивать (прежде всего собственных граждан, а потом и весь мир) и работать. Работа, следовательно, находилась на втором месте и с годами, по мере того, как режим ослабевал, все меньше интересовала руководство КГБ.
Задача ГРУ состояла в том, чтобы работать, избегая по мере возможности лишнего шума.
Так все и шло, и два этих монстра, ни в чем не знающие недостатка в постепенно нищающей стране, как костыли поддерживали власть, шатающихся от ветра маразматических старцев из Политбюро. Но грянул 1991 год.
КГБ, находившийся на виду и более или менее дружно ненавидимый народом, подвергся многочисленным реорганизациям и реформам и потерял большую часть былой власти.
Его сотрудники, почувствовав, что сладкой жизни пришел конец, начали разбегаться, стремясь подороже продать свою квалификацию.
ГРУ, пусть и с урезанным финансированием, осталось на плаву, как интегральная часть вооруженных сил, и сохранило свои основные кадры.
Способствовало этому и такое обстоятельство, что руководил им все эти годы блестящий специалист-разведчик и профессионал высокого класса, один из немногих настоящих генералов, оставшихся в руководстве Российского министерства обороны, возглавляемого Грачевым.
Отделавшись, наконец, от начальства, Яковлев, несмотря на поздний час, бодрым шагом направился на службу.
Погода была прекрасной, слегка подморозило и декабрьский снежок поскрипывал под ногами.
В узких переулках центра Москвы, которыми он шел, старательно обходя стороной оживленные улицы, до позднего вечера забитые автомобильным потоком, в этих переулках и днем народу бывало немного. Теперь же, в темноте, они были совершенно пусты. С некоторых пор ходить по ночным улицам стало небезопасно.
Было очень тихо.
Приезд Шая майора Яковлева, в общем-то, не интересовал.
Хотя по долгу службы он и должен был принимать какие-то меры, и он их, конечно, принимал, но без всякого азарта, чисто механически.
Иностранцев приезжало множество, и некоторые из них, очевидно, были шпионами. Должны были быть.
И что с того?
Какие такие особенные секреты могли они украсть?
И, в конце концов, были, во всяком случае, должны были быть, конкретные люди, отвечающие за эти конкретные секреты.
Вот пусть они и работают.
Энтузиазм, проявленный генералом, которого Яковлев со времен совместной работы в Дании глубоко уважал как профессионала и честного человека (большая редкость среди советских чиновников брежневской эпохи), казался ему неуместным.
И Яковлева раздражал.
Он понимал, конечно, что Костров старается сохранить привычный ему с прежних времен порядок действий просто потому, что страшится неотвратимо надвигающегося будущего, в котором ему, генералу Кострову, хотя и выдающемуся разведчику, места не находилось. Он даже старался щадить чувства своего начальника.
Сегодня, например, не доложил, что стационарная аппаратура звукозаписи (такими устройствами, позволяющими записать практически любой нужный разговор, были оборудованы в прежние тоталитарные времена те места, которые часто посещали немногочисленные тогда в Москве иностранцы) в зале консерватории просто поломана, и когда ее починят, неизвестно.
Во-первых, потому, что неизвестно, кто теперь за нее отвечает.
И черт с ним, в конце концов.
Если есть там кто-то интересный, его всегда можно записать.
А записывать, а главное, потом расшифровывать, просеивать и «изучать», Яковлев тихо выругался, и-зу-чать, ха, все подряд разговоры иностранцев между собой и с туземцами...
На это теперь средств нет.
И, видимо, уже никогда не будет.
Вернувшись, наконец, к себе в кабинет, он неторопливо снял пальто, сел за стол, заварил себе крепкого чаю, цейлонского, который он предпочитал всем остальным сортам, с полным соблюдением технологии:
Маленький фарфоровый чайник споласкивается кипятком, тщательно протирается сухим чистым полотенцем, потом туда высыпается сухой чайный лист.
Крышка закрывается и чайник накрывается сложенным вдвое полотенцем.
Примерно через минуту в чайник наливается несколько столовых ложек кипящей воды и только потом, еще через пару минут, чайник на две трети наполняется крутым кипятком.
И скоро уже можно пить.
Потом он отдал на скорую руку распоряжения о слежке за Шаем. Завтра будет, что доложить Кострову.
И, наконец, выпив чаю, убрал в стол чайник и чашки и вместо них достал из сейфа толстую черную папку.
Собственно говоря, нужды в этой папке не было. Все документы, содержащиеся в ней, были читаны, перечитаны и он, кадровый разведчик с тренированной памятью, запросто мог бы любой из них процитировать наизусть.
Неизвестно было только одно - что со всем этим делать?
А в том, что что-то делать придется, он уже давно не сомневался.
Содержимое папки состояло из небольших аккуратных листов.
На самом верху, там, где на обычном документе бывает заголовок, было написано имя.
Полностью, так, как принято в русском языке, имя, отчество и фамилия. И воинское звание. А также, как правило, предпоследнее место работы. И всегда последнее.
Например:
Сидоров Виктор Геннадиевич. Майор КГБ, сотрудник Первого главного управления (внешняя разведка), до 1989 года помощник культурного атташе в советском посольстве в Англии, город Лондон.
В настоящее время сотрудник процветающей частной фирмы «Элит планета экспорт». Старший референт директора.
Ниже плотным островком машинописного шрифта шли сведения о фирме: где расположена, когда основана, кому принадлежит, чем занимается, количество сотрудников, филиалы, оборот, налоги и так далее.
Короче, все, что удавалось узнать.
Разведчики - дотошный народ.
Подобно ученым, они придают значение любым мелочам и стремятся к полноте информации.
Некоторые фирмы с трудом помещались на листе.
О других не было известно ничего. Даже адреса.
Ничего. Несмотря на все усилия.
Кроме, разумеется, того очевидного факта, что зарплату они платили, притом, хорошую.
На маленькую майор или подполковник КГБ, высокообразованный, знающий в совершенстве несколько языков, имеющий опыт зарубежной работы и нужные связи, конечно, не согласится.
Сам по себе каждый из этих листов не производил особенного впечатления.
Ну, работал человек разведчиком (контрразведчиком, диверсантом, техническим экспертом), служил родине.
Потом надоело служить, или платили мало.
Стал работать в другом месте. Там, где платят побольше.
Но в массе своей, а листов было больше сотни, точнее говоря, сто семнадцать, они однозначно свидетельствовали: коммерческие структуры только города Москвы, и по весьма неполным данным, приняли на работу целую армию профессионалов, сотрудников спецслужб.
Зачем?!!
Но самых главных листов в папке не было.
Слишком они были опасны.
Самые главные листы Яковлев переснял на микропленку вместе с остальными и спрятал в надежном месте. Даже в двух надежных местах.
Две копии в двух местах для верности.
Самых главных и опасных листов было четыре.
Первые два содержали информацию не очень секретную.
Даже отчасти банальную.
Это были схемы двух, наиболее мощных и, естественно, конкурирующих между собой промышленно-торгово-финансовых групп, возникших за последние год-два в Москве.
Или, точнее говоря, ЛЕГАЛИЗОВАВШИХСЯ в Москве года два назад, и уж с тех пор выросших и усилившихся неизмеримо.
Потому что создать на пустом месте такую группу просто невозможно.
Как не способна женщина за пару месяцев выносить и родить ребенка.
На самых последних месяцах плод бурно растет и огромный живот бросается в глаза, но все важнейшие стадии формирования и развития происходят раньше, когда беременность может определить только сама женщина и врач-специалист.
Такие схемы, на которых были изображены многочисленные фирмы, их горизонтальные и вертикальные связи, могли, наверное, составить многие эксперты, «горячими» их делало то, что на обеих схемах были отмечены красным те фирмы, которые наняли за последнее время на работу профессионалов «невидимого фронта».
Всего профессионалов было трудоустроено сто три!
На одном листе пятьдесят три и ровно пятьдесят на втором.
Глядя на эту схему с красными кружками, становилось ясно - для случайности тут места нет. Две мощные экономические группировки стремятся прибрать к рукам ту огромную, хотя и неочевидную силу, которую представляют из себя руководящие работники секретных служб, еще недавно на равных соперничавших с ЦРУ.
Но самыми горячими и опасными были два последних листа.
На каждом из них были в алфавитном порядке перечислены многие десятки имен, каждое из которых было знакомо гражданам России, имеющим привычку смотреть телевизор или читать газеты.
Тут были губернаторы и министры, их заместители, депутаты высокого уровня.
Те из них, кто был так или иначе связан с одной из группировок, схемы которых были на предыдущих листах.
Разведка, деньги и власть были объединены под обложкой скромной папки майора Яковлева.
И что же со всем этим делать?
Уже не первый раз поздно вечером он сидел у себя в кабинете и мучился этим вопросом.

* * *

Музыка произвела на Шая тяжелое впечатление.
Инструменты вступали в самых неожиданных местах и издавали какие-то скрипучие звуки.
Иногда оркестр вдруг замолкал, наступала тишина, которая постепенно начинала действовать на нервы и потом вдруг снова раздавались неприятные звуки.
Возможно, в этом и была какая-то логика, но Шай не чувствовал желания ее искать.
Бат-Шева слушала внимательно, но особого удовольствия, судя по лицу, не испытывала.
Впрочем, она была на работе.
С другой стороны от Шая сидела московская подруга Бат-Шевы, высокая пышная брюнетка с бледным, очень белым лицом, и такими же, как у Бат-Шевы, красивыми карими глазами.
Ее звали Людой, Людмилой.
-- Странное имя для еврейки. -- Сказал Шай.
-- Мы тут не в Тель-Авиве. -- Резко отозвалась Бат-Шева. -- И я вообще не понимаю, какое значение это все имеет.
-- Никакого. -- Покорно согласился Шай.
Бат-Шева познакомилась с Людой примерно год назад, еще в первый свой приезд в Москву, и с тех пор всегда останавливалась у нее.
-- Во-первых, это намного дешевле, у меня же нет собственного банка. А, во-вторых, могу чем-то помочь людям, которые живут очень бедно. На самом деле бедно. Тут, в России, черт знает что творится.
-- Я слышал об этом. -- Сказал Шай.
Потом появилась Люда с дочкой Наташей, хорошенькой, голубоглазой, еще по-юношески нескладной, державшей в руках огромную виолончель.
Наташа, поздоровавшись, убежала в оркестр, а Люда спросила.
-- Вы в самом деле банкир? Я первый раз в жизни разговариваю с настоящим банкиром.
-- Сегодня за обедом мне сказали, что в Москве больше банков, чем во Франции с Англией, вместе взятых.
-- Ну... это же не настоящие банкиры. Скорее, гангстеры.
-- Все банкиры - гангстеры, -- смеясь, заметил Шай и процитировал Брехта: «Что значит фомка против акции, и что такое ограбить банк по сравнению с тем, чтобы основать его!»
По-английски Люда говорила совершенно свободно. Немного растягивая слова, как говорят уроженцы южных штатов США.
«Чу-ю-десный концерт.»
Шай сделал ей комплимент.
Она ответила довольно рассеянно. Но постепенно Шай ее разговорил.
Люда преподавала языки в двух высших учебных заведениях.
В последние годы этого едва хватало на еду и «чтобы Наташе не ходить голой».
Но хуже всего было не это, а ужасающая неопределенность жизни и полная незащищенность.
Чуть ли не еженедельно что-то менялось, как правило, к худшему, и приспособиться, как-то, пусть плохо, наладить жизнь не удавалось.
Будущее было совершенно непонятным.
Вот Наташа учится, делает некоторые успехи.
Раньше это была надежная специальность.
Даже не став выдающимся исполнителем, можно было устроиться преподавать в училище.
На худой конец, в музыкальной школе.
Верный кусок хлеба, пусть и без масла.
Теперь вообще неизвестно, будут ли через пару лет в России музыкальные школы.
В этом месте прозвенел звонок, и они отправились в зал.
Слушать этот кошмар.
Топили в консерватории плохо.
Очень скоро обе женщины натянули на вечерние платья предусмотрительно захваченные Людой толстые свитера, а в перерыве Шай повел их в буфет выпить коньяку.
Была ли тому причиной привычка, человек ко всему привыкает, или коньяк, но во втором отделении музыка уже не так раздражала, и он стал думать о делах.
Слежку он заметил еще в аэропорту. Поэтому в контакт с встречавшим их сотрудником не вступил и в посольство, откуда можно бы было связаться с управлением, сегодня не поехал.
Следовательно, шли уже вторые сутки с тех пор, как он последний раз получал свежую информацию.
Конечно, если будет что-то срочное, ему передадут.
Для этого способ был заранее оговорен.
Но что они там, наверху, сочтут достаточно срочным?!
Впрочем, были неприятности и похуже.
Вербовка, ради которой он, собственно, и приехал в Москву, видимо, срывалась.
«Что они от меня хотят?» -- Думал он. -- «Где прокол?»
В русском отделе его заверили, что в Москве ситуация далеко не та, что раньше.
Пока ты сам не обратишь на себя внимание контрразведки, можно работать более или менее спокойно.
И вот, на тебе!

* * *

-- Поедем ко мне? -- Предложил он Бат-Шеве после концерта.
-- Ты представляешь себе, как я буду выглядеть, если пойду к тебе в номер?
-- Нет, а что?
-- В Москве это вполне однозначно. Как шлюха!
-- Я не предполагал...
-- Не расстраивайся, мы поедем к Люде.
-- А это удобно? Она такая близкая подруга, я хотел сказать?
-- Да. Я хочу сказать, что ТУТ - это удобно.
Народ постепенно расходился.
Наконец, появилась Наташа, Шай подал ей пальто, и они поехали.
У станции метро Бат-Шева попросила водителя остановиться.
Они «взяли частника», оригинальный московский обычай, порожденный крайним недостатком таксомоторов. По словам Баруха, исключительно простой.
-- Останавливаешь любую машину и предлагаешь водителю пару долларов.
-- А если он возмутится?
-- Чем?
Но на самом деле Наташа довольно долго торговалась, а все остальные стояли вокруг машины и ждали.
-- Как идиоты! -- Сказал Шай.
-- Стой, как умный. -- Посоветовала Бат-Шева.
В конце концов Наташа сказала, что водитель требует десять долларов.
После этого Шай сразу же сел в машину.
Уже когда тронулись, он вспомнил.
-- По-моему, у меня все бумажки по пятьдесят. Ты мне разменяешь?
-- Остановимся, купим сигарет.
У станции метро народу было много. Несмотря на поздний час, из киосков и с лотков шла оживленная торговля.
-- Несколько напоминает Гонконг. Там тоже полно лотков и торгуют круглые сутки.
Сказал Шай.
-- А вы были в Гонконге? Потрясающее место, наверное? -- Предположила Наташа.
-- Несомненно.
Но на самом деле энтузиазма при воспоминаниях о Гонконге он не испытывал. В свое время ему с трудом удалось унести оттуда ноги.
-- Только там уж очень жарко.
-- А у нас холодно.
-- Это все-таки лучше. По-моему.
Людина квартира находилась где-то не очень далеко от университета. Большая, с высоченными потолками и красивым узорчатым паркетом на полу.
Такие квартиры Шаю доводилось видеть в Париже.
И переполненная книгами.
Книги были во всех комнатах, и в двух коридорах, на полках, достигавших потолка, и на всех столах.
Их сразу же повели на кухню ужинать и пить чай.
Подавала мать Люды, высокая толстая старуха с добрым лицом.
Кухня тоже была большая.
Тут стоял обеденный стол и мягкие стулья, а сама кухня была отделена от остальных комнат коридором, и Шай пришел к выводу, что всемирно известный русский обычай вести интеллектуальные разговоры по ночам на кухне содержит в себе рациональное зерно.
Выпив чаю с подогретым бубликом, Шай почувствовал, как постепенно согревается, а до этого он и не замечал, как сильно замерз.
Видимо, и обычай пить чай в полдвенадцатого ночи был достаточно разумным.
Наташина бабушка называла это круглое, посыпанное маком кольцо идишским словом «бейгале», и он заметил, что в Израиле тоже есть такая вещь, называется бейгале, но по вкусу не похоже.
Бат-Шева с Людой и Наташей возбужденно обсуждали концерт.
Шай, расслабившись, откинулся на спинку стула и медленно задремывал в тепле.
Ему было хорошо.
-- А вы почему молчите? -- Спросила Наташа, стреляя своими синими глазищами из-под длинных ресниц. -- Вам скучно?
-- Нисколько. Но я ведь не специалист. Вряд ли я могу что-то добавить к тому, что сказали Бат-Шева и ваша матушка.
Внизу на улице внезапно и беспощадно резко раздалась автоматная очередь.
Потом вторая.
Пули с тошнотворным визгом рикошетировали от бетона.
-- Быстро. -- Скомандовал Шай. -- Пригнувшись, выходите в коридор.
И, убедившись, что все вышли, погасил свет.
Потом осторожно выглянул в окно.
Возле дома, находившегося напротив и наискосок, стояла машина.
Человек возле отворенной дверцы внимательно оглядывался по сторонам, подняв обеими руками короткий автомат.
Лицо его, хорошо освещенное фонарем, было молодым и безмятежным. Именно такие лица бывают у метких стрелков.
Неподалеку, у угла дома, на снегу лежали две неподвижные фигуры.
Легкий снежок медленно кружился у фонаря.
Потом из расположенной рядом двери выскользнули еще двое.
Позади них глухо ухнуло, раздался звон стекла, пронзительный, на пределе выносимости, женский крик.
Все трое сели в машину, и она резко тронулась с места, набирая скорость, повернула направо и исчезла.
Через мгновение из двери, витрина, расположенная рядом с ней, вылетела от взрыва, полезли плотной толпой люди, бросились разбегаться в разные стороны, некоторые сворачивали за угол и оттуда с шумом вылетали автомобили.
В молчаливой сосредоточенности, с которой все это происходило, Шаю почудилось что-то армейское, много раз отработанное на учениях.
Видимо, у тех, кто бежал, был хороший навык.
Через минуту улица опустела.
Только на трупы, на которые до сих пор никто не обратил внимания, медленно ложился снег.
Шай вышел в коридор.
-- Опасность миновала. Но я, честно сказать, предпочел бы лечь уже спать.
Бат-Шева взяла его за руку.
-- Очередная межбандитская разборка. -- Виноватым голосом сказала Люда. --Там, в доме, кафе, в котором продают наркотики. Осенью была уже стрельба. Правда, без взрывов.
-- Может быть, они, наконец, закроются. -- Предположила Бат-Шева.
-- Боюсь, что нет. Место очень удобное.

* * *

В комнате было очень тепло, Бат-Шева скинула с себя одеяло, лежала нагая, вытянувшись в полутьме и глядя в потолок.
-- Ты представляешь, как они живут?! Но уезжать в Израиль не хотят. Три женщины. Кругом бандиты!
-- Может быть, они правы? Что они там будут делать? Работать в доме престарелых? Здесь у них есть, по крайней мере, надежда, что все еще наладится.
-- Как-нибудь бы там устроились.
-- Как-нибудь - это может оказаться очень плохо.
Они лежали поодаль друг от друга, глядя в разные стороны, и Шай с сожалением подумал, что из этой фантастической счастливой случайности - встретиться в десятимиллионном городе, в трех тысячах километров от Тель-Авива, ничего уже не получится.
Внизу под окнами снова началась какая-то возня.
Он встал и, тихо ступая по ковру, подошел к окну.
Возле злосчастного кафе суетились люди. Стояли две машины, одна из них, видимо, полицейская.
Сверкая голубой мигалкой, подъехала «скорая помощь». Потом еще одна. Из двери одни за другими появлялись носилки.
Кто-то проковылял, поддерживаемый с двух сторон женщинами в белых халатах.
Подъехала еще одна машина, и из нее высыпали плотные парни в бронежилетах с короткими автоматами.
Потом появился высокий широкоплечий человек в штатском...
Бесшумно подойдя к Шаю сзади, Бат-Шева внезапно обняла его за плечи и прижалась к спине горячим мягким телом.
Шай закрыл глаза.
-- Что-то интересное? -- Спросила она.
Он молча повернулся и оторвал ее от пола.
Нежные тонкие руки охватили его шею.
-- Шааай, -- задыхаясь, прошептала Бат-Шева.

* * *

Впоследствии, вспоминая все это, Шай пришел к выводу, что их любовь по настоящему началась не в Тель-Авиве, а именно там, в теплой комнате со множеством книжных шкафов, которую только тонкое, холодное и хрупкое стекло отделяло от снега и мрака.
От улиц, на которых смерть постепенно входила в привычку.

* * *

В одиннадцать двадцать Яковлев получил доклад от службы внешнего наблюдения.
Шавит вместе со спутницей (Бат-Шева Висман, музыковед, часто бывает в Москве, официальная цель приезда - пишет книгу о современных русских композиторах. Других данных нет) и двумя другими женщинами, старшую из которых зовут Людмилой, младшую (видимо, студентка консерватории) Наташей, подробности выясняются, вышел из здания после окончания концерта одним из последних.
Наташа остановила «подставленный» ей оперативный автомобиль, и все четверо поехали к ней домой.
По дороге останавливались у метро, и Висман покупала блок сигарет «Мальборо» (личность продавца выясняется).
В машине разговор на английском (сделана запись).
В настоящее время все четверо находятся в частной квартире по адресу....
-- Забавно. -- Отметил про себя Яковлев. Дом, о котором шла речь, виден был из окон его собственной квартиры.
Ужинают на кухне.
Разговор на английском. (Ведется запись.)
Он аккуратно скрепил бумаги, положил их в папку «К докладу», потом запер в сейф и надел пальто, готовясь уходить.
Телефон зазвонил снова.
Это была жена.
-- Дима, -- жалобно сказала она. -- У нас тут внизу снова стреляют. Ты не мог бы приехать домой?
-- Лягте на пол. На ковер. Я уже еду.
Возле дежурного на первом этаже он задержался.
-- Там у меня возле квартиры стрельба. Я захвачу пару ребят из охраны.
Дежурный смотрел по маленькому цветному телевизору хоккейный матч.
Он перевел глаза на начальника караула, молодого старшего лейтенанта с круглым румяным лицом.
-- Как, Соломин?
-- Запросто. От этой скуки хоть куда поедешь! Хоть в Афган.
-- Не говори глупостей. -- Сказал Яковлев.
-- Да я же шучу, Дмитрий Семеныч!
-- У меня от этих шуток мороз по коже.
Соломин открыл дверь в соседнюю комнату и негромко скомандовал.
-- Резервная смена на операцию! Тяжелые бронежилеты!
Охрану несли спецназовцы, парашютисты-диверсанты, из знаменитой Таманской дивизии.
Ребята отборные.
Они вылетали, как подброшенные пружиной, но почти бесшумно, на ходу затягивая на липучку бронежилеты.
-- Молодцы. -- Похвалил старший лейтенант. -- В машину. Амвросиев, заводи. С нами поедете, товарищ майор?
-- Конечно.

* * *

Через пару минут после того, как Бат-Шева отвлекла Шая от окна и профессиональное любопытство у него сменилось совершенно другими чувствами, к разгромленному кафе подъехали еще две машины.
Черный длинный лимузин.
На таких в кино, да и в натуре, ездят министры, президенты и директора транснациональных корпораций, а за ним черная же, но более скромная машина.
Десантники, не ожидая команды, развернулись и взяли обе машины в клещи, направив автоматы на окна.
Проделано это было так плавно и быстро, по-кошачьи, что у Яковлева невольно вырвалось.
-- Молодцы.
-- Фирма веников не вяжет. -- Гордо сказал Соломин.
Милиционер, стоявший возле Яковлева, он был пожилой, опытный и сразу признал в майоре начальство, сказал с неопределенной интонацией.
-- Хозяева приехали. -- Чего хозяева, он не добавил.
Соломин сделал знак рукой, и десантники опустили оружие.
Из второй машины, недовольно поглядывая по сторонам, появились такие же плотные, немного раздобревшие парни в одинаковых плащах, под которыми угадывались бронежилеты.
Из первой вышел невысокий, худой и остроносый человечек, с которым Яковлев был очень хорошо знаком.
Они глянули друг на друга и оба автоматически сделали вид, что не знакомы. И тут же оба осознали нелепость этого.
-- Привет, Саша! -- сказал Яковлев.
-- Привет, Дима! Все служишь? -- Он кивнул на десантников.
-- Служу пока.
-- Зарплату платят еще?
-- Пока что да.
-- Уже хорошо.
-- А у тебя как дела?
-- И мне пока платят.
Судя по тому, что было на Саше надето, его зарплата сильно отличалась от яковлевской. Хотя по сравнению с другими москвичами Яковлев тоже не был бедным человеком.
Когда-то именно с Саши, капитана, с которым он служил в Дании в одной резидентуре, который впоследствии по болезни уволился из армии (в те времена, еще при Горбачеве, уволиться было очень непросто), а потом стал директором совместного советско-норвежского, неизвестно на чем жиреющего предприятия, началась коллекция в черной яковлевской папке.
Вслед за Сашей из машины появился еще один человек.
Начинающий полнеть брюнет восточного типа с курчавыми черными волосами и крючковатым носом. В красных пухлых губах торчала сигарета.
Этого человека Яковлев тоже знал, точнее, видел на фотографиях.
Но демонстрировать этого не стал.
Господин Азизов. 1934 Года рождения. Директор многих банков и корпораций.
Прославившийся тем, что продал из независимой ныне республики Азербайджан, под видом отходов, почти четыреста тысяч тонн первоклассных нефтепродуктов.
Даже на фоне бардака и повального казнокрадства, царивших в Азербайджане, это было круто.
При прежнем президенте Азизову пришлось эмигрировать, кажется, республика даже пыталась добиться его выдачи.
Но с Гуссейновым, новым премьером Азербайджана, почти что открыто торговавшим наркотиками собственного производства, у Азизова отношения были самые дружеские.
-- Позвольте вас представить. -- Обратился к нему Саша, бывший капитан. -- Это господин Яковлев, мой долголетний сослуживец и приятель. Профессионал, каких мало.
Яковлев скромно поклонился.
-- А это мой шеф, господин Азизов, известный бизнесмен.
-- Очень, очень рад. -- Сказал Азизов, подавая ему руку, впрочем, довольно небрежно. -- Я очень высоко ценю профессионалов, очень.
Он подал Яковлеву свою визитную карточку.
-- Будущее за профессионалами, во всех областях. Будет время - заходите, всегда буду рад.
Он повернулся к одному из телохранителей, успевшему сходить уже в кафе.
-- Ну, что?
-- Ничего особенного. -- Ответил тот. -- Две толовые шашки.
Азизов направился к машине и, уже открывая дверцу, бросил через плечо.
-- Завтра вышли ремонтников.
И узнай, пожалуйста, кому могло помешать это скромное кафе.
Черт знает, что творится. Скоро уже во всем городе негде будет с друзьями посидеть.
Спокойной ночи, господа.

* * *

В ту же ночь, лежа рядом с сопящей женой (заснули они поздно, дочка была испугана и долго плакала), Яковлев переоценил документы, собранные им.
Последние два листа не стоили ничего!
Да эти политики куплены и проданы.
Но если они исчезнут, появятся другие, не менее продажные.
Шла борьба за власть. Настоящую власть.
Борьба, давно вышедшая за скромные рамки российских границ.
И к власти рвались люди поистине страшные, не брезгующие ничем. Даже наркотиками.
Есть ли в мире сила, способная их остановить?

* * *

Не спал в эту ночь и господин Азизов.
Взрывы в кафе, хоть он и стремился всячески продемонстрировать обратное, обеспокоили его не на шутку. Собрав у себя в кабинете наиболее доверенных специалистов по разведке и контрразведке, он совещался с ними далеко за полночь, а отпустив, наконец, усталых сотрудников и переодевшись в халат, спать так и не пошел.
Сидел в библиотеке у камина, напряженно всматривался в потухающие уже угли, словно пытаясь там, в подмигивании таинственных крошечных огоньков, найти ответ на тревожащие вопросы.
От широкого французского окна, выходившего в длинный, усаженный по краям деревьями внутренний двор особняка, тянуло холодом.
Там, за окнами и стенами, тонула во тьме Москва, огромный и неуютный город, продуваемый ветром, прижатый к земле морозом. Очень неподходящий для жилья город.
Он и не проектировался никогда, как подходящий для жилья.
Столица государства, для которого его собственные граждане значили меньше, чем ничего, должна была всего только служить витриной достижений и благосостояния. Несуществующих достижений и вымышленного благосостояния.
Захотят ли люди жить на витрине, об этом государство не беспокоилось. В остальных местах необозримой страны жить было еще хуже. Часто так плохо, что это даже трудно или невозможно себе представить западному человеку.
Совершенно невыносимо.
Теперь, когда прежний порядок жизни, основанный на том, что все хорошее или, по крайней мере, не совсем плохое, попадало в Москву, рухнул, а естественные преимущества жизни в столице огромного государства еще не проявились или почти что не проявились, жить в Москве было тяжело.
Азизова не волновали эти проблемы.
С некоторой точки зрения, но только с некоторой, он был типичным мафиози, человеком юго-востока, волею случая перенесенным на северо-запад и беспощадно грабившим этот чужой и чуждый ему край.
Грабившим, не брезгуя, конечно, привлечь под свои знамена и северян (во время грабежа чего же стесняться?), но и не доверяя им, этим западным людям, ни в малейшей степени.
Вербовавшим ответственных сотрудников из числа старых восточных друзей, связанных между собой общим прошлым, общими ритуалами, общим неприятием окружающего их равнодушного и беспросветно холодного северного мира.
Такова была суть дела, но далеко не вся суть.
В отличие от того, как обычно представляются читателю книг и газет мафиози, Азизов был весьма образован и начитан.
По специальности был инженером, специалистом по разведке нефти. Руководил поисками нефти и газа в перспективном районе Узбекистана, руководил даже научно-исследовательским институтом.
Сделал хорошую карьеру при прежней власти, при новой же сказочно обогатился. А почему бы и нет?
Всегда и безошибочно представлял себе, откуда ветер дует.
Еще в начале восьмидесятых, когда власть партии казалась вполне незыблемой, начал исподволь заводить и расширять нужные знакомства, не брезгуя при этом ни отъявленными уголовниками, ни оголтелыми национал-шовинистами.
Когда же власть партии рухнула и наверх всплыли новые политики, такие же бессовестные, как и старые, но эксплуатировавшие новые, запрещенные ранее, идеи, Азизов был к этому готов и стал быстро и умело, не брезгуя ни грабежом, ни разбоем, прибирать к рукам все, что плохо лежит.
Операция с продажей нефтепродуктов на общую сумму сорок пять миллионов долларов была, конечно, удачной, но очень уж шумной. Иногда Азизов даже жалел, что затеял ее. Тем более жалел, что не успел вовремя поделиться со всеми, с кем следовало. Жадность разыгралась. Пришлось уехать из Баку и все бросить.
Ну не совсем уж бросить!
Остались верные люди управлять гигантской империей, сложившейся из умело приватизированных государственных предприятий. Предприятия эти пока что в основном стояли или останавливались, но это же не навечно. Придет время - промышленность заработает, хотя бы частично, а пока что можно было и подождать. По сравнению с работниками предприятий, которые получали зарплату намного ниже прожиточного минимума, а то и вовсе никакой, ему, Азизову, ждать было намного удобнее и комфортабельнее.
Заводы останавливались, зато экспорт наркотиков рос, как на дрожжах.
Там на хозяйстве тоже остались верные Азизову люди. Остались. Но без хозяйского глаза...
Да и политику страны отсюда, из вынужденной, пускай и не очень далекой, эмиграции определять было все труднее и труднее.
Азизов тяжело покачал головой.
Совсем не об этом следовало думать. То, что шло сейчас в руки, то, что он все крепче и крепче держал за хвост, было настолько больше всего остального, с чем сталкивала жизнь старого бандита!
Настолько больше, настолько важнее...
И именно в этом направлении произошел сбой.
Люди, с которыми он сейчас работал, были, что и говорить, профессионалы, но иногда, по мнению Азизова, слишком уж умствовали.
Сегодня, например, собственно уже вчера, придумали назначить встречу с курьером в кафе этом занюханном. Конспираторы. Взрыва они, конечно, предусмотреть не могли, но то, что в Москве может что-то случиться, постоянно что-то случается! Постоянно! Обязаны были предусмотреть!
Надо бы было, конечно, встретить курьера в аэропорту... Ну что теперь...
Азизов вызвал с первого этажа охранника.
-- В семь тридцать утра позвонишь Саше, скажешь, пусть берет сколько надо народу и едет разбираться на месте. Повтори!
-- Сколько надо народу и разобраться на месте.
-- Телефон знаешь?
-- Так точно!
-- Ну, иди.

* * *

В семь тридцать утра Саша, бывший капитан ГРУ, поднятый с постели телефонным звонком, пожал плечами.
-- Нервничает шеф. Ну, что поделаешь. Надо - значит надо.
Достал блокнот и принялся прикидывать, кого из подчиненных взять с собой. С учетом того, что несколько человек уже были на месте, работали третий месяц. Остановился на троих.
Позвонил заместителю и приказал организовать людей и билеты. Потом посмотрел на часы и решил еще часок доспать.
-- Нервничает шеф. А чего нервничать-то...
Но после двенадцати, получив шифрованное сообщение из Израиля, там у него был специалист-хакер, сумевший проникнуть в компьютер местной авиакомпании (удобно работать в стране, где всего один международный аэропорт), Саша мнение свое резко переменил. Лариса Шварц сегодня вылетала в Брюссель.
Ай да шеф!
Уже не первый раз размышлял он над вопросом, на самом ли деле предвидит Азизов будущее или «чурке черножопому», так Саша называл хозяина (конечно, только про себя), просто везет.
По статистике получалось, что, скорее всего, предвидит.
Саша поежился и в который раз дал себе зарок служить Азизову верой и правдой. Хотя и знал, что при первом удобном случае зарок нарушит.

Брюссель. Пятница. В Иерусалиме примерно час ночи.

Комиссар Жюв в свои сорок девять лет был старым холостяком и законченным мизантропом.
И в то же время опытным, умелым и удачливым полицейским. Уже в возрасте сорока одного года, расследовав подряд несколько шумных дел об убийствах, всколыхнувших Брюссель, он достиг потолка в своей карьере.
Стал комиссаром полиции и начальником бригады Б. Одной из двух бригад столичной полиции, которые занимаются расследованием убийств.
В Бельгии, где люди живут не спеша, основательно, радуясь каждому дню и умея извлекать из него все без исключения удовольствия. Начиная от только что смолотого кофе, свежайшего масла и теплой хрустящей булочки на завтрак, и кончая вечерней прогулкой перед сном по извилистым дорожкам старого парка.
В этой благословенной стране быстрая карьера может свидетельствовать только о двух вещах.
О блестящих способностях или сильной протекции.
Протекции у Жюва не было.
Было зато два недостатка, со стороны они могут показаться пустячными, но смолоду стоили комиссару уймы нервов.
Прежде всего, фамилия, доставшаяся от отца, маленького, вертлявого, неунывающего француза, попавшего в плен еще в сороковом году и в сорок втором отправленного немцами работать в бельгийское сельское хозяйство.
Когда последствия сельскохозяйственных работ у дочки богатого фермера и местного церковного старосты (о, какой позор!) стали бросаться в глаза, отцу девушки пришлось обратиться к своему приятелю кюре с просьбой их поскорее обвенчать.
Впрочем, тесть с зятем отлично ладили впоследствии, до самой смерти тестя, которого зятек (он был родом из Нормандии) приохотил к крепчайшему сидру домашней выделки.
В сочетании с жирной бельгийской едой штука опасная.
Хорошее имя Жюв, принадлежавшее из поколения в поколение честным и веселым людям.
На беду именно в то время, когда будущий комиссар учился в полицейской школе, французы выпустили целую очередь забавных фильмов о Фантомасе, где неуловимого разбойника играл обаятельный, но уже постаревший Жан Марэ, а его вечного противника, незадачливого и уморительно смешного комиссара ЖЮВА, великий Луи де Фюнес.
Сколько шуточек и насмешек должен был снести будущий комиссар, прежде чем фамилия Жюв стала в устах полицейских всех рангов звучать уважительно!
Во фразах типа: поручите Жюву, уж он разберется. Жюв знает, что делает.
Таким образом, от первого недостатка Жюву удалось избавиться.
Второй остался при нем, и с этим недостатком приходилось мириться. Жюв любил спать по ночам. Днем он мог работать без устали и даже, редкое качество для бельгийца, без перерыва на обед, но часам к одиннадцати старался оказаться в постели.
Поэтому сейчас, в два часа ночи, подъезжая к развязке, где надо было свернуть с шоссе, ведущего на Антверпен, он был зол и раздражен.
А Жюв, или, как его называли между собой подчиненные, «наш дед» (возможно, из-за совершенно седой шевелюры, дополненной седыми усами), ни при каких обстоятельствах не отличался хорошим характером.
Он съехал с шоссе.
Мокрая от дождя дорога жирно блестела в свете фар.
Мимо машины замелькали пригородные ухоженные рощицы и старинные фермы под высокими черепичными крышами. Во многих давно уже жили не фермеры, а горожане, стремившиеся поселиться поближе к природе.
Вот, наконец, и указатель, все, как объяснял Мишлен: Стрела и надпись «Лесные башни 1км».
Комиссар свернул на узкую, еле-еле разъехаться двум машинам, извилистую дорогу, зажатую с двух сторон плотно разросшимися деревьями.
Потом он вывернул из-за поворота и остановил машину. Подсвеченные лампами, стоявшими на газоне, электричества тут не экономили, «Башни» предстали перед Жювом во всей красе.
Высоченные круглые дома, облицованные кирпичного цвета плиткой, казалось, парили над изумрудным газоном.
Такое впечатление создавалось потому, что плитка в нижней части здания была значительно светлее по тону.
На уровне третьего этажа между домами были перекинуты ажурные крытые мостики.
Комиссар представил себе, сколько может стоить этот комплекс.
Да, если владелец всего этого убит, то дело действительно серьезное.
Он въехал в ограду, высокие ворота из фигурного литья сами собой отъехали в сторону при приближении автомобиля, и по узкой асфальтовой дорожке подъехал к главному зданию, башне повыше и потолще остальных, стоявшей на вершине невысокого холмика.
Холл неожиданно оказался маленьким. Облицованный темным деревом, и таким же деревом были облицованы двери лифтов, которые Жюв заметил в углу.
Дверь, которая его впустила, так же, как ворота, автоматически отъехав в сторону, была из стекла, очень прозрачного, но очень толстого, видимо, пуленепробиваемого.
За высокой конторкой сидел румяный, седой, высокого роста мужчина в синем костюме с металлическими пуговицами, очевидно швейцар, и маленький незнакомый полицейский.
При появлении комиссара оба встали.
-- Прошу вас, -- сказал швейцар. -- Самый крайний лифт.
Двери опять открылись сами собой при его приближении, комиссара это уже начинало нервировать, и тут же закрылись.
Но лифт не тронулся с места.
-- Здравствуйте. -- Сказал женский голос, сочный и мелодичный. -- Очень рада приветствовать вас. Вы находитесь в частном лифте, принадлежащем Андрэ Вайсбергу. К сожалению, господин Вайсберг, как правило, не принимает посетителей. Представьтесь, пожалуйста, и разъясните цель вашего визита, в противном случае я лишена возможности вас впустить.
Комиссар молча ждал.
Прошло минуты две.
Потом тот же голос, без всяких признаков нетерпения, снова заговорил.
-- Я вынуждена повторить. Вы находитесь в частном лифте, принадлежащем Андрэ Вайсбергу. К сожалению...
-- Я Жюв, комиссар уголовной полиции.
Лифт сразу же пошел вверх.
-- Благодарю вас, господин комиссар. Вас ждут, прошу.
Лифт остановился, и его дверцы открылись. За ними была толстая плита, облицованная деревом, но в основе своей, видимо, стальная. Она тоже плавно отъехала в сторону, и Жюв прошел в салон.
Ожидавший у лифта Симон Мишлен отступил в сторону, и комиссар цепким взглядом охватил всю картину, стараясь не упускать подробностей.
Покойник лежал у дальней стены.
Салон был большой, отделанный «под дикий Запад», стены, обшитые досками с балками, и колоннами из дерева.
Занавески в цветочек.
Слева большой камин из красного кирпича, в котором еще дотлевали уголья.
Судя по запаху, там еще недавно горели настоящие дрова.
Вся дальняя стена представляла собой сплошное окно из небольших стеклянных прямоугольников.
Одна или две форточки были открыты, и от окна тянуло сыростью.
Возле него на спине лежал человек среднего роста в джинсах и клетчатой рубашке. На левой стороне груди и посередине видны были дырочки от пуль, вокруг которых расплывались небольшие мокрые пятна.
Пистолет, выпавший из его руки, валялся недалеко от тела.
Видимо, убитый намерен был защищаться. Но не успел.
На ногах были надеты мягкие домашние тапочки из вельвета.
С первого взгляда картина преступления вырисовывалась во всех деталях.
Человек был дома, смотрел в окно. Услышал шум за спиной и обернулся, выхватив оружие. Возможно, выстрелил.
Но убийца оказался более метким.
Жюв обернулся и действительно обнаружил возле входа на стене две свежие дырочки от пуль.
Именно такой обманчивой ясности комиссар и не любил.
Очень часто она предвещала неприятности.
Минимум одна странность во всем этом все же была.
Бельгия - не дикий Запад.
Сидя у себя дома и не имея даже мысли о том, чтобы куда-то идти, бельгийцы не засовывают за пояс автоматический пистолет «Беретта» калибра девять миллиметров. Грозное надежное оружие.
И, вообще, бельгийцы люди мирные, и, если исключить полицию и армию, оружия обычно не носят. Хотя и любят, коллекционируют, например, но не носят.
Комиссар подошел к окну. За ним на крыше оказался обширный сад.
Некоторые деревья, видимо, тропические, были заботливо укутаны в солому. Другие зябко вздрагивали ветвями на ветерке.
На газоне слабо зеленела прошлогодняя трава. Среди деревьев виднелся довольно большой бассейн. Видимо, воду подогревали, над ее темным зеркалом поднимался слабый пар.
Не слабо.
-- Да. -- Сказал Мишлен, легко угадав его мысли, они работали вместе уже двенадцать лет. -- Трудно представить, сколько это может стоить.
Тут, в доме, огромные квартиры. По три на этаж. Живут два посла. Многозвездный генерал из штаба НАТО. Директор филиала «Дойче банк». А он занимал весь этаж один. Хотите кофе?
И, не ожидая ответа, направился в сторону кухни.
В салоне был девятнадцатый век и Дикий Запад, а в кухне - Калифорния и конец двадцатого. Огромное количество приборов из стекла, нержавейки и оксидированного железа. С сенсорной клавиатурой, с разноцветными лампочками, с какими-то воронками и манипуляторами.
Глядя на все эти чудеса техники, верилось, что пищу они готовят без прикосновения человеческих рук.
А может быть, сами и едят.
Мишлен включил кофеварку.
-- Рассказывай. -- Буркнул Жюв.
-- Значит, так. Узнали мы случайно.
Если бы телефонистка не позвонила в полицию, он бы тут пролежал с неделю.
-- Что ты несешь? Какая телефонистка? -- Мишлен, хотя и привычный к комиссарским манерам, немного смутился.
-- Давайте я лучше по порядку и с самого начала.
-- Я только этого и жду.
Тем временем кофеварка издала нежный музыкальный звук и сообщила тем же голосом, который комиссар слышал в лифте.
-- Ваш кофе, сэр.
Мишлен разлил кофе по чашкам.
-- Сливки, шеф?
Ну, значит, так. Этот Вайсберг в восемьдесят пятом основал компанию «Лесные башни», купил здоровенный участок земли, вы сами видели, и построил комплекс.
Часть квартир он продал. Часть принадлежит до сих пор ему. Он их сдает. Сдавал. В частности, по словам швейцара, в этом доме, -- Мишлен хлопнул рукой по мраморной столешнице, -- ни одна квартира не продана. Хотя желающие были.
Что и где он делал до восемьдесят пятого, я еще не узнавал, не успел. С самого начала он принимал из ряду вон выходящие меры безопасности.
Иногда из дома не выходил по месяцам.
К себе никогда никого не пускал.
-- Что, и женщин тоже?
-- С восемьдесят седьмого появилась одна, Жаклин, по словам швейцара, очень приятная, интеллигентная, вот, тут я фотографии нашел.
Жаклин была похожа на Мишель Морган пятидесятых годов. Но Симон этого, естественно, не знал. Он и родился-то в пятьдесят пятом.
-- Чем она занималась?
-- Он не знает. Жаклин с ним о работе не разговаривала, а Вайсберг был человек вроде вас. Его не поспрашиваешь. Тем более, о любовнице.
-- Спасибо.
-- Она приходила примерно два раза в неделю, по вечерам. Очень редко, только по праздникам, днем.
-- Где-то работала?
-- Очевидно.
Вайсберг предупредил всю охрану: Жаклин пускать в любое время. Но больше никого и никогда без спроса!
За нарушение уволю в ту же минуту! Никто, кстати, не сомневался, что уволит в минуту.
-- Ладно. А соседи, уборка? -- Продолжил комиссар.
-- Убирала тут одна и та же женщина. Жена швейцара, Жака, который сейчас внизу. Раз в неделю, утром в пятницу. Он ведь еврей.
-- Я догадался. И, между прочим, гражданин Израиля. Утром я позвоню в посольство. Ну, давай дальше.
-- Убирала всегда при нем. Иногда он уезжал с девушкой на уик-энд. Тогда уборка отменялась.
-- Как он вел себя во время уборки?
-- Обычно старался не мешать. Нет, если вы имеете в виду, что он следил за уборщицей, то нет. Я об этом спрашивал. Но в квартире ее одну никогда не оставлял. Интересно, правда?
Жюв кивнул и отпил остывающий кофе.
-- Теперь соседи. С соседями он старался не общаться. И даже не встречаться никогда. Там, в холле, за стенкой бассейн и гимнастический зал. Летом он там никогда не бывал. Очевидно, плавал в своем.
И тут есть специальная комната, спортзал, оборудована, как в кино. А зимой ежедневно спускался вниз и плавал по часу. Но всегда старался так, чтобы в бассейне быть одному.
-- Откуда он это знал?
-- Что?
-- Что там никого нет, можно спускаться. Ладно, продолжай.
-- Швейцара спрашивал, кстати, он говорит, что за все эти годы Вайсберг ни у кого из соседей не бывал в гостях. Не говоря о том, чтобы к себе пригласить.
Хотя вел себя вежливо. На дни рождения, праздники посылал цветы, поздравлял по телефону.
-- Да, что ты говорил про телефонистку?
-- Она внизу, возле бассейна плачет.
-- Не утопится? С горя.
Мишлен вежливо хихикнул.
-- Вряд ли. Квартиру хотите посмотреть?
Квартира была как квартира. Пентхауз. Именно такие снимают в американских фильмах из жизни миллионеров.
На Жюва произвел впечатление только спортзал.
Там же был оборудован и тир, с электроникой, появляющимися на долю секунды мишенями.
Израильтянин поддерживал себя в хорошей форме.
Хоть завтра в Энтеббе*.
В ящике, висевшем на стене и похожем на аптечку, хранился солидный запас девятимиллиметровых патронов.
-- Судя по тиру, тут такая звукоизоляция, соседи выстрела слышать не могли?
-- Да. Я спрашивал у швейцара. Он говорит, что в любой квартире можно слушать «Ди Пепл» на всю катушку, а в соседней спать. Зимой, конечно, при закрытых окнах. А у пентхауза, он слышал, особенная изоляция.
Они спустились в холл.
Швейцар продемонстрировал Жюву многочисленные телеэкраны, на них была видна вся ограда. Ворота и входные двери управлялись дистанционно. Кроме того, повсюду стояли специальные электродатчики.
-- Не сомневайтесь, мсье комиссар, техника американская. -- Заметил швейцар.
-- Но все-таки кто-то проник в дом.
-- Не представляю, как!
-- Вы давно тут работаете?
-- С самого начала, меня нанимал лично патрон.
-- Вот как.
-- Да, закончил я службу и стал себе подыскивать что-то подходящее. На пенсию, известное дело, не разгуляешься особо.
Тем более, внукам надо помогать, то се. Их у меня трое.
-- Где вы служили?
-- Десантником. Последнее время старшиной батальона. Двадцать пять лет оттрубил.
Жена и заметила это объявление.
Я ему, видно, сразу понравился.
А он мне. Серьезный, надежный человек. Похож на нашего комбата. Да он ведь тоже в парашютистах служил. Там, у себя. Это, знаете ли, сразу видно.
Эту всю сигнализацию при мне монтировали. И остальных охранников я сам набирал. Мне он доверял.
-- Как вы думаете, кого он боялся?
-- Боялся? Нет. Такого не испугаешь. Но меры принимал. Я думаю, из-за промышленного шпионажа.
-- Почему?
-- Патрон был по компьютерам крупнейший специалист. У меня внучек компьютерами увлекается. Так он говорит, что такой системы, как в лифте, до сих пор нигде нет. А у нас она тут стоит с восемьдесят восьмого года.
-- В чем же ее особенность?
-- Она разговаривает совсем, как человек. И понимает все.
-- Все?
-- Ну да, все. Однажды я с ней разговаривал, а она мне и говорит: Что-то вы грустный сегодня. Представляете!?
Шутить умеет. На анекдоты смеется.
Хотя внук мне и говорил, что этого быть не может.
Узнает всех, кого слышала хоть раз по голосу.
Короче, полностью заменяет швейцара.
--И взяток к тому же не берет. -- Пошутил Жюв.
-- Я тоже не беру!
-- Ладно. -- И, обращаясь к Мишлену. -- Давай твою телефонистку. Где она?
Телефонистка, пожилая заплаканная женщина, сидела в кресле возле бассейна.
Да, она хорошо знала господина Вайсберга, земля ему пухом.
Хоть и не видела ни разу в жизни.
Она работает в телефонной компании уже давно, скоро на пенсию. Вайсберг начал звонить с восемьдесят шестого года.
Что значит «начал звонить»?
Это действительно был необычный клиент.
Во-первых, он платил за телефон пятнадцать-двадцать тысяч в месяц. Иногда до тридцати!
Есть, конечно, крупные фирмы, банки, например, которые платят больше. Но один человек?!
Во-вторых, звонил регулярно в такие места, где нет автонабора. Вообще в какие-то такие, что их и названия никто не знает!
Какие-то дыры в Афганистане, в Таиланде.
Какой-то городишко в Бразилии. Я смотрела однажды по атласу. Двадцать шесть тысяч жителей. Главная отрасль хозяйства - добыча древесины ценных пород. Три лесопилки.
Так он туда звонил раз сорок! Представляете?
-- На лесопилку?
-- Не знаю.
-- И что, мадам, вы так-таки и ни разу не пытались подслушать, о чем говорит этот загадочный клиент?
Не дурите мне голову, мадам. Произошло убийство. Вы это понимаете?
-- Да, -- неохотно сказала женщина. -- Хоть это и против правил, но вы же понимаете, мсье комиссар. Совершенно невозможно было удержаться. Но вы же никому не скажете?! А, мсье? Ведь меня уволят. У меня дети, внуки...
Она явно собиралась заплакать.
-- Ладно, ладно. Если будете хорошо себя вести... Итак?
-- Это тоже совершенно загадочно. Он сам не говорил ни разу!
-- Что за чушь!
-- Уверяю вас, мсье комиссар. Чаще всего раздавались такие звуки, знаете, когда факс работает, мелодично так гуллюм, гуллюм. Ну, вы знаете?
-- Ладно. Значит, факс. Но не всегда же.
-- Необычный факс. Обычным факсом передают несколько секунд, ну минуту, если много страниц. А он передавал иногда по полчаса. Это же целый роман можно передать! И сразу с двух телефонов! У него тут три линии!
-- Ну ладно. Но иногда он все-таки разговаривал?
-- Нет, мсье. Говорил женский голос. Видимо, шифром. Быстро диктовал какие-то цифры и буквы.
-- Секретарша, очевидно.
-- Я тоже так думала раньше. Нет, мсье! Тот голос, машина, которая в лифте!
-- Вы уверены?
-- Конечно, уверена. Я слышу человеческие голоса уже много лет. Меня экспертом можно приглашать, если вам понадобится.
Как в том детективе, как он, я читала, «Голос в ночи»?
-- Хорошо, мадам. Я это учту. Вернемся к делу. Вы позвонили в полицию. Почему?
-- Это долго объяснять.
-- Я слушаю.
-- Последние четыре года Вайсберг работал только со мной.
Он так хотел, и отдел обслуживания пошел ему навстречу. Знаете, клиенты, которые платят полмиллиона в год...
-- Знаю!
-- Он был всегда такой любезный, вежливый. Узнал каким-то образом, какая у меня семья. Всегда поздравлял с праздником, дарил подарки, цветы. Эти вот часы. Вы думаете, я могла бы их купить на свою зарплату?
Она снова заплакала.
Часы были действительно очень дорогие, комиссар еще раньше обратил на них внимание.
-- Он разговаривал с вами только по телефону?
-- Да, мсье, только.
-- А подарки? Как он вам дарил подарки?
-- Посыльные приносили, из дорогих магазинов, он присылал туда чек с письмом. Я спрашивала однажды, мне тоже было интересно!
Вот это кольцо из Антверпена. Это настоящий бриллиант. С улицы Пеликанов, представляете! Он спросил у меня по телефону, какой размер колец я ношу. И прислал к серебряной свадьбе!
Она всхлипнула.
-- Вы сказали ему о свадьбе?
-- Нет, он сам узнал.
-- Как?
-- Понятия не имею.
-- Итак, он работал только с вами. Продолжайте!
-- Два раза в неделю я дежурила по ночам. Во вторник и в пятницу. Он звонил около восьми, до полдевятого.
-- Всегда ночью?
-- Само собой. Когда у нас ночь, у них, там, день.
-- А, ну да.
-- Диктовал длинный список. Страны и телефоны. Потом я его соединяла, по мере того, как удавалось вызвать. Старалась, чтобы на том конце провода было рабочее время. Так он просил.
Обычно это продолжалось часов до трех.
Потом он мне звонил и благодарил.
Сегодня он тоже позвонил. Правда, уже поздно, часов в девять с минутами. Все, как обычно.
Но потом - никто не говорил!
Сначала факсы шли, как обычно. Но в одиннадцать примерно я соединила - никто не взял трубку.
Тогда я позвонила по второму телефону. У него тут три линии... Ну это я уже... -- Она снова собралась заплакать. -- Потом швейцару. Швейцар сказал, что хозяин дома.
Женщина громко всхлипнула.
-- Тогда я позвонила в полицию!
-- Ладно. Пошли.
Они вышли в холл, и комиссар двинулся к машине.
-- С утра займись жильцами. Опроси всех. Проверьте связи. Облазь весь дом. Одно из двух. Или в дом можно проникнуть, или убийца вошел в дом мимо швейцара. Здесь тоже две возможности. Или он тут живет, или его швейцар пропустил.
Швейцар производит впечатление честного человека. Но его могли шантажировать. Внуки.
Проверь.
Теперь покойник. Прошлое. Откуда деньги.
Запроси «Интерпол», вдруг что-то есть.
Эта женщина. Я думаю, ты ее найдешь. Спроси у швейцара, не приезжала ли она на своей машине. Номер. Или хотя бы фирма и примерное время выпуска.
Женщина очень заметная.
И еще, возможно, за машину платил Вайсберг.
Вообще, найди его банк и подними все чеки! Израильтяне, как и американцы, платят чеками или кредитной карточкой.
Наличными очень редко.
Он остановился возле машины.
-- Я думаю, это наркотики! Гнилое дельце. Дай Бог нам его с себя свалить без скандала. Копай до самых мелочей.
Людей возьми побольше. С местной полицией установи контакт.
Тут комиссар - мой хороший знакомый. Я ему позвоню и у него возьми людей. Я тоже буду думать.
Комиссар взглянул на часы и поморщился.
Время приближалось к трем.
По дороге домой он пытался поймать ускользающую мысль.
Что-то в этом доме было не так. Что-то было такое, на что он не обратил внимания.
Но мысль ускользала.
«Ничего!» -- Решил Жюв. -- «Завтра высплюсь.»
Но выспаться ему не удалось ни завтра, ни послезавтра.
Серийный убийца, маньяк, изнасиловавший и изрезавший буквально на куски за прошлый месяц шестерых женщин в окрестностях Амстердама (журналисты окрестили его «амстердамским мясником»), перенес свою деятельность в Бельгию.
В ту же ночь в окрестностях Брюгге нашли характерным способом расчлененный труп.
Назавтра это известие оттеснило с первых полос газет и с экрана телевизора все прочие новости.
Как бывает в таких случаях, правительство, в ответ на вопли прессы, приняло, наряду с нужными мерами, множество лишних.
Был создан огромных размеров совершенно неработоспособный оперативный штаб, который возглавляла большая шишка из министерства.
Жюва тоже включили в штаб.
В ответ на его бурные, далеко выходящие за рамки парламентских выражений, протесты, начальник полиции извиняющимся тоном высказался в том смысле, что «в этом бардаке должен быть хоть один человек, умеющий работать».
Так что вернуться к нормальной работе он смог только через две недели.
(Маньяка они не поймали, просто он перебрался в Париж, а может быть, даже отошел от дел, а в Париже это был уже подражатель. Или вообще сводили счеты под шумок какие-то гангстеры.)
За это время случилось многое.
Бригада раскрыла совершенно безнадежное с виду убийство, висевшее на Жюве с прошлой осени. Раскрыла, честно говоря, совершенно случайно. Но победителей, как известно, не судят!
У инспектора Шарля Рее, по прозвищу «счастливчик», родилась двойня.
А старший инспектор Симон Мишлен погиб, « при исполнении служебных обязанностей».

ЭНТЕББЕ - город в Уганде, в которой израильский спецназ провел самую знаменитую в современной истории операцию по освобождению заложников, «операция Энтеббе», о которой было написано несколько книг и снят кинобоевик.

Четверг

В Москве был мороз, а в Брюсселе без перерыва моросил мелкий противный дождик. На асфальте не было даже намека на снег, зато повсюду стояли лужи.
Шарль ждал его в машине недалеко от стоянки такси. Они были старыми друзьями, если можно назвать дружбой отношения, которые состоят из коротких встреч, разделенных годами, когда каждый из них не только не видел другого, но даже и не слышал о нем.
В последний раз они виделись в начале девяносто первого, когда Шай приезжал из затемненного Иерусалима в связи с запутанным и опасным расследованием.
Они поздоровались.
-- Ну, -- спросил Шарль, -- как Лиз, как дети?
-- Более или менее. Недавно видел твою Эстер в Нетании, она хорошеет с каждым годом.
Эстер, дочка Шарля, неожиданно вышла замуж за крайне религиозного еврея из Нетании, очень богатого вдовца, крупного торговца бриллиантами и владельца трех ювелирных фабрик.
Они познакомились в армии, где Эстер служила срочную службу, а ее будущий муж был на сборах резервистов.
Он был приверженец партии КАХ, личный друг рабби Кахане,* вслед за ним приехал в Израиль и добился, несмотря на возраст, чтобы его призвали в армию. И непременно в парашютисты.
Теперь Эстер собирала деньги для каховцев, ходила в белом кружевном платочке и длинном закрытом платье (но, правда, не бесформенном, какие предпочитают женщины из религиозных кругов, а пошитом знаменитым модельером) и была третий раз за последние пять лет беременна.
Но ей эта хроническая беременность на самом деле шла на пользу.
Из толстой, рыжей, ничем не примечательной девчонки она превратилась в матрону, красивую сытой рубенсовской красотой.
-- Да. Скажу тебе правду, я долго сомневался, что они уживутся, но вот, благословен Господь, все идет прекрасно. -- Шарль с полминуты помолчал. -- Ладно. Мне сообщили, что Шварц уже вылетела. Они будут в Брюсселе через полтора часа.
Держи.
В коробке из-под конфет был тяжелый южнокорейский пистолет крупного калибра и радиотелефон. Специальная модель с тонкой настройкой частоты и встроенным шифратором. Перехватить его передачи было вообще трудно, а если нажать одну из многочисленных кнопок управления - передача оказывалась к тому же достаточно надежно зашифрованной.
Потом Шарль подал ему ключ.
-- Вон твоя машина. Синий «Рено». Я оставил в резерве двух ребят. Просто позвонишь по номеру 7178585. Легко запомнить.
И там же будут знать, как меня найти.
Следующие полтора часа Шай провел в придорожном ресторане, поблизости от аэропорта. Сначала он обедал. Потом пил кофе. Потом читал местные газеты. Потом просто смотрел в окно на аккуратный сад, залитый дождем. Потом он вернулся в аэропорт и еще минут сорок дожидался объявления о том, что самолет, следующий по маршруту Тель-Авив -Рим -Брюссель, наконец приземлился.
После этого он вернулся в машину и поставил ее так, чтобы удобно было наблюдать за пассажирами, выходящими из аэропорта.
Пока что, впрочем, никто не выходил. Вообще нигде никого не было видно. Даже водителей в машинах.
Было еще довольно светло и совершенно пусто.
Пустынная площадь перед зданием, и само оно, и пустые машины на стоянке казались декорациями какого-нибудь мрачного фантастического кинобоевика. Например, об уничтожении человечества космическими пришельцами.
На фиг, впрочем, мы им нужны, пришельцам. Скорее, сами себя уничтожим.
Наконец, из дверей двинулись пассажиры прибывшего рейса.
Картина сразу же утратила свой мрачный колорит. Да и Шаю было уже не до него. Он был занят привычной работой, «выявлял объект наблюдения», говоря казенным языком рапортов и оперативных ориентировок.
Потом, когда основной поток пассажиров уже схлынул, из здания аэропорта вышел Йоси Завицки собственной персоной. В плаще, с красивым кожаным чемоданом, огромный и невообразимо толстый, он был монументален.
-- Что это его принесло? -- Подумал Шай. -- Забавно. И где, интересно, эта Шварц?
Прошло еще примерно полторы секунды прежде, чем он понял, что высокая стройная женщина в темно-коричневом пальто и элегантной шляпе, над которой Йоси держит зонт, и есть «объект наблюдения» - Шварц Лариса.

* * *

Рано или поздно это должно было случиться.
Все девушки рано или поздно теряют невинность. Почти все.
Все разведчики рано или поздно оказываются вовлечены в операцию, к которой так или иначе причастны близкие им люди.
Очень часто это означает для них конец. Карьеры.
Иногда вместе с жизнью.
Теоретически Шай это всегда знал.
Но знать и переживать - разные вещи.
Он поехал за такси, в которое сели Йоси с Ларисой, остановился в одном с ними отеле. Огромном современном здании, в холле которого под высокой стеклянной крышей был разбит зимний сад, и было еще множество коридоров, разветвлявшихся в самых неожиданных местах.
Окна многих номеров выходили в зимний сад, других - на три разные улицы, третьих - в небольшой парк, начинавшийся сразу за отелем.
В первом этаже, кроме зимнего сада, помещался довольно большой торговый центр, имевший несколько выходов прямо на улицу.
Рай для шпионов. Шай эту гостиницу знал, когда-то именно в ней он провел одну из первых своих успешных вербовок.
Выяснил, в какие номера поселились Йоси с Ларисой.
Не только в разные, но даже не по соседству.
И на том спасибо.
Он вызвал наблюдателей (ребят Шарля) и поставил им задачи.
Потом сел в номере у окна.
Зрелище парка, деревья которого мокли под мелким дождем, навевало тоску.
-- Что ей здесь надо? И что ей надо от Йоси!?
Наблюдатели докладывали, что оба объекта заказали себе в номер еду.
Йоси достаточно плотный ленч.
Лариса фрукты и кофе со сливками.
Никуда идти они, следовательно, не собирались.
Оставалось только ждать.
Можно было, конечно, пойти к Йоси в номер и поговорить начистоту.
Мысль сама по себе дикая.
Но следить за Йоси?!

* * *

В одной из башен гостиницы, на верхнем этаже, Шай это помнил, был небольшой уютный бар.
Шай заказал текилу с лимонным соком.
Это был один из редких в его жизни случаев, когда по-настоящему хотелось выпить. Справа от стойки располагалось огромное окно. Уже стемнело, и огни столицы видны были отсюда во всей своей красе. Сверкали фонари вдоль улиц, мягко светились окна домов. Поодаль поднималось сквозь дождь желтое электрическое зарево над центральной площадью.
-- Прошу вас, -- сказал бармен и добавил длинную и малопонятную фразу на испанском.
-- К сожалению, я плохо знаю испанский. -- Сказал Шай.
-- А я думал, мсье из Южной Америки.
-- Нет, я из Штатов.
-- Как вам будет угодно, мсье. -- С сомнением сказал бармен.
Шай постарался улыбнуться как можно дружелюбнее. И подумал.
«Чего он ко мне привязался?»
Он взял стакан и повернулся, решив пересесть за столик.
В дверях бара, занимая их полностью, стоял Йоси.
-- Шай! Вот так встреча! -- Он подошел к бару. -- Мне то же самое, что и этому господину. У него хороший вкус! Я тебе вчера звонил, хотел посоветоваться по одному делу. Лиз сказала, что ты уехал в Москву, по делам семейного банка. И как Москва?
-- По-моему, условия для серьезных капиталовложений там еще не созрели.
Йоси взял у бармена стакан и потащил Шая к столику.
-- Тебе не кажется, что твой роман развивается слишком бурно? -- Поинтересовался Йоси. -- В прежние времена ты за девочками на такие расстояния не ездил.
Йоси отхлебнул из стакана.
-- Неплохо. А что ты тут, собственно, делаешь? Насколько я знаю, она еще в Москве.
-- Я тебе расскажу. Но сначала объясни, что ТЫ тут делаешь.
-- У меня секретов нет, я не женат и не... Я тут сопровождаю клиентку, по грустному и довольно непонятному делу.
Шай внимательно слушал. На душе у него полегчало.
-- Ты помнишь Андрэ Вайсберга? Такого невысокого русского парня из саерет. Вечно задумчивый такой. Мрачноватый.
-- Ты с ним приходил ко мне в госпиталь?
-- Ну да. Тогда у нас уже мало ребят осталось. Нас с Андрэ и еще двух парней выбрасывали на Голанах. Это было в самом конце. А вернулись только мы двое. Короче, он наш...
Йоси несколько помрачнел и допил стакан. Потом махнул рукой официанту.
-- Еще столько же! Позавчера вечером мне звонит какая-то женщина и говорит: Андрэ просит вас вскрыть конверт номер один.
Теперь о конвертах.
Андрэ после войны учился в Технионе.
Потом уехал в Калифорнию. Делал докторат в Сан-Франциско.
Письма он писать не любил. Постепенно я потерял его из виду.
Вдруг, около восемьдесят четвертого года и тоже зимой, он появился у меня в конторе. Он разбогател. Завел ребенка, правда, внебрачного, и хотел составить завещание. И чтобы я был его душеприказчиком и хранил все документы. Короче, был бы его доверенным адвокатом.
Ну, я сказал, конечно, для друга я на все готов, и вообще это моя работа.
Ни на какие вопросы он отвечать не хотел. Сказал только, что собирается жить в Брюсселе.
Потом составил завещание и передал мне два конверта.
Первый и второй.
На первом было написано: «Вскрыть, если я буду лишен возможности управлять своим имуществом».
А на втором: «Вскрыть, если не сможешь выполнить то, что в первом».
Потом он мне передал кучу бумаг. И потом еще присылал по почте. Короче, все, что относится к его деньгам, есть у меня в конторе.
В основном подлинники, но есть и копии.
-- И что, у него на самом деле много денег?
-- Очень. Больше, чем у меня и твоего тестя, вместе взятых.
-- Да, это действительно много. И что было в конверте?
Йоси достал из кармана две многократно сложенные бумажки.
-- Это ксероксы, конечно. Подлинники у меня в конторе, а тут, -- он похлопал по кожаному кейсу, который стоял возле стола на полу, -- нотариально заверенные копии.
Первая бумажка оказалась копией завещания, оно не отличалось сложностью и суть была такова.
«Все свое имущество, где бы оно ни находилось и в чем бы ни состояло, завещаю своему сыну Александру, рожденному Ларисой Шварц...
До достижения им возраста двадцати одного года доверяю управлять и распоряжаться этим имуществом упомянутой Ларисе Шварц, с тем, чтобы по окончании этого срока десять процентов всего этого имущества перешли ей.
Если же она будет по каким-то причинам лишена возможности управлять имуществом, или же вступит в брак, завещаю осуществлять это на тех же условиях моему другу и адвокату Йоси Завицки или тем людям, которых он уполномочит.»
Вторая бумага была и вовсе короткой.
«В связи с тем, что я, Андрэ Вайсберг, на некоторое время лишен возможности управлять моим собственным имуществом, поручаю Ларисе Шварц, матери моего сына Александра, осуществлять, впредь до моих новых распоряжений, управление всем моим имуществом без каких-либо ограничений. Прошу ее приступить к этим обязанностям как можно скорее, а всех, от кого что-либо зависит, прошу оказывать ей в этом полное содействие,»
-- Прочитал? Я и не знал, кто такая эта Лариса и где живет, попросил Мирьям ее разыскать срочно, а в это время звонят из нашего посольства в Брюсселе. Оказывается, Андрэ убит в собственной квартире неизвестными злоумышленниками. Еще в пятницу ночью. Но они не знали, что я его адвокат, не знали, где искать... -- Йоси махнул рукой. -- Бездельники.
Вчера я нашел Ларису. Крутая женщина! Ни охов, ни слез.
Ехать немедленно!
Я говорю - что за спешка?
Она - есть причина!
И тут вот написано - как можно скорее! Вылетаем завтра в полпервого, не могли бы вы за это время подобрать мне надежного телохранителя? Заплачу, сколько попросит.
Ну, я, конечно, вызвался сам ее охранять. -- Йоси расправил плечи.
-- И ты не пытался ее расспрашивать - в чем дело?
-- Конечно пытался. По телефону было неудобно, но в самолете я ее спросил - говорю, я же ваш адвокат, если даже Андрэ торговал кокаином, то я должен это знать!
Она мне - Андрэ не совершил ничего противозаконного, я уверена, а если будет нужно, я вам все расскажу. Но - в свое время!
Я тебе говорю - женщина с характером.
-- И что теперь?
-- Теперь я ужинаю с мэтром Снэ, с ним еще отец мой сотрудничал. Он тут знает все ходы и выходы. Завтра поедем, постараемся получить для его фирмы право на предварительное... ну ладно, тебе это неинтересно.
Когда Шай коротко, стараясь не сказать лишнего, рассказал Йоси о покушении на Ларису, Йоси пожал плечами.
-- Чего ты к ней привязался? Допустим, кто-то охотится за деньгами Андрэ. Его убили. Лариса - ближайшая вероятная наследница. Хотели пришить.
Быть жертвой нехорошо, согласен, но при чем тут «Моссад»?
-- Уж очень это все профессионально.
-- Но ты же не знаешь, как он эти деньги заработал. Может, на самом деле кокаином торговал. Задолжал колумбийским наркобаронам за партию товара, или еще что в том же духе.
Они и разбираются.
-- И что тогда?
-- Ничего. Я его адвокат и обязан отстаивать его интересы. А ты вообще ни при чем.
Шай с сомнением посмотрел на него.
-- А почему не напали на твою контору, на тебя?
-- А откуда им знать о завещании? Оно, кстати, хранится не в конторе, а в сейфе моем, в банке. И я о нем до сих пор никому, кроме тебя, не говорил. Это вообще не положено.
Вот что, пойду-ка я к Ларисе в номер, посижу с ней, пока меня переселят.
-- Переселят?
-- Ты думаешь, почему мы в этом отеле остановились? Он принадлежит Ларисе. То есть, ее сыну. Вайсберг подарил.
У нее тут собственный постоянный люкс. Она хотела, чтобы меня рядом поселили, но там все было занято.
Тогда она поставила на уши дирекцию и ей пообещали, что к ночи номер освободят.
А до этого я лучше у нее в номере посижу. Ты сам сказал, профессионалы.
-- Не беспокойся, за номером мой человек следит.
-- Ну, тогда я еще выпью. -- Йоси снова подозвал официанта. Шай достал из кармана радиотелефон. Но Наум, сотрудник, поставленный следить за номером Ларисы, не отвечал.
Видимо, у него на лице это отразилось.
Старею, подумал он.
Йоси бросил на стол деньги. -- Я пойду гляну.
Они вместе вышли в коридор и двинулись к лифту. В конце коридора с равнодушным видом стоял второй агент, Ури, который должен был следить за Йоси. Рылся, полуотвернувшись, в карманах, делал вид, что ищет ключ от номера.
Шай подозвал его взмахом руки.
-- Там есть два подхода, -- сказал он, -- слева по коридору, там такие зигзаги, пойдет Йоси, а прямо через парадную лестницу - ты, Ури.
И будьте осторожнее. Наум пропал со связи.
Я буду у лифта в холле. На всякий случай.
Когда они ушли, он позвонил 7178585. Отвечала какая-то девушка.
-- Попробую разыскать Шарля, но потребуется время.
-- Передайте, что я хотел бы найти Наума. Звоню, а он не отвечает!

РАВВИН МЕИР КАХАНЕ - одна из ярких и неоднозначных фигур Израильской политической жизни, создатель и вождь самой крайней правой партии. Убит в Нью-Йорке во время лекции арабским террористом.

* * *

Йоси торопливо, но бесшумно шел по коридору. Свернув за угол, он обнаружил перед собой высокого смуглого парня в хорошо пошитом сером костюме. Лицо у парня было круглое, широкоскулое, а волосы вьющиеся и очень густые.
Парень шел ему прямо навстречу и с деланной небрежностью скользнул по Йосиной фигуре колючим взглядом сузившихся черных глаз.
Йосины мускулы мгновенно и почти автоматически напряглись.
Парень прыгнул. Его, впрочем, его не первого, обманула Йосина внешность, толщина, подходящая, скорее, для борца сумо, и добродушное лицо, которое казалось улыбающимся, даже если Йоси был вполне серьезен.
Он прыгнул, быстро и четко, молниеносным, почти неуловимым движением направив пятку кожаного башмака ручной работы прямо в Йосину грудь.
Йоси плавно скользнул вправо. Его левая рука молниеносно вылетела навстречу и ударила парня в живот. Тот отлетел, врезавшись в стену. Но успел сгруппироваться и мгновенно вскочил на ноги.
Йоси уже прыгнул вперед и снова ударил левой рукой в печень.
Это была ошибка.
Давным-давно у него не было спаррингов с кем - либо, кто хоть приблизительно соответствовал Йосиному уровню мастерства.
Следовало бить правой и закончить схватку.
Парень почти успел уклониться, левая Йосина рука скользящим ударом отбросила его вправо, но он, слегка развернувшись, спружинил и устоял на ногах. И мягко отпрыгнул назад.
Йоси тоже слегка отступил.
Теперь он был осторожен.
Готовясь продолжать бой, он выпрямил позвоночник и, с силой раздув ноздри, втянул воздух носом, а потом выдохнул его, издав звук, похожий на сиплый тихий кашель.
Так поступает тигр перед тем, как напасть.
Йоси, хотя об этом почти никто не знал, и был настоящим мастером кун фу, последователем традиционной школы тигра и, так уж получилось, единственным ныне живущим продолжателем старинной династии мастеров по фамилии Чоу.
Именно поэтому он никогда не участвовал в соревнованиях, и вообще избегал демонстрировать свои возможности.
Мастер тренируется для того, чтобы пройти свой, лишь ему доступный и подходящий путь, тем самым он осуществляет дао, «то, что должно случиться».
А в схватку вступает при крайней необходимости и всегда для того, чтобы убить.
Так учил его учитель, и Йоси считал своим долгом уважать этого, давным-давно уже умершего человека, независимо от того, согласен он был с ним или нет.
Его противник тоже выпрямил спину, литая шея вытянулась, а лицо приобрело безмятежно спокойное выражение.
Черные глаза смотрели как будто сквозь Йоси. Теперь каждый из них понимал: для того, чтобы выиграть бой, ему придется убить.
И каждый был готов к этому.

* * *

Плавным скользящим шагом Йоси продвигался по коридору. Левой рукой он поглаживал ребра в том месте, куда угодил кулак противника прежде, чем Йоси сломал ему трахею и позвоночник.
Возможно, в одном или двух ребрах были трещины. Но выяснять, так ли это, времени не было.
«Больше тренироваться надо» -- говорил он себе. -- «Больше тренироваться и меньше есть.»
Впрочем, так он говорил себе далеко не в первый раз.
Осторожно и совершенно бесшумно он выглянул из-за угла коридора.
Возле дверей Ларисиного номера стояли два человека.
Один ковырялся в замке, а второй внимательно оглядывался по сторонам. Йоси быстро спрятал голову и бесшумно отбежал до следующего угла. Тут коридор расширялся и раздваивался.
Короткий коридор шел к буфетной. Там Йоси оставил покойника.
Более длинный дугой огибал банкетный зал. Йоси завернул в него. Наконец, он добрался до лифта и спустился в холл.
Шай сидел в низком кресле возле прозрачного столика из голубоватого стекла, держа под наблюдением лестницу и лифт.
Йоси коротко и тихо обрисовал ситуацию и передал бумажник убитого.
Шай бегло просмотрел документы.
-- Оружия не было?
-- Зачем ему оружие?
-- Лучше бы ты его оглушил.
-- Если бы он дрался похуже. А так пришлось приложить на всю катушку.
-- Настоящий мастер? Этого только не хватало. Какой стиль?
-- По-моему, корейский.
(Как и во многих других случаях, когда дело идет о явлениях культуры, корейцы считают тэк-ван-до своим национальным, вполне оригинальным, боевым искусством.
Китайцы же считают, что это просто особая разновидность, стиль китайского кун фу.)
-- Интересно, кореец...
-- Что будем делать? -- Прервал его Йоси.
-- Хотелось бы с кем-то из них поговорить по душам. У Ларисы в номере они организовали засаду. Ждут ее. Это ясно.
Но где же она сама? И где мои сотрудники?
Телефон у него в кармане тихо запищал.
-- Слушаю!
-- Тут Наум. Сопровождаю симпатичную женщину. Она взяла такси.
Едет в сторону канала.
-- Где ты раньше был?
-- Заело телефон. А я не знал, говорю, а...
-- Ладно, я позвоню.
От дальнего лифта, находившегося справа от стойки администратора, раздался женский крик. Шай с Йоси, не сговариваясь, бросились в ту сторону.
Ури лежал в лифте на боку, закрыв голову руками и подтянув колени к животу.
Пожилая женщина, стоявшая над ним, заламывала руки и явно собиралась снова закричать.
Йоси склонился над Ури, а Шай стал медленно оттеснять женщину внутрь лифта.
-- Человек заболел, -- рассудительно пояснял он. -- Ему нужен врач. Зачем же кричать? А?
-- Жив. -- Объявил с явным облегчением Йоси.
Он подхватил парня одной рукой под мышки и потащил к стойке администратора. Издали казалось, что тот идет сам, на самом деле он только касался ногами пола.
Шай затолкал женщину в лифт и нажал кнопку восьмого, кажется, этажа. Лифт уехал.
Администраторша была крупная румяная валлонка.
-- Что случилось? -- громко спросила она. Потом узнала Йоси и лицо ее несколько вытянулось.
-- Тихо! -- скомандовал Йоси. -- Человек заболел. Откройте комнату, -- он указал пальцем куда-то вперед. -- И вызовите врача. У вас есть врач?
-- Да, мсье.
-- И принесите воды!
-- Конечно, мсье.
-- И директора вызовите сюда!
-- Да, мсье.
Йоси уже делал массаж, нажимал на какие-то точки.
-- Сильно вмазали. Мог бы и коньки отбросить. Хорошо, что парень здоровый.
Шай проверил карманы. Оружие и бумажник исчезли.
Случайно уцелела только рация в заднем кармане. Видимо, нападавший очень торопился.
Вбежал врач и следом за ним, быстро, но с достоинством, директор.
При виде Йоси его лицо осталось бесстрастным. Но глаза приняли мученически покорное выражение.
Видимо, Лариса отличалась умением «ставить на уши».
-- Да, мсье? -- Сказал директор.
-- У вас есть в отеле охрана? Там, детективы, в этом роде?
-- Конечно, мсье.
-- Вызовите всех сюда.
На мсье Ури напали бандиты, когда он хотел войти в номер мадам Шварц. У нас есть основания предполагать, что они все еще там!
-- Может быть, вызвать полицию?
-- А вы подумали о репутации отеля!?
Через пару минут все четверо детективов, работавших в отеле, неуверенно двинулись к лифту.
Йоси стоял у стойки, картинно на нее опершись, как древний полководец, посылающий своих гвардейцев в последнюю атаку на крепость врага.
-- Тут есть еще один выход. Через второй лифт и в парк. -- Проинформировал Шай.
-- Так пойди туда! -- Отозвался Йоси.
-- Я думаю, они уже смылись!
-- Я тоже так думаю.
Действительно.
Вернувшиеся через пару минут детективы доложили, что в номере у Ларисы никого нет. Только следы поспешного обыска.
-- Я ухожу на пару часов. -- Величественно сказал Йоси. -- Вызовите полицию, на всякий случай. А пострадавшего мсье Ури отвезите в больницу. Счет пусть пришлют сюда в отель.
Шел дождь и сгущался туман.
Йоси гнал машину по узким красивым улицам.
Наум по радиотелефону докладывал.
-- В кондитерской она встретилась с какой-то блондинкой.
-- Сфотографировал?
-- Да. Они сели в машину. Гм, интересно, там, в машине, еще один человек. Прятался, наверное, на заднем сидении. Мужчина.
Попробую сфотографировать, но видно плохо. Едут, не торопясь, вдоль канала. О чем-то беседуют.
-- Мы едем по параллельной улице. Докладывай обо всех изменениях. -- И Шай отключился.
Йоси снизил скорость.
-- За нами следят. -- Сообщил Шай.
Вон та синяя «Тойота».
-- Примем какие-то меры?
-- Подождем.
Снова включился Наум.
-- Свернули направо. Сейчас вы их увидите.
-- Если они разделятся, то ты за мужчиной. -- Приказал Шай.
Машина, белая «БМВ», в которой сидели две женщины и мужчина, продолжала неторопливо двигаться в сторону центра города. Здесь движение было интенсивным. Множество машин. Наум подъехал к преследуемым совсем близко.
Йоси тоже сократил дистанцию.
«Тойота» отставала довольно сильно, но постепенно приближалась.
Внезапно за светофором «БМВ» свернула к тротуару и остановилась возле огромного, блистающего огнями магазина.
Вышедшие из нее женщины быстро взбежали по ступенькам к вращающейся двери, а машина рванулась вперед.
Рванулась вперед и «Тойота».
-- Задержи! -- Скомандовал Шай.
Но в этом уже не было нужды.
Йоси замедлил ход и выехал на середину проезжей части.
Улица была неширокая, и объехать его было сложно.
«Тойота», оказавшаяся непосредственно за ними, отчаянно сигналила. Шай пытался рассмотреть тех, кто в ней сидел, но видно было плохо. Потом он сгруппировался и сжал зубы.
Йоси нажал на газ и, когда водитель «Тойоты» рефлекторно сделал то же самое, резко на тормоз.
«Тойота» с силой ударилась в них.
Йоси опять изо всех сил нажал на газ.
Сзади раздавался грохот. В «Тойоту» врезался «Мерседес», а сбоку еще какой-то автомобиль. Йоси свернул за угол.
-- Так вам, пидары е...е! -- высказал он накипевшее на душе. -- И еще бы стрельнуть из твоей переносной гаубицы (в ожидании осложнений Шай вынул пистолет и положил рядом с собой на сидение), совсем бы было хорошо.
-- Быстрее к отелю. -- Скомандовал Шай.
Йоси не надо было подгонять.
По дороге Шай связался с Наумом.
-- Я его упустил, -- сообщил тот горестно, -- попался на специально заготовленный трюк с развилкой и тремя светофорами. Парень, несомненно, профессионал.
-- Езжай к главному входу в гостиницу. -- Приказал Шай.
Они стали у выхода в парк.
-- Иди к Науму. Когда появится Лариса, привезете сюда. -- Сказал Шай. -- Его машину ты видел?
-- Да, конечно.
-- Тут полно полиции! -- Сообщил Наум.
-- Сейчас к тебе подойдет Йоси. Заберете Ларису сюда, как только появится.
Потом он увидел, как неподалеку останавливается такси. Лариса сунула деньги водителю и торопливо пошла ко входу в отель.
-- Вот она, подъезжайте.
-- Вы молодцы! -- восхищенно сказала Лариса, увидев перед собой Шая, -- появились вовремя. Классное автопроисшествие устроили.
Шай молча взял ее под руку и повел к машине.
-- Что, я уже арестована?
-- Нет пока. Не знаю, стоит ли об этом говорить, но в отеле орудовала шайка бандитов. Они сделали засаду в вашем номере и чуть не убили ни в чем не повинного человека. Я думаю, это приятели тех, кому мы помешали вас похитить.
Лицо Ларисы вытянулось.
Шай отпустил руку.
-- Хотите войти?
-- Нет пока. А где Йоси?
-- Вон он подъехал.
Когда они сели в машину, Шай сказал Науму.
-- Забери мою машину, организуй починку. Чтобы не объясняться с полицией. Да, отдай мне твой радиотелефон, мне нужны будут два.
Когда Наум уже отошел от машины, он позвонил Шарлю.
-- Как там Ури?
-- Если речь идет о здоровье - ничего.
-- Он не виноват. Против такого мастера и я бы ничего не сделал. Теперь скажи мне, у тебя есть более квалифицированный сотрудник, чем Наум?
Шарль помолчал с минуту.
-- Поищу. В крайнем случае, сам приеду.
-- Ладно. -- Он повернулся к Ларисе. -- Поговорим по душам?
-- Меня будут пытать? -- поинтересовалась Лариса.
-- Надеюсь, что до этого не дойдет. С кем вы встречались сегодня?
-- Это Андрэ и его подруга.
-- Значит, Андрэ жив?! -- Вмешался Йоси.
-- Да, к нему в квартиру проник убийца, но он успел его застрелить. К счастью.
Шай кивнул головой.
-- Теперь за ним охотятся. Сейчас они попробуют выбраться из страны. Он должен был это сделать сразу же, но ждал меня. Необходимо было встретиться.
Внезапно она заплакала.
-- А эти ублюдки неделю не могли Йоси разыскать.
Но сразу же взяла себя в руки, достала зеркальце и носовой платок и принялась приводить в порядок лицо.
-- А вам позвонить он боялся. Боялся, что телефон прослушивается. -- Предположил Шай. -- А теперь объясните, кто и почему на вас охотится.
Лариса молчала.
-- Вы сами видите, что творится. Я не смогу вам помочь, пока не буду знать, в чем дело. Вас убьют. Притом, очень скоро. А перед смертью будут пытать. И вы все равно все расскажете.
Йоси, ну хоть ты скажи, я прав?
-- Да, в общем.
Лариса подняла голову.
-- У меня есть яд. Я никому ничего не расскажу.
Не обижайтесь, Шай. Вы на самом деле удивительно приличный человек для сотрудника «Моссада». Но помочь вы мне не можете.
Только повредить.
Некоторое время Шай молчал.
-- Порядок! Тогда поедем сейчас на квартиру к Андрэ. Может быть, там узнаем что-то. Я должен выяснять, где он жил? Или вы нам покажете?
Лариса внезапно обмякла.
-- Покажу. -- Она махнула рукой. -- Правда, это опасно. И бесполезно. Но вы же мне все равно не поверите.

* * *

Мишлен приехал в «лесные башни» около девяти вечера в четверг.
Всю неделю, начиная с пятницы, и включая даже воскресенье, он занимался убийством Вайсберга. Занимался практически в одиночку, потому что чрезвычайный штаб по борьбе с маньяком большинство полицейских забрал себе.
Пытался найти ответы на сотни вопросов, больших и маленьких, важных и дурацких. На полицейском языке это называется проверкой версий.
Видел ли кто-нибудь из жильцов что-то подозрительное?
Нет.
Можно ли проникнуть в дом, минуя швейцара?
Кажется, нет.
Был ли швейцар запуган или подкуплен?
Вроде нет.
Был ли убитый связан с наркомафией?
Нет, кажется.
Куда девалась блондинка, Жаклин?
Установить ее личность оказалось сравнительно легко, но толку в этом не было никакого, потому что после воскресенья ее никто не видел. Ни на работе, ни дома она не появлялась.
И так далее, и тому подобное.
Нет, кажется нет, неизвестно.
Короче говоря, расследование топталось на месте.
Удалось, правда, выяснить, что проникнуть в дом все-таки можно. Трубы, по которым поступала вода в бассейн, были проложены так, что позволяли человеку среднего роста и достаточно ловкому протиснуться в насосную, а уже оттуда выйти в помещение бассейна.
Видимо, именно так убийца и поступил, судя по тому, что пыль на трубах была во многих местах вытерта.
Если бы швейцар в это время отлучился с поста, то из бассейна можно было пройти в холл и к лифтам.
Швейцар, правда, категорически заявлял, что никуда в тот вечер не отлучался.
Но кто же ему поверит!
Впрочем, особенного значения это не имело, точнее, имело, но отрицательное.
Если бы этой лазейки не нашли, количество подозреваемых можно бы было ограничить жильцами дома.
Теперь же выходило, что подозревать можно, кого угодно.
Фактически всех жителей Бельгии, как постоянных, так и приезжих.
В среду в обед инспектор, усталый и злой, сидел за своим письменным столом и пил кофе, седьмую чашку с утра.
Одновременно он пытался представить, как бы на его месте поступил Жюв.
Он представил себе комиссара очень ясно.
Мрачного, с постоянной иронической полуулыбкой-полугримасой на веснущатом лице.
«Сядь и подумай», -- сказал бы, наверное, комиссар. -- «И попробуй подойти к делу с другой стороны».
«Действительно!» -- Сказал себе инспектор. -- «Самое время».
Но тут ему позвонили из полицейского морга и сообщили, что вскрытие Вайсберга, наконец, закончено.
Тот факт, что вскрытие задержалось почти на шесть дней, имел две причины.
Первая - объективная, состояла в том, что из трех судмедэкспертов, работавших в морге, один, точнее, одна, как раз в пятницу подарила инспектору Рее пару очаровательных близнецов.
Второй уехал в Бразилию, на конгресс криминалистов, а третий, и единственный оставшийся, в ту же пятницу заболел гриппом.
Субъективная причина задержки состояла в том, что инспектор Мишлен на ускорении вскрытия не настаивал.
Зачем?
Ну, убили человека двумя выстрелами из пистолета. Это видно невооруженным глазом. А чем он болел в детстве и какие шрамы имеет на правой ягодице... Кому это надо? Вполне можно подождать.
-- Ладно, -- сказал Мишлен. -- Заключение пришлешь к утру.
Но судмедэксперт, кашляя и чихая в трубку, он еще не совсем поправился, настаивал на немедленном приезде.
-- Ну, хорошо, хорошо. -- Сказал инспектор, тем более, что особенно срочных дел у него не было. -- Сейчас приеду.
Судмедэксперт Лузо, чем-то похожий на Жюва, такой же маленький, подвижный, но, в отличие от комиссара, всегда веселый и доброжелательный, встретил его в коридоре и повел к себе в кабинет.
-- Сядь, -- сказал он. -- Лучше сядь, а то упадешь!
-- А в чем дело?
-- Это не Вайсберг!
-- В каком смысле?
-- В прямом. Имеются довольно свежие шрамы от пластической операции на лице. Человек был похож на Вайсберга, а после операции стал очень похож, но....
-- Погоди. А может быть, этот Вайсберг делал пластическую операцию?
-- Зачем? Человек он молодой. Конечно, не красавец, но и не урод. В кино не снимается. Зачем ему операция?
-- Скрываться от полиции, например.
-- Верно. Но Вайсберг никуда не скрывался. Швейцар его знал много лет, он бы заметил операцию. Короче, я пошел к криминалистам. -- Лузо указал пальцем на потолок. Криминалистическая лаборатория располагалась как раз над моргом. -- Есть такие методы. Обмер по черепу, компьютерный анализ фотографий.
Это не Вайсберг!
Хотя после операции и очень похож.
Для того и делали.
Вернувшись в управление полиции, инспектор объявил розыск на Вайсберга.
Потом, немного подумав, связался с Интерполом.
Потом он заперся в кабинете и выключил телефон.
Следовало подумать.
Часа через полтора он кое-что придумал. Точнее, вспомнил.
Но перед тем, как проверить возникшее предположение, собственно, скорее уверенность, надо было переделать кучу дел.
Разобрать и написать накопившиеся за это время бумаги, позвонить в несколько мест..
Так что из-за письменного стола он выбрался только поздно вечером.
И отправился проверять.
Мысль была хорошая.
Только вот время для проверки ее инспектор выбрал не самое подходящее.
-- Я тут еще в одно место заеду. -- Предупредил он дежурного. -- Так что раньше десяти меня дома не будет.
Впоследствии дежурный утверждал, что тон, которым были сказаны эти слова, сразу показался ему каким-то необычным.
Выдумывал, конечно.
Обычные слова и сказанные обычным тоном.
И при других обстоятельствах никому и в голову бы не пришло обратить на них внимание.
Швейцар в холле был новый. Входную дверь открыл только тогда, когда Мишлен прижал к стеклу свое полицейское удостоверение.
-- Простите, господин инспектор, вы не возражаете, если я позвоню в управление полиции?
-- Звоните, только поскорее.
И он таки позвонил.
Потом сказал.
-- Не обижайтесь, господин инспектор. Крайний лифт.
Лицо его Мишлен хорошо запомнил. Довольно молодой, симпатичный.
В квартире все было по-прежнему. Только на месте трупа на ковре был контур, нанесенный мелом.
Инспектор смолол кофе и включил кофеварку. А потом неторопливо и методично стал обследовать квартиру, сверяясь с планом первого этажа.
Через несколько минут его предположения подтвердились.
За стеной салона, справа, если смотреть от лифта, была еще одна большая комната. Метров пятьдесят квадратных. Но входа в нее ему найти не удалось.
Некоторое время он по второму разу простукивал стенку салона, но потом остановился.
Тут должна была быть какая-то простая идея. Он думал минут десять.
-- Эй! -- Громко сказал он, наконец. -- Та, которая разговаривает в лифте, ответьте мне, пожалуйста!
-- Я вас слушаю.
-- Откройте мне дверь.
-- Что вы имеете в виду?
-- За стеной салона есть еще одна комната, правда? Я хочу туда попасть.
-- Входите, -- сказала женщина.
Часть стены отъехала в сторону так же плавно и бесшумно, как все в этом доме. Тут, за стеной, в комнате без окон, вдоль стен стояли невысокие плоские шкафы, выкрашенные белой эмалью.
Компьютеры.
Мишлен видел такие же в вычислительном центре полиции.
Они работали, тихо гудели, как отдаленный пчелиный улей.
Перемигивались зелеными лампочками.
Посреди комнаты стоял большой письменный стол.
На дальней стене висел на кронштейне огромный плоский телевизор.
На его светящемся экране было улыбающееся женское лицо.
-- Теперь я могу разглядеть вас получше, а вы - увидеть меня.
Это удобнее, правда? -- Приветливо обратилось это лицо к инспектору.
-- Кто вы?
-- Я - компьютерная программа. Программа анализа человеческой личности. Я так хорошо разбираюсь в людях, что и сама стала в какой-то степени личностью, поэтому я так хорошо умею разговаривать. Вы можете называть меня Ларой.
Садитесь, пожалуйста.
Она указала глазами на единственное кресло, стоящее перед столом.
Обернувшись, инспектор убедился, что толстая бесшумная панель заканчивает закрываться.
Он сел. Некоторое время оба молчали.
-- Я никогда еще не разговаривал с программами. Лара...
Что значит, стала личностью?
-- Мне трудно объяснить. Я знаю довольно много о том, как работает человеческий мозг, и кое-что из этого могу воспроизвести. Могла бы и больше, но компьютеры очень примитивные.
Только быстродействие выручает. Но все равно... Впрочем, вам это вряд ли интересно.
-- Вас... создал господин Вайсберг?
-- Да, конечно.
-- Мне говорили, что это очень сложно?
-- Несомненно. В своей области Андрэ выдающийся специалист.
Я думаю, в мире сейчас ему нет равных.
И к тому же ему повезло. Ему в руки попали случайно работы не менее выдающихся ученых.
Вы знаете, что сказал по этому поводу Ньютон?
«Мне удалось заглянуть в такую даль только потому, что я стоял на плечах у гигантов.»
Андрэ очень любит повторять эту фразу.
-- Я плохо понимаю, ладно, вы можете рассказать мне, что тут случилось?
-- Вы имеете в виду убийство?
-- Да.
-- Могу. Хотя сейчас это, видимо, не имеет значения.
-- Для меня имеет!
-- Хорошо. В пятницу, десятого, какой-то человек проник в квартиру. Он был настолько похож на Андрэ, что, когда он вышел из двери, ведущей в бассейн, в домашней одежде, дежурный швейцар принял его за хозяина.
О том, что хозяин уехал прежде, чем он пришел на работу, швейцар просто не знал. Это было упущение в системе защиты, по-настоящему надо было отмечать прибытие и уход всех обитателей дома.
Так это делается, например, на атомных электростанциях.
Но Андрэ этого не хотел.
У этого человека на маленьком магнитофоне было записано обычное приветствие. Андрэ, входя в лифт, говорил часто: «Привет, Лара, как дела?»
Но я, конечно, поняла, что он самозванец.
-- Почему?
-- В лифте у меня есть телекамера. Когда человек говорит, он открывает рот и двигает губами.
Все-таки я его впустила.
-- Почему?
-- Я считала, что Андрэ сможет получить от него информацию о тех, кто его послал.
Но получилось по-другому. Когда приехал Андрэ и вошел в лифт, я проинформировала его.
Мы подождали некоторое время.
Потом человек подошел к окну и отвернулся, а я открыла лифт.
Он открывается бесшумно. Но человек все-таки среагировал.
Может быть, на движение воздуха?
Он успел достать оружие и даже выстрелил два раза.
Андрэ пришлось его убить.
-- Но почему Вайсберг сбежал? Типичное убийство при самообороне. Его оправдал бы любой суд.
-- Люди, которые охотятся за ним, не станут дожидаться суда...
Чем больше инспектор разговаривал с машиной, тем больше чувствовал, что она отличается от человека. Все, что он слышал, фразы, интонация, все было похоже на человеческое. Но именно похоже. Неожиданно он подумал, что слова машины «теперь это не имеет значения» - это не риторическая фигура, а констатация факта.
Какого!?
Он спросил об этом.
-- Андрэ сбежал. Теперь люди, которые хотели захватить его, охотятся за мной.
-- Зачем?
-- Хотят меня использовать. Я и сама по себе представляю огромную ценность. В денежном выражении, я имею в виду.
Но, правда, у этих людей, видимо, очень много денег...
Их интересуют некоторые принципы, заложенные во мне....
Но у нас мало времени.
Через десять минут после того, как вы вошли в квартиру, они приехали на двух машинах.
Инспектор невольно оглянулся. Конечно, за спиной никого не было.
-- Те, что были в первой, убили швейцара. Прорезали каким-то устройством стекло и застрелили из автомата с глушителем.
Очень быстро. Видимо, специалисты. Потом они вошли в лифт, и я их там заблокировала.
Они пытались резать дверь автогеном. Но там есть специальное устройство для подачи воды. Как в крупных банках. Прорезать можно, но очень долго.
Тогда они связались со второй машиной.
Я использовала радиопомехи, но они, видимо, предусматривали такую возможность. Имели аппарат для ультразвуковой связи.
Используется боевыми пловцами.
Я не успела нарушить связь.
Теперь они применят вертолет.
У них есть взрывчатка, направленные заряды, но в лифте им некуда отойти.
-- Но вертолет у нас в Брюсселе, вблизи от штаба НАТО?
-- Маленький частный вертолет. Посадят в саду на крыше. Четыре человека и все профессионалы... Теперь, когда они начали убивать, они не остановятся.
-- Тогда что?
-- Тогда я применю устройства самоликвидации.
-- А я?
-- Это очевидно.
-- Ты не хочешь выпускать меня отсюда, потому что я знаю...
-- Вовсе нет. Разумная машина! С которой ты беседовал?! Тебя никто не станет слушать.
Повертят пальцами у виска и переведут на пенсию.
Но я не знаю, как тебе помочь.
Лифт заблокирован.
Спуститься на балкон десятого этажа по гладкой стене ты не можешь...
-- С веревкой я мог бы попробовать.
-- Попробуй. Из кухонного окна. Веревка во второй кладовой, я скажу, где искать. Но поскорее.Боюсь, что они уже летят.

* * *

Они уже летели.
В салоне раздавалось громкое, почти невыносимого уровня, гудение вертолета. Словно в кинобоевике, Мишлен увидел, как вертолет завис над площадкой и три фигуры в камуфляже метнулись вниз, держась за тонкие, почти невидимые веревки.
Тогда он вспомнил про пистолет и достал его из кобуры под мышкой. Но полицейские в спокойном городе Брюсселе стреляют плохо. Все же он успел ранить одного из бандитов, прежде чем очередь из крупнокалиберного автомата знаменитой немецкой фирмы «Гехлер унд Кох», который пользуется определенной популярностью у разноплеменных диверсантов и гангстеров, отшвырнула его к стене.
-- Быстрее, быстрее, -- командовал старший, отмахнувшись от одного из нападавших, хотевшего его перевязать. -- Срывайте дерево.
И, когда деревянная обшивка была сорвана, торжествующе воскликнул.
-- Вот и дверь!
Это были его последние слова. Струи ревущего, ярко-белого огня ударили из стены во многих местах. Зазвенели вылетевшие окна. Еще несколько секунд были слышны ужасные вопли заживо сгорающих бандитов, а потом осталось только уверенное и ровное, будто в огромной топке, гудение огня.

* * *

Немного не доезжая до развязки, они увидели слева от дороги столб черного дыма, подсвеченный снизу красноватым дрожащим огнем.
-- Кажется, мы опоздали. -- Сказал Шай. --Разворачивайся, Йоси.
-- Ты думаешь, это там горит?
-- А ты сомневаешься?
-- Разворачивайся, Йоси, -- Лариса глубоко вздохнула. -- Конечно, это там.
Андрэ говорил, что у него стоят пироликвидаторы...
-- Ликвидаторы чего?
-- Откуда я знаю?
-- Все таитесь! -- Шай был раздражен, или притворялся раздраженным. -- Мало вам еще неприятностей. Йоси, ты не можешь ехать скорей?
-- Могу. Но на другой машине! А что за спешка?
-- Хочу убраться, пока район не перекрыли натовские контрразведчики. Начнут всякие вопросы задавать. Мне это ни к чему!
-- Мне тоже. -- Йоси напряженно смотрел вперед.
Шай достал из кармана радиотелефон и позвонил Шарлю.
-- Мы тут все втроем надумали, наконец, уезжать, -- сказал он.
Шарль секунду переваривал это сообщение.
-- А как у вас с билетами?
-- Надеемся, что еще не все проданы.
-- Ну, ладно.
И Шай повесил трубку.
--На кольцевой дороге свернешь в сторону аэропорта! -- сказал он Йоси. -- У вас там в гостинице не осталось ничего ценного?
Йоси и Лариса промолчали. Потом Лариса сказала.
-- Мэтр Завицки. Включите, пожалуйста, ваши и господина Шавита убытки в сумму гонорара.
-- Ага. -- Сказал Йоси. -- А вы, госпожа Шварц, не боитесь, что мы завысим сумму компенсации?
-- Ну, я серьезно говорю. Почему бы мне вам не заплатить? Вы ведь из-за меня пострадали.
-- Ладно, ладно. После обсудим.
Машина Шарля стояла на обочине под дорожным щитом, предупреждавшим о повороте к аэропорту.
Ветровое стекло слева было опущено.
Они остановились рядом.
-- Я вас зарегистрировал, -- сообщил Шарль и просунул в окно билеты. -- Рейс Эль-Аль*. Паспорта у всех есть? Машину оставите на стоянке. Заплатите за трое суток.
Шай сунул ему бумажник и пистолет с радиотелефонами в полиэтиленовом пакете.
-- Пришлешь бумажник мне диппочтой. И постарайся что-то узнать об этом человеке. Но осторожнее.
-- А сам он где?
-- Завтра будет в газетах.
-- А... Ну ладно, удачи вам.
-- И тебе!
Йоси снова нажал на акселератор.
Сеялся мелкий влажный снег.
В свете фар редких встречных машин танцевали снежинки.

ЭЛЬ-АЛЬ - Израильская государственная авиакомпания.

Конец декабря

Брюссель

Жюв появился на работе в самый сочельник, перед полуднем двадцать четвертого декабря.
Двадцать второго погода в Бельгии и Северной Франции видимо вспомнила, что по календарю давно уже зима. Гнилой моросящий дождь сменился снегом, который шел всю ночь крупными медленными хлопьями, и утром Брюссель проснулся свежий и прекрасный в белом уборе, словно невеста, собравшаяся под венец. Так было двадцать второго и двадцать третьего почти весь день, но вечером снег снова пошел, на этот раз мягкий, сырой, сменившийся около полуночи моросящим дождем, пришедшим с Атлантики.
Утром улицы, посыпанные к тому же солью, напоминали глубокое и холодное зимнее болото.
Но ежегодную вакханалию предрождественских покупок, которую почти месяц раскручивали и подогревали владельцы торговых фирм, это остановить уже не могло.
Машины сплошным потоком ползли вдоль ставших узкими улиц, вышвыривая на тротуары полужидкую серо-белую грязь, которую окончательно растаптывали толпы народа, стремившиеся по торговым улицам центра. Зазывалы, переодетые Санта-Клаусами, притоптывали у магазинных дверей. За прозрачными стенами крупных универмагов в специально отведенных для них загончиках визжали и бесились дети, окружая со всех сторон переливающиеся огнями елки, возле которых гигантские американизированные куклы - Микки-маусы, Бэт-мэны и Супермены - шевелили головами, руками и даже ушами, если, конечно, у них были уши.
Настроение комиссара, плохое и без того, это зрелище отнюдь не улучшало.
За исключением матери, полувышедшей из ума и доживавшей свои дни в комфортабельном доме престарелых под Брюгге, Жюв был совершенно одинок. В обычные дни он об этом не вспоминал (а если и вспоминал, то бывал, скорее, доволен такими своими обстоятельствами), но перед рождеством, когда все покупают друг другу подарки и посылают открытки...
Попав, наконец, к себе в кабинет, он повесил в шкаф промокший плащ, сменил ботинки на удобные шлепанцы, сел за стол и огляделся по сторонам так, словно видел комнату впервые.
На стене недалеко от окна висела копия картины Брейгеля «Крестьянский танец» в натуральную величину, ярким пятном выделяясь на светло-серой стене. На столе в небольшой стеклянной вазе букетик засохших за две недели цветов.
Все остальное было стандартным и до предела казенным.
На столе плотной стопкой громоздились также ксерокопии различных бумажек, которые две недели приносила сюда добросовестная секретарша начальника и складывала в ожидании того момента, когда Жюв сможет с ними ознакомиться.
Комиссар, который казался, да и на самом деле был одиноким и нелюдимым мизантропом, подчиненных своих любил, во всяком случае, некоторых из них.
И он очень, очень не любил, когда его парней убивали. Это уж точно!
Он открыл один из ящиков письменного стола и сгреб туда стопку документов. «Будет время, почитаю...», длинно и подробно выругался и вызвал к себе Шарля Рее, которому, по телефону из траханого штаба, поручил расследовать гибель Мишлена.
-- Ну! -- Спросил Жюв вместо приветствия, когда Шарль появился в дверях.
Садись, что ты топчешься!
Рее служил с комиссаром не первый год. Счастливчиком его прозвали из-за постоянно цветущего внешнего вида, но на этот раз инспектор выглядел не очень хорошо. Близнецы, несмотря на юный возраст, обладали замечательно громкими голосами и орали по ночам, как оглашенные. Жена, которой казалось, что у нее мало молока, дико нервничала. Она была немного поведена на здоровом образе жизни, и на осторожное замечание мужа, что есть ведь, в конце концов, искусственные питательные смеси для младенцев, ответила коротко и ясно: «Через мой труп!».
А тут еще бедняга Мишлен, с которым они дружили почти десять лет. Было от чего помрачнеть.
Он сел за стол напротив комиссара и выложил перед ним тощую папку.
-- Кое-что есть, но...
-- Короче.
-- Трупы опознать не удается. Обгорели очень сильно. Температура там была... На одном нашли, правда, два пальца, годных для отпечатков. Случайно они там попали на огнетушитель... Но в картотеке нет, ни у нас, ни во Франции.
-- Интерпол?
-- Тоже нет.
-- К контрразведчикам из штаба НАТО обращался?
Жюв выложил перед собой на стол чистый лист бумаги и делал на нем неразборчивые пометы.
-- Я... нет.
-- Дальше!
-- Оружие. С оружием странная история. Автоматы в полном порядке, ну, насколько это может быть после пожара... Но вообще без номеров!
-- Перебиты? -- Жюв полез в карман за сигаретами, но вспомнил, что бросил курить еще в сентябре.
-- Да нет. Вообще ни на одной детали никаких номеров с самого начала не было. Первый раз такое вижу!
Комиссар встал, прошелся по комнате, снова сел и хмуро пожал плечами.
-- Я тоже. В смысле - такого еще не было, по-моему. Что ты предпринял?
-- Я отправил на экспертизу и к немцам, в фирму-изготовитель.
Эксперты молчат пока, думают, а немцы уже ответили. Вот. -- Шарль отыскал закладку и открыл нужную страницу. -- Вот: «Все детали автомата изготовлены с использованием современного технологического оборудования...» -- Он перелистнул страницу. – «Координатно-расточном станке»,.. Ну, я не знаю, что это такое, короче говоря... Вот: «Основываясь на вышеизложенном, кустарное изготовление оружия можно полностью исключить». И дальше. -- Он перелистнул страницу еще раз. – «Спектрография предложенных образцов в сравнении с деталями автомата «Калашников», достоверно изготовленного в городе Ижевске (Россия)... Полное сходство!»
Шарль захлопнул папку.
-- Копии автоматов «Гехлер унд Кох» были изготовлены на заводе, на котором обычно выпускают «Калашников»!
-- Разведка! -- Жюв снова встал со стула. -- Русская разведка. Дело еще более гнилое, чем показалось мне вначале.
-- Можно бы было передать в контрразведку. -- Шарль вздохнул. -- Но только бедняга Мишлен...
Жюв кивнул головой. Теперь он стоял у окна, спиной к нему, опершись двумя руками на подоконник.
-- Передавать никуда и ничего не будем, пока. А с натовцами я сам свяжусь, у меня там есть приятели. Дальше что?
-- Единственная зацепка - это вертолет. По показаниям свидетелей установил его модель. Фирма «Сикорски», машина прогулочная, далеко на ней не улетишь.
Он выложил на стол карту страны с нанесенной на ней большой окружностью,
изображенной красным пунктиром.
-- Вот, в этом радиусе должен был быть аэродром, с которого машина стартовала.
-- Хорошо! И что дальше, ты нашел аэродром, свидетелей?
-- Нашел, но...
Жюв ждал продолжения, вопреки своему обыкновению, молча. Шарль не стал испытывать терпение начальника.
-- Аэродром вот тут, на юге. Собственно, не аэродром даже, а маленькое, запущенное летное поле. Летом с него летают несколько самолетов пожарной охраны, следят за лесами... Маленький домик и цистерна с топливом. Зимой там только сторож. Старый вдовец, где-то под шестьдесят, дочка единственная вышла замуж в Германию. Живет один, с котом и двумя овчарками. За продуктами ездит раз в неделю в городок, километров за пятнадцать... Пьет, судя по всему. Короче говоря, место идеальное, наверное они его все время искали, после того, как этот Вайсберг убил их человека и скрылся.
Жюв вернулся к столу, сел, поставил на белом листе еще одну непонятную закорючку.
-- Ну!
-- Все время. -- Повторил Шарль. -- Во вторник с утра к сторожу обратился какой-то человек восточной наружности. -- Продолжил он.
-- Восточной? -- Удивился комиссар.
-- Да, восточной. Невысокий, щуплый, косоглазый, больше всего похож на вьетнамца или китайца, очень бледный. Ну прямо как смерть, аж зеленый. Но двигается бодро и вообще впечатления больного не производит.
По-французски, кстати, говорит абсолютно чисто, без малейшего акцента.
Сказал, что его патрон, большая шишка, президент швейцарской компании, чуть ли не «Нестле», отдыхает тут поблизости со своей подружкой, уединения захотелось. А он, мол, личный пилот президента и должен быть наготове. Вдруг что... Так он, значит, перегонит сюда президентский вертолет и заправит его, а сторож чтобы охранял. И достал кое-что из кармана.
Шарль пошевелил пальцами, словно пересчитывал купюры.
-- Во вторник же к вечеру он пригнал вертолет. Откуда? Сторож этого не знает. Заправил, зачехлил и крепко угостил сторожа пивом с орешками. Пиво было какое-то странное. Нет, не на вкус. Просто, когда летчик пошел к вертолету проверить напоследок, все ли в порядке, сторож вырубился. И проснулся только на следующий день, часов в двенадцать. Ну, пилот, само собой, был уже тут. Предложил опохмелиться... Тем более, голова у сторожа болела зверски.
Около трех сторож опять заснул и проснулся уже на следующее утро. Вертолета, конечно, уже не было. Бортовой номер вертолета он помнит, как ни странно, но только номер этот несуществующий. В наши дни, когда придуманы аэрозольные баллончики с краской, номер нарисовать... -- Шарль пожал плечами. -- Деньги я отправил на экспертизу, самые обычные немецкие марки. Сторож говорит, что летчик предлагал ему на выбор. Или марки по хорошему курсу, или он съездит до завтра поменяет. Сторож сказал, что марки годятся, у него дочка... Ну, это я уже...Собственно, это все. Все существенное.
Жюв покачал головой.
-- Пустышка! Пилота этого сторож не опознает даже под угрозой расстрела. Для среднего европейца азиаты все на одно лицо. Поэтому, собственно, они и не стали сторожа убивать.
-- И прокололись при этом! Наши эксперты нашли-таки там его отпечаток пальца. Один, но достаточно четкий. На рукоятке, которой топливный насос регулируется. Он их все вытер, бутылки, ну все, а на рукоятке забыл, и...
-- Молодцы. -- Кивнул Жюв. -- Но будет ли с этого толк? Ты пилота искал, конечно, но не нашел?
-- Искал, но не нашел. -- Подтвердил Шарль.
-- А фирму, которая сдала вертолет напрокат щуплому косоглазому летчику?
Шарль глубоко вздохнул.
-- В Бельгии ничего такого не случалось. Я проверил все вертолеты, которые взяли напрокат в ноябре или декабре.
-- Допустим. А во Франции, Нидерландах, в остальной Европе?
Шарль покачал головой.
-- Это сотни фирм и тысячи частных владельцев. Я во Францию и Нидерланды отправил запросы, но... Этот вьетнамец, конечно, очень заметный, но когда вертолет брали напрокат или покупали за наличку, он вовсе не обязан был светиться и...
-- Вот именно! -- Прервал его Жюв. -- Вот то-то и оно, что вьетнамец светиться лишний раз, скорее всего, не стал. И сразу получаем вторую фигуру. Тем более, что взять напрокат вертолет... тем более, купить, без документов это никак не может получиться... А документы, если даже фальшивые, это след... Ну иди, работай. Дело оставь, я еще подумаю.
-- Да, кстати, -- вспомнил он, когда Шарль уже приоткрыл дверь, ведущую в коридор, -- Что там горело так сильно, в квартире?
-- Там была комната, метров пятьдесят площадью, а в ней компьютеры стояли. Семь штук. Я нашел, между прочим, фирму, у которой Вайсберг их покупал. -- Видя, что комиссар не оценил этого заявления, добавил. -- Не так это было просто. Покупал он через две подставные фирмы, которые давно уже ликвидированы, платежи организовал вот так. -- Инспектор протянул правую руку к левому уху через затылок. -- Очень не хотел, чтобы его по компьютерам нашли... Видно знал, что будут искать. Четырнадцать компьютеров, по состоянию на восемьдесят шестой год самых новейших!
Стены в этой комнате, где машины стояли, были обшиты сталью, пол и потолок тоже, приточная вентиляция принудительная с фильтром, клапаны в стенах для сброса избыточного давления... Что-то вроде бомбоубежища, но не в подвале, а на крыше. На потолке резервуары с бензином и насосы, наверное, какая-то система зажигания была, но от нее ничего не осталось.
Шарль сделал паузу.
-- Включил их, насосы и систему зажигания, скорее всего, один из компьютеров... Видимо программа была такая, стали резать двери автогеном (горелку с баллонами я нашел) и он...
Бензин горел, насосы продолжали его накачивать, а вентиляторы гнали воздух. Когда давление в комнате повысилось, клапаны в стенах открылись и в квартиру ударили струи горящего бензина. -- Рее поежился. -- Не хотел бы я там оказаться...
Мишлен, бедняга... Но вскрытие показало, что убили его еще раньше.
-- Я знаю. -- Кивнул комиссар.
-- Ну вот. Квартира загорелась и сразу же включились огнетушители углекислотные под полом. Так все было заранее спроектировано. Квартира выгорела начисто, но дом практически не пострадал.
-- Ладно, иди.
Думать комиссар Жюв предпочитал, расхаживая из угла в угол.
Гнилое дело, до упора гнилое. Откуда, например, у Вайсберга такие деньги?
Комплекс этот! Четырнадцать компьютеров суперсовременных, американских. Это же какая гора капусты! Четырнадцать, а сгорело семь... Есть, значит, у него какая-то запасная база. Это на заметку надо взять.
И, главное, мотив неясен. Охотятся даже не за самим Вайсбергом, а за его компьютерами... Или нет?
Стоп! Компьютеры серийные, даже устаревшие слегка на сегодняшний день!
Тогда за чем? За усовершенствованиями, которые он внес в машины?
Комиссар подошел к столу, открыл довольно тощую папку, оставленную Шарлем. На первом листе под фотографией был приколот довольно скупой текст, присланный по просьбе Мишлена израильтянами.
Андрэ Вайсберг DS, родился в Риге, служил, учился... Ага, вот, докторская в университете Южной Калифорнии, глобальные математические модели... Гм...
Как ни слабо Жюв разбирался в науке и технике, но все же понимал ясно - к электронике и, следовательно, усовершенствованию компьютеров это отношения не имеет.
Родился в Риге. Это там где-то, в России. В России... гм... Шпион, или перебежчик... В каком возрасте он оттуда уехал? Ага, в шестнадцать лет, с родителями. Для шпиона маловато.
Вот же гнилое дело, куда ни ткнешься, всюду бред, чем дальше - тем бредовее... дерьмо собачье!
Комиссар даже выругался вслух, тихо, но внятно.
Откуда все-таки деньги у нищего беглеца из-за железного занавеса, тоже интересный вопрос. Деньги и звонки эти в Афганистан, Таиланд и Бразилию. Может, все-таки наркотиками торговал?
Но если дело в наркотиках, тогда откуда русские эти автоматы, поддельные!?
Жюв сварил себе кофе на спиртовке, но облегчения это не принесло.
Ладно, охотятся. Зачем, мы не знаем, а кто? Профессионалы - это сразу видно, но кто? Наркобароны? Или на самом деле русская разведка?!
Комиссар был человеком здравомыслящим и в происки русской разведки верил слабо. Вообще считал, что эта вся романтика, шпионы с автоматическими пистолетами и ночные погони на роскошных автомобилях, бывает обычно в голливудском кино. Тем более, что сам комиссар за долгие годы службы со шпионами не сталкивался ни разу. И, как признался за кружкой пива один его давний приятель, немец, сотрудник натовского штаба, «я тоже практически ни разу».
Познакомились они, правда, по поводу убийства высокопоставленного офицера, из штаба, но дело тогда оказалось вполне уголовным, хоть и весьма запутанным. Как выяснил в конце концов и ко всеобщему удовлетворению Жюв, офицера-англичанина пристрелила из ревности его собственная любовница.
Но автоматы! Поддельные автоматы, изготовленные в России, добротное вещественное доказательство...
Якобу, что ли, позвонить?
Комиссар махнул рукой. Позвоню после рождества. Для немцев, это всем известно, рождество - главный праздник в году. Тем более, дети. (У Якоба детей было шестеро.) Не буду мешать.
Потом он вспомнил слова швейцара:
«Крупнейший специалист по компьютерам. Система в лифте, которой нигде нет равных, установленная в восемьдесят восьмом году. Разговаривает совсем, как человек. И понимает все». Ладно, русские там или не русские, но охотиться есть за чем.
Комиссар вздохнул и обратился к Богу, в которого не очень-то верил, но считал, что лишний шанс не помешает.
-- Ну, сделай что-нибудь, ну, мне бы только до них добраться. До охотничков этих. Найти того, кто убийц послал...
Тут мысли Жюва плавно перешли с Господа на его единственного сына, он глянул на часы и сразу заторопился. Сочельник. Если что-то делать сегодня, так делать это сейчас, немедленно, часа через два на работе уже никого, кроме дежурных, не останется.
Зацепка была пока что только одна, маленький и щуплый летчик, похожий на вьетнамца. И с чистейшим французским языком!
Прежде всего Жюв позвонил в Париж. С человеком на другом конце провода он был знаком почти двадцать лет. Тоже старый полицейский и убежденный холостяк. И настоящий специалист своего дела.
На этом сходство кончалось. Жозеф был человек веселый, добродушный, любитель вкусно поесть (впрочем, насчет поесть Жюв тоже не возражал), и ужасный бабник. Из тех, про которых говорят - ни одной юбки не пропускает.
Настоящий спортсмен, давно потерявший всякий счет покоренным вершинам.
Причем, к женщинам, как и ко всему на свете, Жозеф относился с некоторой иронией. Но они это почему-то прощали. Вообще сердиться на него было трудно, женщинам, по крайней мере, это удавалось редко.
Карьеры особенной по несерьезности своей он не сделал, но нисколько этим не расстраивался. Деньги на жизнь были, оставила немного акций рано и бездетно умершая тетушка, а честолюбием Жозеф не страдал совершенно.
Звонку из Брюсселя парижанин обрадовался.
-- Сто лет тебя не видел. Приезжай на рождество, отличная компания собирается. Девочки - одна лучше другой. Ты как, не женился еще?
-- С чего бы это?
-- Ну вот, ну приезжай, на рождество одному сидеть - это... Глупо!
Узнав о деле, Жозеф задумался, но ненадолго.
-- Летчик-вьетнамец...Ты знаешь, я слышал о чем-то таком. Но это было давно. Вот что, ты приезжай, а я поспрашиваю наших ветеранов, пока не разбежались. Ты машиной или поездом? -- Заговорил он, как о деле, вполне решенном.
Жюв посмотрел в окно. Мокрый снег пополам с дождем.
-- Если смогу, то поездом. Ты узнай пока, ладно? Я через час где-то перезвоню.

Москва

Шавит уехал на следующий день. Гольдман тоже ничем себя не проявлял. Яковлев решил подождать, а за Гольдманом пустить пока что хвост. Квартиру, где он жил, поставить на запись. Хотя оперативников для наружного наблюдения выбивать на еженедельных совещаниях приходилось со скандалом.
Что ему было нужно в Москве, Шаю Шавиту?
Встретиться с хорошенькой брюнеткой, карие глаза которой были похожи на большие драгоценные камни? Даже если б она была сотрудником Моссад, передавать инструкции - не работа для разведчика такого ранга.
Решал на месте, в личной беседе, какую-то важную проблему? Тоже сомнительно.
Яковлев навел о госпоже Висман некоторые справки и пришел к выводу, что она на разведчика ну никак не похожа.
Просто приехал повидаться с любовницей. В Израиле времени мало?!
Впрочем, в Израиле может мешать жена...
Допустим, но тогда с какой стати уехал сразу?
Поссорились? Судя по записи звуков, которые они издавали, оставшись наедине, стонов и сладкого прерывающегося шепота, никак не похоже.
Яковлев пришел к выводу, что Шая срочно вызвали в Брюссель. Зачем? Это могло быть интересным, если не ему самому, то начальству, и он через генерала Кострова подсунул заместителю начальника управления на подпись срочный запрос сотрудникам брюссельской резидентуры.
Больше ничего сделать было, кажется, нельзя, да и размышлял Дмитрий над этой проблемой эпизодически.

* * *

Ночью в ту среду, после встречи с Азизовым, лежа без сна рядом с сопящей женой, Дмитрий пришел, наконец, к определенному решению.
Собранную информацию надо передать на самый верх.
Будет ли от этого польза родине?
Да, именно так стоял вопрос. В разговоре с самим собой можно было и не стесняться. Польза Родине, с большой буквы.
Потому что служить можно, в конце концов, чему угодно. Организации, собственному честолюбию, даже за зарплату можно служить, но однажды, когда родина, Родина оказывается в опасности, человеку военному приходится вспомнить это слово. И пусть даже родина твоя говно - говном, но... Твоя, другой нет и не будет.
А будет ли польза? Яковлев в этом серьезно сомневался.
Люди, которые дорвались нынче до власти в стране, были, в сущности, мелкие преступники. Не юридически мелкие преступники, а по склонностям своим и психологическим особенностям. Воришки, не брезгующие ничем, что плохо лежит. И тот факт, что украсть некоторым из них удалось много, очень много, ничего не менял.
Воришки.
По правде говоря, лучше уж такие, чем те, кто был раньше. «Воры мне милей, чем кровопийцы» - часто повторял Яковлев понравившуюся строчку Иосифа Бродского.
Окажется ли кто-то из них способным принять на самом деле решительные меры, окажется ли способен подняться над собственными мелкими интересами?
Очень сомнительно...
Но попробовать следовало. Хотя бы для очистки совести.
И следовало, конечно, принять все возможные меры предосторожности. Для того хотя бы, чтобы семья не пострадала.
И информацию следовало передать на самый верх.
И только лично.
Лучше всего президенту, но Яковлев не строил иллюзий, до президента добраться невозможно.
Министру обороны? Добраться можно, но министру Яковлев не доверял. Отпадали, следовательно, и все прочие генералы, в том числе начальник ГРУ, человек вроде бы честный и хороший профессионал.
Дмитрий составил список, не такой уж длинный, тех лиц, которые имели к президенту реальный доступ, и размышлял над ним два вечера подряд. В конце концов решил удовлетвориться начальником президентской охраны, человеком очень влиятельным и, честно говоря, единственным на самом верху, до которого связи Яковлева позволяли, хоть и с большим трудом, дотянуться. Все остальное было делом техники.
Вернувшись домой после этого разговора, снова и снова прокручивая в голове слова, интонации, жесты, прокручивая так, как умеют это делать только профессиональные разведчики, Яковлев все больше и больше приходил в растерянность.
С одной стороны, генерал его понял, внимательно выслушал и понял. Вообще произвел впечатление человека, не шибко образованного, шибко образованные в топтуны не идут, не шибко образованного, но умного. Выслушал внимательно и понял, и взял доклад, и пообещал доложить. То есть успех был полный.
А с другой стороны, все росло и росло где-то во внутренностях, в животе, росло ощущение опасности, ощущение непоправимой ошибки.
Откуда оно взялось? Этого Дмитрий понять не мог, но интуиции своей доверял.

Париж

В Париже шел дождь. В лабиринте вокзальных залов и переходов к Жюву пристали двое каких-то мрачно выглядевших, бледных и длинноволосых парней.
Просили по пять франков.
Приставали упорно, и отшились только после того, как комиссар их послал, употребив среди множества прочих и такие слова, которых, судя по восхищенным взглядам, парни раньше не знали.
Жозеф все не появлялся, а дождь усиливался. Дома на противоположной стороне небольшой привокзальной площади среди сырости и тумана выглядели так, словно на них плюнул какой-то великан. Плюнул, а после долго растирал грязным рукавом. Во многих уже горели разноцветные плотно зашторенные окна.
Редкие машины, подскакивая на неровностях асфальта, разбрызгивали из-под колес небольшие водопады. Трудно было поверить, что в нескольких километрах отсюда Елисейские поля залиты веселым светом фонарей, заполнены пестрой и бесшабашной парижской толпой.
«Черт меня понес рождество отмечать!» -- Запоздало подумал Жюв. -- «Сидел бы дома, смотрел телевизор. По крайней мере, в тепле.»
Наконец француз появился на своем БМВ, довольно старом, но вполне быстроходном, высоченный, с улыбкой во весь рот и хлопнул Жюва по плечу огромным кулаком. (Жюву приходилось слышать, что с помощью этих кулаков, угрожая ими, а иногда и пуская в ход, Жозеф добывает показания у подозреваемых. Комиссар этого не одобрял. Сам он, проведя всю жизнь в тихом, законопослушном Брюсселе, ничем подобным не занимался. Но что можно сделать? Париж! Иная жизнь, иные нравы.)
-- Прости старина, что опоздал, зато добыл для тебя кое-что интересное. Точнее, кое-кого. Это вот Николя! Я его так называю, хотя по паспорту он Николас, но он не возражает! -- Представил он спутника, такого же высокого и улыбающегося во все тридцать два зуба блондина. -- А это Гастон.
-- Я слышал о вас, комиссар. -- Сообщил Николя. -- Это вы нашли в прошлом году Мяагу. (Мяагу - полуэстонец-полуфинн, гражданин США, торговец наркотиками, застреливший в девяностом году в Майами троих конкурентов-кубинцев, прятался почему-то в Брюсселе. ФБР каким-то образом прознало об этом и обратилось за помощью к бельгийской полиции. Найти Мяагу оказалось не так уж трудно, и финны, и эстонцы и, если уж на то пошло, американцы, не знающие ни слова по-французски, в Бельгии попадаются нечасто и сразу бросаются в глаза полицейским информаторам.)
Сам Николя по-французски говорил совершенно правильно, но как-то слишком старательно. Немец, скорее всего, решил Жюв и ошибся.
-- Видишь, старина, ты приобретаешь постепенно мировую известность. Садись быстрее, сейчас не лето.
Жозеф был одет в костюм из тонкой шерсти, распахнутый на груди. Верхняя пуговица на рубашке расстегнута, узел галстука спущен.
-- Николя - американец из Нового Орлеана, федеральное бюро расследований. Торчит в Париже уже третий месяц. мне посоветовали его парни из отдела по борьбе с наркотиками. Я думаю, вы с ним будете полезны друг другу.
Тем временем, пока Жозеф это говорил, они проехали уже площадь и свернули в лабиринт узких улиц, плотно обсаженных голыми и мокрыми деревьями.
-- Если у вас, Гастон, есть что-то конкретное на гнилушку Чжана, -- кивнул американец, -- я буду вам более, чем благодарен. А если бы удалось его арестовать... О-о-о! Это бы было очень здорово!
-- Значит, все-таки наркотики! -- Неразборчиво буркнул Жюв.
-- Вы что-то сказали?
-- Нет, ничего.
Жозеф повернулся к комиссару.
-- Можешь себе представить, Николя фанатично предан работе. Даже и не подумал слинять на рождество к себе домой.
-- Я же вам объяснял уже. -- Американец застенчиво улыбнулся. -- С женой я развелся, а дети проводят рождество у тещи, которую я и с самого начала не очень-то выносил. В Штатах мне делать нечего, а тут... Рождество в Париже - это очень... Интересно.
-- Не оправдывайтесь, Николя. -- Жозеф свернул направо и Жюв наконец сориентировался, куда они едут. В управление полиции.
-- По такому случаю я решил пригласить на рождество и его тоже. Правда, возникли проблемы с девушкой для Николя...
-- Я уверяю вас... -- Американец казался смущенным.
-- Не оправдывайтесь! -- Снова прервал его Жозеф. -- Вы же сами признались, что у вас вполне нормальная сексуальная ориентация. -- Он повернулся к Жюву, одновременно вписываясь в рискованный поворот. -- Перед тем, как я тебя пригласил, девушек вполне хватало, была даже одна лишняя, а теперь... Но Симона уже решает эту проблему, как раз сейчас. Неоценимая женщина. Кстати, мне так кажется, что ты, старина, с ней еще не знаком. Симона - это новая подружка моего брата.
Жюв кивнул головой. Когда он приезжал в Париж позапрошлым летом, брат Жозефа был женат, а жену его звали как-то так, по-английски... Жюв забыл, как. Но теперь это уже не имело значения.
-- Между нами говоря, по-моему он теперь собирается жениться на Симоне. Я этого никогда не понимал... Женится, потом разводится. Американская мода какая-то. Не обижайтесь, Николя.
Жозеф уже загонял машину на стоянку с отпугивающим знаком «стоянка только для полицейских машин». Стоянка была почти пуста. Видимо рабочий день тут, в Париже, более или менее закончился. Жозеф притерся почти к самому входу, так что дверца оказалась под навесом.
-- Я тут кое-что еще доделаю.-- Пояснил он. -- Не больше, чем полчаса. И мы поедем искать вашего китайца. Сегодня мы вряд ли его найдем. Но что-то наверняка узнаем.
Вы тут поговорите пока. Или хотите пойти наверх?
-- Да нет, не стоит. -- Сказал Жюв. -- Мы тут, спокойненько.
Когда Жозеф ушел, американец застенчиво улыбнулся.
-- Хотите, сначала я вам расскажу. Или вы мне?
-- Все равно. Давайте вы, а я потом.
Рассказывал Николя очень хорошо, без лишних слов, но ничего и не пропуская.
Там у себя, в Штатах, он занимал приличную должность. Много лет работал над тем, чтобы перекрыть каналы, по которым кокаин, произведенный в Колумбии, просачивался на юг США. Были у него успехи, были и неудачи. Нормальная полицейская работа.
Сюда в Париж его командировали, чтобы изучить на месте новые веяния.
Так он выразился. Тяжелые наркотики из Сирии и Ливана через Алжир и Марокко попадали на юг Франции всегда. Конопля шла из Марокко. Теперь, однако, масштабы поставок возросли во много раз, и сами французы считали, что большая их часть предназначена для транзита в США. Главный вопрос, который Николя до сих пор не выяснил, состоял в том, откуда эти наркотики вообще берутся. В оккупированных Сирией горных районах Ливана их выращивали всегда. (Раньше, когда гражданская война в Ливане еще только началась и Сирия туда не влезла, тоже. И еще раньше, до войны, тоже понемножку выращивали.) Но в последние год-два наркотиков стало больше, намного больше. Откуда?
-- Откуда? -- Повторил Жюв. Ему было интересно. Сам он торговцев наркотиками не ловил, но где наркотики, там и убийства, это всем известно.
-- Пока что точно не знаю. -- Судя по всему, Николя чувствовал именно себя виноватым в этом. -- Может быть, из Азербайджана через Грузию, Абхазию. Там война, бардак. Точно пока неизвестно, -- повторил американец, -- иначе я бы уехал уже.
Теперь о Чжане.
Чжан, невысокий, всегда бледный, был этнический китаец из довольно богатой семьи, процветавшей в Сайгоне (Крупный город во Вьетнаме, ныне переименован в Хо Ши Мин) с середины прошлого века. И был он потомственным гангстером, чьи дед и отец, а может быть также и прадед, состояли в триадах*. Торговля наркотиками была у них семейным бизнесом, передававшимся по наследству. Чжан как раз захотел эту традицию поломать. В начале шестидесятых годов, когда принесшая неисчислимые бедствия народам Вьетнама война еще только разгоралась, он закончил летную школу в США и стал пилотом десантного вертолета в ВВС Южного Вьетнама.
Стал пилотом и после этого только и делал, что воевал, воевал девять лет подряд. На вертолете, на реактивном бомбардировщике, снова на вертолете.
Пилотом он был, кстати, по отзывам участников войны, и вьетнамцев и американцев, очень хорошим, храбрым, умелым, решительным.
Делал карьеру. Дважды был ранен и получил множество наград. К семьдесят третьему году, когда американцы бросили Вьетнам на произвол судьбы, фактически капитулировали, Чжан был командиром отборной эскадрильи и полковником, что на практике означало всего лишь место на американском транспорте, увозившем беженцев на Окинаву. Ну, может быть, еще возможность взять с собой приличное количество багажа. И все.
Место на транспорте, статус беженца в США и пустота впереди.
Родственники Чжана, для которых, как и вообще для всех торговцев наркотиками и живым товаром, вьетнамская война оказалась золотым дном, сориентировались намного быстрее и лучше.
Еще в семьдесят первом его родители получили французское гражданство и осели в Париже. Открыли китайский ресторан, модную дискотеку. Туда и приехал Чжан в конце концов, полковник несуществующей армии, кавалер многочисленных орденов несуществующего государства. Человек, настолько привыкший к войне, что первое время он даже засыпал с трудом, не слыша привычных звуков отдаленной канонады и рева вылетающих на ночную работу бомбардировщиков.
Внешне дела его шли неплохо. Родители выхлопотали французское гражданство. Деньги были.
Сам Чжан ни к какому мирному труду оказался явно непригоден. Но это еще полбеды. Мирная жизнь казалась бывшему асу невыносимо скучной. Его непрерывно и неудержимо тянуло искать приключения на собственную задницу.
Вначале по мелочам. Сомнительные женитьбы, разводы, дебоши, пьяные драки... Мелкий рэкет, в котором он участвовал скорее из спортивного интереса.
На беду, свою и окружающих, Чжан умел драться не только в воздухе, кроме приемов воздушного боя, он неплохо владел также и кун фу.
До поры до времени, пока конфликты не выходили за пределы «своей компании», его матери, женщине богатой и уважаемой, главное, богатой, удавалось все улаживать тихо. Как и повсюду на земле, от Нью-Йорка до Владивостока и от Владивостока до Лиссабона, китайцы и в Париже живут замкнуто, избегая посвящать кого бы то ни было, тем более, полицию в свои проблемы.
Ничто не может продолжаться бесконечно. В семьдесят восьмом Чжан сломал два ребра полицейскому, неудачно вмешавшемуся в «разборку», и сел в тюрьму.
Мать наняла знаменитого адвоката, до слез растрогавшего суд россказнями о том, как подсудимый проливал кровь за демократию. Так что Чжан получил всего два года...

ТРИАДА - традиционное китайское преступное сообщество. Восточный аналог сицилийской мафии.

* * *

-- Поговорили?
Спросил Жозеф, трогая машину. Из управления он вернулся неожиданно быстро, вернулся в шляпе и длинном пальто, но так же, как и пиджак, полностью расстегнутом. Над левым бедром пола пиджака несколько приподнималась, вполне заметно для тренированного глаза. Там, видимо, за поясом был пистолет. В руках держал несколько разноцветных пакетов, которые, оказавшись за рулем, небрежно бросил на сидение рядом с собой.
-- Я дозвонился, наконец, до парня, который занимается китайцами. -- Продолжал Жозеф, не дожидаясь ответа. -- Он третий день из дома не выходит, простуда. Погода мерзкая.
О Чжане слышал, хотя сам его и не видел. Чжан вроде бы с прошлого года сидит без денег. Мать его состарилась, отошла от дел, всем заправляет муж сестры, который не хочет давать ему ни франка. На что живет и чем занимается, неизвестно.
Парень дал мне наводку на кабачок, где собирается играть в маджонг определенная публика. Если китаец в Париже, они наверняка знают, где его искать. Личность заметная.
Жозеф посмотрел на часы.
-- Я вот сейчас думаю, может заехать за этим парнем? Он, кстати, предлагал. Он там всех знает. Но он кашляет сильно, жалуется, на самое рождество простудился. Кстати, у вас, Николя, есть оружие? Местечко там может оказаться не очень-то...
-- Да, конечно. -- Американец кивнул головой. -- Мне дали временное разрешение.
-- Ну, хорошо. У тебя, Гастон, конечно нет?
Жюв пожал плечами. Он и у себя дома, в Бельгии, оружие из сейфа доставал редко. Предпочитал думать и отдавать приказы.

* * *

В кабачке они оказались уже вчетвером. Специалист по китайцам, высокий, широкоплечий и горбоносый красавец с вьющимися черными волосами, похож был, скорее, на перса. Только чуть раскосые глаза и припухшие веки над ними выдавали примесь азиатской крови.
Жюв, невысокий и коренастый, в окружении трех высоких мужчин выглядел несколько смешно и решил по возможности помалкивать.
Оглядывался с интересом. Кабачок, в котором собирается определенная публика, он себе представлял совсем не так. На стенах висели шелковые драпировки, на которых извивались вышитые золотом и серебром дракончики. Низкие длинные столы из полированного темного дерева отделялись один от другого бледно-фиолетовыми ширмами. Маленькие лампы, развешанные тут и там в беспорядке, бросали в разные стороны тонкие лучи теплого, нежно-желтого цвета.
В зале было очень тепло и совершенно тихо, так что он казался пустым. Но впечатление это было обманчивым, половина столиков была занята.
За некоторыми ели, на других были разложены принадлежности для маджонга, чрезвычайно сложной национальной игры.
Хозяин встретил их у входа и, кланяясь, провел к одному из пустых столов. Лицо его, круглое и лоснящееся, не выражало никаких чувств.
-- Изволите кушать? -- Спросил он. -- Или только играть?
-- Я бы поел. -- Сообщил американец. -- В китайских ресторанах обычно вкусно готовят.
-- Не сомневайтесь! -- Хозяин поклонился еще раз.
-- Нас еще ждет сегодня фаршированный гусь с трюфелями. -- Напомнил Жозеф.
Жюв, однако, вспомнил, что не ел почти ничего с самого утра. Откуда-то, видимо со стороны кухни, доносились слабые, но дразнящие запахи. Рот его наполнился слюной.
-- Не страшно. -- Сказал он. -- Немного подкрепиться не помешает!
Пока полицейский китаец (Ему виднее! Заявил Жозеф) обсуждал с хозяином заказ, «что-нибудь легкое, скорее ленч, чем ужин», комиссар продолжал оглядываться.
Люди за столиками, а за столиками были только китайцы, не обращали на них ни малейшего внимания. Или делали вид, что не обращают. Сидели с каменными лицами. Говорили они между собой очень мало и очень тихо, так тихо, что даже если бы говорили на понятном языке, подслушать что-либо было бы невозможно. Жюву, который бывал в китайских ресторанах и дома, и даже в Гонконге, атмосфера этого места показалась странной. То ли китайцы были тут среди своих, то ли каждый из них считал себя важной особой.
А может быть, такое поведение было определенным знаком для вновь пришедших.
Уловив несколько брошенных искоса молниеносных взглядов, Жюв начал склоняться к третьему предположению.
Хозяин между тем принял заказ. Выражалось это в том, что он поклонился очередной раз и сделал неуловимое движение головой.
Официант, двигавшийся быстро и совершенно бесшумно, поставил перед каждым керамическую пиалу с коричневатой слабо и приятно пахнущей горячей жидкостью.
-- Зеленый чай. -- Предупредил Николя. -- Сугубо на любителя.
И потянулся к чашке.
Перед полицейским китайцем жидкость оказалась золотисто-коричневой с пряным ароматом. Возле этой пиалы стояла маленькая вазочка с медом.
-- Тибетская трава! -- Пояснил хозяин. -- При простуде очень хорошо.
Полицейский улыбнулся и ответил что-то по-китайски.
Фамилия у него была самая что ни на есть обыкновенная - Буланже, и китайцем он был только наполовину, по матери. Но чувствовал себя тут, это сразу видно было, как рыба в воде.
Ели молча, мелко нарезанное мясо с крохотными кусочками овощей, не поймешь каких, и острым кисло-сладким соусом. Молчали отчасти потому, что пришлось пользоваться палочками, отчасти из-за внимания, которым, все это чувствовали, были окружены.
Когда почти уже закончили, к столу подошел высокий и стройный молодой китаец в черном костюме.
-- Господа просили узнать, с чем связано посещение нашего скромного заведения столь уважаемыми людьми.
Лицо его оставалось совершенно спокойным и неподвижным, а голос ровным, но в то же время все - и слова, и голос, и выражение глаз - непонятным образом выражали презрение и наглость.
Буланже отвечал, не поворачивая головы.
-- Хотелось бы побеседовать о некоем Чжане по прозвищу Гнилушка.
Китаец, несмотря на всю невозмутимость, кажется удивился.
-- Такие люди тут не бывают.
-- Тут бывают люди, -- равнодушно и так же, не поворачивая головы, ответил полицейский, -- которые знают все.
На слове «все» он сделал некоторое ударение.
Китаец немного подумал.
-- Могу я узнать, что еще совершил этот... Чжан? -- Спросил он, наконец.
Буланже молчал.
Китаец тоже молчал, почтительно склонив голову.
Жюву весь этот театр начал надоедать.
-- Участвовал в убийстве полицейского!
Громко сказал он и посмотрел на китайца в упор.
-- А, вот оно что... Простите, господа!
Он вернулся к своему столику, наклонился к уху невысокого толстого человека. Тот слушал, оставаясь невозмутимым. Кивнул несколько раз. Что-то очень тихо сказал соседу. Последовал короткий обмен мнениями. К столу был вызван (каким образом, этого Жюв не уловил) еще один китаец, помоложе. Почтительно склонив голову, он выслушал приказ и вернулся к своему столу. Еще один обмен мнениями и один из сидевших за этим, вторым столом, направился к ним.
-- Вы позволите, господа? Случайно я знаю кое-что об этом... Чжане.
Буланже молчал.
-- Что именно? -- Спросил Жюв с некоторым раздражением.
-- Последнее время он слишком увлекается кокаином. Денег нет. Живет у женщины. Она его содержит. -- Китаец презрительно поджал губы. -- Люсьена Шартье. -- Он продиктовал адрес -- Недели три назад Чжан пропал куда-то. Уехал, возможно. Или прячется. С тех пор никто его не видел.
-- Где он может прятаться? -- Спросил Буланже.
-- Где угодно. Друзей у него нет. Мог уехать. -- Китаец задумался. -- Я хочу, чтобы вы знали. Мы, -- это слово он произнес очень веско, -- мы не хотим с ним иметь ничего общего. Ничего! Я попробую узнать, где он, и вам позвоню. Но он мог уехать...
-- Куда! -- Раздраженно сказал Жюв. -- Куда мог уехать человек с такой внешностью! На Тайвань? И без денег к тому же!
Китаец развел руками. Казалось, он был искренне расстроен.
-- Я постараюсь, уверяю вас, уверяю!

* * *

Для разнообразия начался снег. Но тут же таял. Швейцар, невысокий толстый китаец с накачанной шеей профессионального борца, держал над ними два огромных зонта. Хозяин кланялся с порога, умолял заходить.
-- Может, они же сами его и прячут, как думаете? -- Спросил комиссар, ни к кому в особенности не обращаясь, когда машина уже тронулась.
-- Не думаю. -- Буланже достал пачку бумажных носовых платков и вертел ее в руках. -- Зачем это им? Друзей у него на самом деле нет. Если бы он заплатил за защиту... Тогда да, тогда бы спрятали надежно. Но это большие деньги. Очень большие. Кстати. Чжан на самом деле убил полицейского?
-- Я расскажу. Нам далеко ехать? К этой женщине.
-- Прилично. -- Жозеф внимательно вглядывался в дорогу. -- Это фактически за городом и снег... Лучше бы было, наверное, на завтра отложить.
-- Лучше не откладывать. -- Сказал Буланже. -- Триады его найдут до завтра и кто знает, что им придет на ум. Могут потом сказать, что покончил жизнь самоубийством. Чтоб не болтал... Лучше бы нам его найти сегодня... Вы обещали рассказать. -- Повернулся он к Жюву.
-- Я, да, но пусть Николя закончит, ладно? Вам тоже будет интересно.
-- Что? -- Вскинулся американец. – Ах да, простите, господа, я немного задумался. На чем я остановился? Ах да, суд за то, что избил полицейского...
Чжану дали всего два года, немного...
В восемьдесят первом году Чжан объявился в Центральной Америке.
Тут в досье, которое тщательно, по крупицам собирало ФБР, начинался большой пробел. Никто не сомневался, что Чжан регулярно переправлял в США крупные партии наркотиков, не сомневался хотя бы потому, что денег у него, при отсутствии всяких легальных статей дохода, было катастрофически много. Никто не сомневался но и доказать ничего не удавалось.
Было, например, известно, что Чжан через подставных лиц открыл в странах Центральной Америки несколько авиакомпаний, каждая из которых владела только одним, хоть и потрепанным, но реактивным самолетом. Впоследствии один из таких самолетов, отказавшийся подчиниться приказам с земли и пытавшийся уйти от погони, был сбит американскими истребителями. Аквалангисты (самолет случайно упал на мелководье) нашли в нем трупы двух членов экипажа и сто четырнадцать килограммов кокаина. Чжана в утонувшем самолете не оказалось.
«К сожалению», со вздохом добавил американец.
Чжан в это время отдыхал на собственной яхте недалеко от Ки Уэст. Как обычно, весной.
На яхте болтались длинноногие полногрудые брюнетки (именно к такому типу женщин Чжан испытывал склонность) в мини купальниках. По вечерам приезжали сыграть в покер по маленькой здоровенные мужики в хорошо пошитых костюмах из тонкой ангоры. Видимо, заказчики. Подслушать, о чем они говорили за покером, не удавалось, внедрить своего человека - тоже. Будучи полковником ВВС, Чжан неплохо разбирался в электронике, в том числе в подслушивающих устройствах, а провоевав девять лет во Вьетнаме - не доверял вообще никому, наверное даже собственной подушке.
Когда его задержали и привезли на допрос, китаец держался совершенно спокойно. Авиакомпания, по его словам, принадлежала некоему господину Хименесу. Деньги на ее открытие он Хименесу действительно одолжил, и, кроме денег, дал ему многочисленные полезные советы. «В авиации я кое-что понимаю.», скромно заметил Чжан.
Но увы, ни деньги, ни советы не пошли впрок. Дела авиакомпании шли хуже некуда и долг этому неудачнику Хименесу Чжан простил, «из христианского милосердия» ( по документам китаец числился католиком).
Простил в основном потому, что назад получить уже не надеялся.
Что касается нарушений воздушной границы, сбитых самолетов, центнеров кокаина и прочей романтики - он к этому всему отношения не имеет и иметь не может. Все!
Чжан процветал до девяносто первого года. Потом неожиданно разорился. Продал дом, яхту, закрыл авиакомпании и улетел из Мексики во Францию туристическим классом с одним только полиэтиленовым пакетом в качестве багажа.
Что с ним произошло? Ходили слухи об огромной партии наркотиков, которую Чжан подрядился доставить в США, и которая бесследно и непонятно исчезла над Карибским морем. О ближайших помощниках Чжана, которые его кинули и сумели оторваться.
Слухов ходило много, но что там случилось на самом деле - не знал никто.
Жюв кивнул головой. Все сходится, одно к одному, но...
-- Похоже этот Чжан и мой пилот - одно лицо, но вам он зачем, теперь, когда наркотики уже не возит?
Американец выглядел удивленным.
-- Ну, есть же справедливость на свете! Потом, если его допросить... Может всплыть много интересного, очень много!
Покрутившись по каким-то многорядным развязкам, почти пустым в это время, они выехали за город и свернули с автострады на узкую дорогу, обсаженную высокими деревьями.
На дороге снег таял, превращался в грязную кашицу, но на ветвях деревьев он оставался свежим и чистым. В свете фар они казались столбами белого искрящегося света.
-- Еще бы пару градусов мороза и рождество получилось бы чудесным.
Прокомментировал Жозеф.
-- А если бы еще не таскаться по разным притонам.
Добавил Жюв.
-- А что бы ты делал, если бы я тебя не пригласил? -- Машину занесло и Жозеф, не прекращая говорить и не меняя тона, резко вывернул руль. – Сидел бы у телевизора, скажешь нет?
Из-под колес ударили высокие струи грязной воды. Дворники старались изо всех сил, пытаясь очистить передние стекла. Жюв протер запотевшее стекло изнутри.
-- Скажу да! Далеко еще?
-- Хочешь, глянь по карте, но по-моему... нет, уже приехали!
Он повернул налево и дорога без паузы перешла в деревенскую улицу. В симпатичных домиках по обе стороны светились разноцветные окна.
Когда-то тут был маленький и уютный городок. От него еще осталась двухэтажная мэрия на площади, к которой и вела эта самая улица из симпатичных домиков, узкая роща из старых каштанов, городской парк и стоящая чуть на отшибе за парком маленькая церковь. Но Париж, расползавшийся по карте, как жирная клякса, добрался и сюда. Слева за парком, как гнилые зубы, торчали многоквартирные бетонные дома, построенные в середине пятидесятых годов. Место было, или казалось, совершенно пустынным. На площади - ни единого человека. Нормальные люди давно уже сидели за столом возле елки.
-- Нам туда. -- Прокомментировал Буланже, разглядывая план. -- За парком сразу направо. Заблудиться тут особенно негде.
Заблудиться было действительно негде, да им бы и все равно не удалось. Возле третьего от угла дома идиллическая тишина и пустота городка нарушались сразу и безнадежно.
Полицейский микроавтобус с работающей мигалкой, легковая машина, амбуланс, еще две машины, одна, как заметил Жюв, тоже с мигалкой, косо прилепленной к крыше с помощью магнита, но выключенной. У подъезда торчали двое полицейских в форме.
-- Кажется, мы опоздали! -- Американец сориентировался первым. -- Но все равно, надо узнать, что случилось.
-- Само собой.
Не обращая внимания на протестующие жесты полицейских, Жозеф подогнал машину поближе к подъезду и сунул им под нос свое удостоверение.
-- Отдел по расследованию убийств. Кто тут у вас главный?
-- Комиссар Шуар. Но тут уже есть ваши люди!
Полицейский был совсем молоденький и маленького роста. Форма выглядела на нем чужеродной, как на участнике школьного спектакля.
-- Конечно, есть.
Жозеф уверенно двинулся вверх по лестнице. Жюв пошел за ним.
-- Простите, мсье...
Окликнул его второй полицейский. Чуть постарше, но в сущности еще тоже молокосос.
-- Комиссар Жюв! -- И он прошел внутрь. О том, что он комиссар другой полиции, Жюв распространяться не стал.
Консьержа тут не полагалось. Подъезд и лестница.
Квартирка на третьем этаже была маленькая, двухкомнатная и довольно запущенная. И забита народом. Люди в форме и в штатском (но сразу видно, что из полиции), эксперты... Щелкали фотоаппараты, сверкали вспышки. Двое в белых халатах курили у стены.
Жозеф уже разговаривал тихо с невысоким румяным крепышом, чье лицо показалось Жюву знакомым. Наверное видел в прошлый раз, когда приезжал в Париж...
Высокий человек в распахнутом пальто, из-под которого выглядывал фрак, седой, в очках, наверное комиссар, который до сих пор разговаривал с одним из экспертов, обратил на них внимание.
-- Кто пустил журналистов? Никаких журналистов, и пока что никаких комментариев!
-- Мы не журналисты. -- Ответил за всех Буланже. -- Мы из парижской полиции.
-- Тогда что вам тут нужно?
-- Ну, в какой-то мере...
Но комиссар уже отвлекся. Громко давал какие-то указания эксперту, который, не обращая на него ни малейшего внимания, продолжал заниматься своим делом, искал отпечатки пальцев.
Жюв сделал пару шагов вперед и остановился возле открытой двери в спальню.
Убитая лежала на боку в странной позе, как бы выгнувшись вперед. Потом Жюв увидел, что руки и ноги ее были связаны за спиной тонким электрическим проводом. Худая женщина, в домашнем не первой свежести халате. Крашеная блондинка. Как она выглядела при жизни, определить было невозможно. Во рту кляп. Все, что выше рта, превратилось в кровавое месиво. Стреляли с близкого расстояния в затылок, крупнокалиберный пистолет с глушителем, кольт, скорее всего. Один глаз, неожиданно круглый и голубой, свисал на тонкой ниточке. От лица к стене расходилось треугольное пятно из капель крови и каких то ошметков.
Комиссар, как он был ни привычен к подобным сценам, поморщился. Потом заметил, что полы халата задраны к талии. На бедрах выделялись черные пятна ожогов.
Женщину пытали. Утюгом, скорее всего, ее же собственным, тем, что валялся в углу.
-- Профессионалы. -- Прокомментировал Николя, с интересом заглядывавший через плечо Жюва. -- Что они искали? Деньги, наркотики? -- Он с сомнением покачал головой. Огляделся.
Платяной шкаф был открыт, несколько ящиков выдвинуто, но особенного беспорядка не отмечалось. -- Обыска не делали. Чжана, скорее всего, ищут. Значит, он еще жив.
«Недолго ему осталось» хотел сказать Жюв, но не успел, Жозеф, появившийся из второй комнаты под руку с тем самым румяным крепышом, сделал им знак: «пошли».
Уже поворачиваясь, комиссар заметил в углу, она высовывалась из-под шкафа не более чем на треть, большую сине-голубую бумажку с изображением женщины неземной красоты.
Сто марок. Ага.
-- Это Ролан! -- Представил Жозеф крепыша. -- Из нашего отдела. Убийство произошло полтора или два часа назад. Обнаружила соседка, вроде бы ближайшая подруга. Мы сейчас пойдем с ней поговорим, а вы подождите в машине, ладно?
Жюв сначала двинулся вместе со всеми вниз, но потом передумал и повернул за Жозефом.
Квартира на четвертом этаже, в которую они позвонили, была чуть менее запущенной. В маленькой гостиной сверкал хрусталем и начищенным до невероятного блеска серебром стол, накрытый на четыре персоны.
«Видно хозяева квартиры знавали и лучшие времена» - автоматически отметил Жюв.
На диване рыдала женщина в вечернем платье. Ее неуверенно утешала другая, та, что открыла дверь, маленького роста, высохшая и неопределенного возраста. От тридцати пяти до пятидесяти пяти. Тоже крашеная блондинка. Третья, и тоже крашеная блондинка, «форма у них такая, что ли» - раздраженно подумал Жюв, сидела в кресле в углу и читала какой-то иллюстрированный журнал, или пыталась читать. Эта выглядела моложе всех.
Ближайшей подругой, как и следовало ожидать, оказалась та, что рыдала.
-- Но я же уже все рассказывала. -- Растерянно сказала она, вытерев глаза и высморкавшись в красивый одноразовый платочек. -- Я уже все рассказывала! -- Повторила она.
-- Конечно, конечно, рассказывали. -- Неожиданно мягко сказал Жозеф. -- Но все таки... Расскажите еще раз. Я понимаю, как вам тяжело. -- Он вздохнул. -- Но мы должны поймать этих выродков. Вы же понимаете!
-- Я пошла ее позвать.
Женщина ткнула рукой в пол.
-- Позвать. -- Повторил Жозеф.
-- Мы договорились праздновать рождество... -- Она махнула рукой в угол, где стояла на комоде тщательно убранная крохотными игрушками пластмассовая елочка сантиметров сорок высотой. -- Мы договорились...
Женщина сделала попытку снова зарыдать.
-- Вы договорились! -- Быстро и громко повторил Жозеф. -- И что?
-- И девочки уже приехали, а Люси все не шла.
-- Этот стол. -- Подал голос комиссар Жюв. -- Она не приходила вам помочь?
-- Конечно, приходила. Она пришла в... -- Женщина задумалась. -- В полчетвертого, около того. А в шесть ушла привести себя в порядок, чуть-чуть... Переодеться.
-- А вы, что вы делали в это время?
-- Я немного еще повозилась на кухне. Приняла душ. Ванной у нас тут нет. Оделась.
-- Вы не слышали никаких подозрительных звуков?
-- Пожалуй, нет. Нет, не слышала! Но тут все время работал телевизор, не знаю...
Женщина еще раз высморкалась.
-- Простите... Потом. Потом пришли девочки, и я спустилась ее поторопить и... И дверь была прикрыта, но не заперта. Я позвонила, а потом заметила, что дверь не заперта и...
В глазах ее отразился неподдельный ужас и она снова зарыдала. Блондинка неопределенного возраста принялась ее успокаивать.
Жюв повернулся к той, что с журналом.
-- Мадемуазель, вы давно знали Люсьену?
Женщина бросила журнал на пол и встала. Маленького роста, но решительная. Глаза умные. «Жаль, что не это лучшая подруга» - подумал Жюв. «От этой было бы больше толку».
-- Года три. Мы все познакомились одновременно, когда Жанна сюда переехала. -- Она кивнула в сторону рыдавшей. -- Почти сразу... Сразу... Мы наводили тут порядок, а Люсьена пришла, предложила помощь. «По-соседски», так она сказала.
Она была странноватая немного. Могла прийти в гости и сидеть целый вечер молча, вязать! Странноватая, но очень добрая.
-- Она была очень одинока. -- Вставила блондинка неопределенного возраста. -- Очень одинока.
-- А когда она познакомилась с Чжаном?
-- Ах, так это все-таки... Так это из-за него... -- Блондинка глубоко вздохнула. Ей не хватало слов. «Может быть, ей не хватало цензурных слов» - подумал комиссар. -- Из-за этого негодяя!!!
-- Я ни в чем еще не уверен! -- Жюв наклонил голову. -- Ни в чем. Я надеюсь, вы мне все расскажете. -- Добавил он.
Женщины заговорили наперебой.
-- Я сразу поняла, что с ним что-то не в порядке. Гангстер, настоящий гангстер. Люси...она была такая доверчивая!
-- Спокойнее! Так мы ни к чему не придем. Вот, например, из чего это видно, что он гангстер?
-- Ну... Но это же сразу бросается в глаза!
-- Что это?! -- Раздраженно рявкнул комиссар. -- Что это?

* * *

На лестничной клетке было прохладно и очень тихо. Комиссар постоял несколько секунд и подвел итог.
-- Мы на нуле.
Сотрудник Жозефа резво двинулся вниз, перескакивая через две ступеньки. На середине лестницы приостановился, помахал рукой.
-- Встретимся как-нибудь, если что узнаете, держите меня в курсе!
Плечи комиссара устало опустились.
«Мы на нуле. Бандиты, кто бы они ни были, доберутся до этого ублюдка. Или уже добрались. И все... И уцепиться больше не за что.»
Он посмотрел на часы. Восемь пятнадцать. Пора уже ехать праздновать. Тьфу, черт.
Все, что можно было отсеять достоверного из длинной и эмоциональной болтовни перебивавших друг друга женщин, это то, что они про Чжана ничего не знали. Ну почти ничего. Ничего полезного.
Чжан появился на горизонте год назад. Тогда у него были еще какие-то заработки. Вполне приличные деньги, по понятиям Люси и ее подруг, но чем они заработаны - тайна!
Впрочем, Люси из этих денег не доставалось почти ничего. Деньги не держались у бывшего полковника.
Потом, в начале лета, заработки прекратились. Как отрезало.
Месяц за месяцем китаец лежал на диване перед телевизором, щелкая пультом дистанционного управления. Программы его не интересовали. Просто лежал и щелкал с интервалом в десять-пятнадцать секунд.
Ничего конкретного, конкретно плохого, сказать о Чжане женщины не смогли. Он не пил, не буянил, не кололся, не нюхал кокаин (вопреки тому, что утверждал давешний китаец). Даже не курил. К Люси относился хорошо, а с подругами был неизменно, хоть и равнодушно вежлив.
В чем была причина антипатии, которую все три женщины испытывали к нему с самого начала, они и сами не знали. Но антипатия была острая.
Нет, ему никто никогда не звонил и не приходил. Может быть днем, когда все на работе.
Нет. Сам он тоже никому не звонил. Даже из дому выходил редко, может боялся.
Недели три назад вдруг уехал. Прямо вечером. Когда Люси пришла вечером с работы , сидел уже одетый и чемодан собран.
-- Мне подвернулся заработок, не скучай, скоро вернусь. И все.
На этом достоверные факты кончались.
-- Я думаю, что он возвращался в Париж, и Люси с ним встречалась.
Заявила блондинка помоложе. Потом замялась.
Оказывается, судя по рассказам, точнее, намекам Люси, китаец был очень хорош в постели. За год, проведенный с ним, Люси изменилась даже внешне. Расцвела, бедняжка, похорошела. Когда китаец уехал, она очень нервничала, места себе не находила...
А несколько дней назад, примерно с прошлой среды, стала снова выглядеть умиротворенной и довольной.
Комиссар кивнул головой.
Женская наблюдательность. И дойчмарки, бумажка в сто марок, на аэродроме он тоже расплачивался марками...
Но нам это ничего не дает! Ничего! Никакой зацепки.

* * *

В машине простуженный Буланже чихал, тщательно прикрыв рот большим бумажным платком. Жозеф, закончив свой рассказ, ковырялся в перчаточном ящике, что-то искал. Только американец сохранял оптимизм.
-- Эти люди ищут Чжана, принимают чрезвычайные меры. Значит, он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО важный свидетель. Я думаю, он и сам это понимает. Я думаю, он понимает также, с кем имеет дело.
Я думаю, он скрылся из Парижа, вообще из Франции.
-- Куда?
Жюв тяжело опустился на сидение и закрыл за собой дверь. Мотор работал, из фигурной прорези кондиционера, включенного на максимум, струей вырывался теплый воздух.
-- Может быть к нам, туда... Там у него могли еще остаться друзья.
Николя замолчал.
Жюв молчал тоже. Как насчет других, он не знал, но самому комиссару ход мыслей сотрудника ФБР был абсолютно ясен.
Китаец в панике. Если взяться за дело с умом, можно попробовать его завербовать, «склонить к сотрудничеству» - американцы любят такие ханжеские эвфемизмы. И получить кучу информации.
Жозеф достал, наконец, из ящика то, что искал. Ксерокопию какой-то схемы.
-- Так я и думал. Тут есть более короткая дорога. -- Он тронулся с места. -- Лично мне кажется, что на сегодня работать хватит. Женщины за праздничным столом наверное уже изнывают от скуки. И гусь перестоит! Я вас отвезу, господин Буланже...
Жюв упорно смотрел в ветровое стекло. Снег прекратился, но тучи и не думали расходиться. Было очень темно. Дорога, на которую они свернули, оказалась уже совсем узкой. Еще поворот - и под колесами зашуршала щебенка.
-- Не застрянем? -- Спросил комиссар. -- Сегодня это бы было в самый раз! Я хочу сказать - одно к одному.
Жозеф пожал плечами.
-- Не думаю. Тут все время в гору, должно быть сухо... Что вы все так смотрите, словно три дня не ели? Я же с самого начала говорил, что мы его сегодня не найдем. Я чувствовал!
-- Хотелось найти! -- Откликнулся американец.
Жюв откинулся на спинку сидения, думал.
Ну ладно, черт с ним, с китайцем. Ну, не нашли... Но с чего же теперь начинать?
За его спиной тихо запищал пейджер. Буланже завозился...
-- Очень интересно!
-- Что интересно? -- Спросил Жюв, не поворачиваясь.
-- Адрес. Вообще-то подходящий... место подходящее, чтобы скрываться...
-- Вы думаете, это наш знакомый из триады... держит слово?
-- Думаю, да, больше просто некому.

* * *

Огромный пятиэтажный дом, занимавший целый квартал, знавал, конечно, лучшие времена, но и сейчас его еще нельзя было назвать трущобой. Хотя и роскошью тут тоже не пахло.
Жозеф остановил машину за углом, немного не доезжая.
-- Я думаю, тут есть проход через двор, на параллельную улицу. Мы с Николя через пару минут двинемся прямо к подъезду, а вы пока что пройдете через двор и появитесь с другой стороны улицы. Я думаю, осторожность не помешает, хоть он нас и не ждет, скорее всего.
-- Возможно, он уже знает о женщине. -- Добавил Николя, осматривая большой никелированный пистолет с черными резиновыми щечками на рукоятке. Он взвел курок и сунул пистолет за пояс.
-- Откуда? -- Спросил Жюв.
-- Подслушивает полицейское радио, например. Я к тому, что как бы он стрелять не начал, сгоряча...
-- М-да... Сгоряча. Может быть, вызвать еще кого-нибудь?
-- Может быть... -- Без энтузиазма протянул Жозеф.
На другой стороне узкой улицы стояли несколько присыпанных редким снежком машин. Еще одна, пустая и темная - почти напротив подъезда.
Большие стеклянные двери подъезда были притворены, но не заперты. Когда Жозеф, он шел первым, толкнул красивую чугунную ручку, в глубине подъезда мелодично звякнул колокольчик. Но консьержа на месте не оказалось.
Тоже, наверное, празднует.
А двери притворены, но не заперты!
Жюв хотел что-то сказать, но не успел.
Нужная им квартира, скорее всего, находилась тут же, на первом этаже. За длинным холлом, в котором слева, за широким окном, помещался консьерж, широкая лестница из нескольких скользких мраморных ступенек и еще один поворот в трех шагах.
Жозеф и Николя, они шли чуть впереди, повернули за поворот и почти сразу, намного быстрее, чем об этом можно рассказать, оттуда хлестко ударили выстрелы. Горохом посыпалась автоматная очередь.
Жюв прыгнул вперед, о том, что у него нет никакого оружия, он и подумать не успел. Поэтому остался жив.
Там, за поворотом, топая, бежал ему навстречу огромный, под два метра ростом и широкий, как шкаф, человек. Лица его Жюв не рассмотрел, увидел только автомат, который человек держал в руках, небольшой автомат с толстым коротким стволом. «Гехлер унд Кох» - скользнуло по краю сознания... не раздумывая, думать было просто некогда, Жюв прыгнул навстречу бегущему и подсек его под коленки. С немыслимой ловкостью бандит успел сгруппироваться в воздухе и спружинить на руки. Он даже оружия не выронил. Жюв попытался лягнуть его ногой, достал, но удар пришелся во что-то твердое и оказался безрезультатным. Бандит перевернулся и, оказавшись на ногах, столкнулся с Буланже, выскочившим из-за поворота. Тот выстрелил из пистолета, промахнулся, ударил ногой, Жюв бросился к нему на помощь. Не успел.
Бандит, не теряя времени на стрельбу, на то, чтобы изготовить оружие, выбил у инспектора пистолет и ударил левой рукой в подбородок.
Буланже вылетел на лестницу.
Бандит устремился за ним так быстро, что бежавший сзади Жюв, вывернув из-за поворота, увидел только его широченную спину в проеме входной двери.
Если бы у него был пистолет!
Но пистолета не было.
Он вернулся на несколько шагов назад, выхватил пистолет со ступенек рядом с Буланже, стонавшим на ступеньках, но, добежав до входной двери, услышал шум отъезжающей машины. Когда выскочил на крыльцо, она, визжа шинами, свернула за угол.
Все.

* * *

Сотрудница американского посольства приехала неожиданно быстро. Жюв этого, признаться честно, не ожидал. Позвонил на всякий случай, Жозеф попросил его позвонить «во все места». На всякий случай позвонил и - на тебе.
Буланже уже увез «амбуланс», его непрерывно рвало, видимо сильно ударился головой о ступеньки. Врач, который его забирал, долго щупал ребра, заглядывал в зрачки и со вздохом покачал головой. Консьержа тоже увезли в госпиталь, его ударили, скорее всего, ребром ладони по горлу, и тот же врач, осмотрев его, качал головой еще больше.
-- Сможет он говорить? -- Спросил Жозеф. У него было прострелено плечо, но очень удачно, по краю, сквозная рана с повреждением мягких тканей. Так что на предложение отвезти заодно и его Жозеф только махнул рукой: «Чуть позже сам заеду».
Правая половина лица его была сильно оцарапана у скулы и постепенно заплывала кровоподтеком, из глубины которого злобно помаргивал превратившийся в щелочку глаз.
-- Так сможет, и скоро ли ? -- Повторил Жозеф.
-- Будем надеяться. -- Врач, сам того не замечая, вертел в руках зажигалку. – Но, конечно, нескоро, очень нескоро.
Трупы еще не убирали.
В узком коридоре, еще остро пахнущем пороховым дымом, толклись эксперты, полицейские, соседи, которых постоянно просили «вернуться в квартиру». Казалось, что все говорят одновременно.
Появились было неведомо как прошедшие мимо полицейских, охранявших вход, репортеры, но Жозеф их кое-как выгнал.
-- Так можете хоть вы мне объяснить, как это все случилось? Как случилось, что сотрудник ФБР тут вообще оказался. --Требовала американка. Очень решительная дама. Высокая, с длинным лицом и крупными, как на рекламе зубной пасты, зубами. Некрасивая, но умело накрашенная. Из-под плаща выглядывало вечернее платье.
-- Ну, могу вообще-то. -- Жюв оглянулся. -- Пойдемте только куда-нибудь, где потише.

* * *

Как оно все случилось, Жозеф рассказал более или менее подробно, пока его перевязывали. Ругался, правда, через слово.
Когда они с Николя повернули за угол, бандиты шли по коридору им навстречу.
Просто совпало так, как после оказалось, кончили работу и собрались уезжать. Их было только двое, но... С меня, это Жозеф сказал с горечью, проку оказалось мало.
«Профессионалы», теперь Жюв вспомнил, как бедняга Николя протянул это слово. Со значением! Да, профессионалы!
Они достали автоматы так быстро, что Жозеф не успел даже протянуть руку к оружию.
Сориентировался только Николя. Толкнул его влево, а сам прыгнул вправо и начал стрелять. Одного он убил, второго, кажется, ранил, но и его прошила очередь. Жозеф был ранен, видимо, рикошетом. Сгоряча даже не заметил. Как и того, что сильно задел лицом за неудачно подвернувшуюся ручку двери. Достал все-таки пистолет раненной рукой. Второй бандит ни на мгновение не остановился, не задумался. Профессионал, что и говорить. Когда Жозеф, лежа на спине, поднял пистолет, тот был уже в конце коридора. Выстрелить, правда, Жозеф успел, но с первого раза промахнулся, бандит как раз нырнул вперед от подсечки, а потом, когда услышал выстрел Буланже, сообразил, что может попасть в своих...
Жюв с американкой прошли в квартиру.
По контрасту с коридором тут было совсем тихо и почти пусто. Эксперты работали, не торопясь, двое санитаров с носилками и черным полиэтиленовым мешком ждали своей очереди.
-- Николя погиб, как герой! -- Сказал Жюв. -- Если бы не он, нас бы всех...
Тут он сообразил, что с американкой что-то неладно. Вся зеленая, прижав одну руку к груди, она тыкала пальцем в сторону Чжана. Того, что осталось от Чжана. Глаза у трупа были выколоты, некоторых органов не хватало и они валялись тут же рядом, а тот, что больше всего нравился бедняжке Люси, был отрезан и засунут китайцу в рот!

Москва

Яковлев был уже убежден, что, передав информацию начальнику президентской охраны, сделал роковую ошибку. Как он себя ни уговаривал, что дело сделано и ничего уже не вернешь, успокоиться не мог.
В таком состоянии майор находился на следующее утро, когда входил в кабинет Кострова.
-- Вызывали?
-- Садись, читай.
Сотрудники брюссельской резидентуры поработали очень добросовестно.
Не только все происходившее в отеле, в котором остановился Шавит, в том числе, телесные повреждения, нанесенные непонятно как оказавшемуся там сотруднику скромной брюссельской фирмы, в котором (раненом сотруднике, а не повреждениях) принял неожиданное участие сам Шавит, труп неизвестного, судя по внешности, корейца или китайца, без всяких документов, найденный на следующее утро, обыск, проведенный неизвестно кем в апартаментах владелицы отеля некоей Шварц, и даже встреча Шавита (которого бармен запомнил как явного латиноамериканца, почему-то не желавшего признать знание испанского языка) с очень толстым человеком огромного роста.
Личность толстяка им тоже удалось установить, Завицки - адвокат владелицы отеля, приехавший вместе с ней для решения проблем, связанных с наследством.
Так они постепенно добрались до Вайсберга, пожара в «Лесных башнях», выяснили, что в ту же ночь все трое - Шай, Лариса и Йоси - внезапно, бросив вещи в отеле, вылетели в Тель-Авив и, наконец, с некоторыми затруднениями подкупив одного из сотрудников полицейского морга, установили, что Вайсберг жив и, кажется (эта информация позже подтвердилась), объявлен в международный розыск.
Снизу еще была приколота шифровка из Тель-Авива - краткое сообщение о том, что данных на Шварц получить пока что не удается, и очень длинная справка на Йоси (сотрудники тель-авивской резидентуры черпали информацию из статьи в женском журнале, посвященной последнему Йосиному разводу, но упоминать об этом не стали, наверное из скромности).
Яковлев читал внимательно и дочитал до конца. Костров дожидался терпеливо.
-- Завицки этот - мастер кун фу, хотя в соревнованиях никогда не участвует, гурман, весельчак, добрый и мягкий человек... То-то он этого корейца приложил!
Сказал генерал, наконец.
-- Думаете - он?
-- Больше некому. Шавит его замочить голыми руками не смог бы. Кореец, -- Костров указал на вырезку из газеты с банальным заголовком «полицейская хроника», -- был весом девяносто семь килограммов, и ни капли жира, вот тут написано - сплошные мышцы!
Не так-то просто было ему шею свернуть! Ну ладно, это черт с ним. Давай думать.
-- Вы были правы... -- Яковлев показал на папку, -- что-то важное этот Шавит выискивает.
Часа полтора они обсуждали различные варианты дальнейших действий. Сошлись на том, что, как ни крути, Яковлеву придется срочно ехать в Брюссель.
Когда разговор был закончен, наконец, Костров кивнул Дмитрию на дверь. На их условном языке это означало - «пошли пройдемся». Все рабочие помещения ГРУ постоянно прослушивались, поэтому личные разговоры, выходящие за рамки футбола, хоккея и просмотренных кинофильмов, сотрудники предпочитали вести на свежем воздухе.
Как высказался на эту тему однажды Костров: «Родине я сроду не изменял, но и знать о том, что моя жена в прошлом месяце опять сделала аборт, начальству ни к чему. Пусть своими женами интересуются!»
На этот раз, правда, разговор, если и не касался измены родине, был на самом деле секретным.
Встретились на открытом месте возле старого входа в метро «Арбатская», нелепого круглого сооружения, похожего на гибрид кремового торта с канализационным коллектором.
Костров перешел сразу к делу.
-- Ты к начальнику президентской охраны зачем ходил? Список свой передал?
Что ты на меня смотришь, как целочка на голого мужика?
Конечно, у меня есть ключ и шифр от сейфа твоего. Конечно, я туда лазил. Должен я знать, из-за чего мой лучший работник полгода не в себе, на службу х... забил? Должен!
Ну говори, ходил, носил?
-- Ходил, носил.
-- Думаешь, толк будет?
-- Боюсь, что нет.
Костров вздохнул.
-- Хороший ты парень Дима, умный... Но очень уж наивный! Наивный, как... Слова не подберу!
В общем так, линяй пока за границу. С делом этим разбирайся, с Шавитом этим. Ушки держи на макушке. При Берии Лаврентии Павловиче, сам знаешь, тебе срок бы светил, двадцать лет, как тогда говорили - «в лагерную пыль», а по нынешним временам светит тебе пуля в затылок...
Ну это я, впрочем, пессимист. Может, наоборот, большой шишкой станешь. Тогда имей в виду меня, не забудь старика. Работать я умею, сам знаешь! -- Костров покачал головой. -- Но это вряд ли. Скорее все-таки ловить тебя начнут. Почувствуешь опасность, прячься. Друзья есть у тебя, надежные? -- Дмитрий кивнул головой. -- Ну, вот тебе еще пара имен и телефонов. Люди мне многим обязаны, но ты тоже совесть имей, старайся их не подставить, обещаешь?
-- Само собой.
-- Ну вот. -- Костров продиктовал фамилии, телефоны. -- И еще. Я, если смогу, тебя предупрежу, но все-таки ты на это особенно не рассчитывай. Смотри сам!
И генерал, не прощаясь, двинулся ко входу в метро.
Дмитрий медленно побрел в сторону пешеходной зоны...

Брюссель

На службу Жюв вернулся усталый и больной. То ли от плохого настроения, то ли от Буланже заразился. Чихал, сморкался и поглядывал по сторонам своими маленькими серыми глазками особенно злобно.
Коридоры управления полиции были пусты, быстрые шаги комиссара гулко отдавались от стен. Все, кто мог, кому позволяла служба, использовали рождественские каникулы. Нежились у теплого моря на Бермудах или катались на лыжах в Австрии и Швейцарии.
Попавшийся навстречу Шарль (в прошлом году он как раз на рождество ездил с женой в свадебное путешествие, в этом приходилось работать) хотел что-то сказать, но, оценив выражение лица начальника, предпочел поздороваться и быстро пройти мимо.
У себя в кабинете Жюв успел только снять мокрый плащ и громко высморкаться, как зазвонил телефон.
-- Вы уже у себя? -- Звонила секретарша шефа. -- Патрон хотел вас видеть. Нет, он сам к вам подойдет.
Начальник управления - должность, скорее, политическая, чем полицейская. Его главная задача - со всеми ладить. Нынешний начальник, с которым они работали вместе уже четыре года, был человеком умным, достаточно умным, чтобы без крайней нужды не вмешиваться в дела подчиненных, не мешать им работать.
Жюв уныло кивнул головой.
Если дела не идут, то они не идут совсем. Мало мне своих неприятностей, так сейчас еще шеф что-либо подбросит. Какой-нибудь оперативный штаб по отлову летающих тарелок или двухнедельный обмен опытом в столице Венесуэлы.
Он глянул в окно, туман и дождь. Неплохо бы сейчас оказаться в Венесуэле.
Потом махнул рукой.
Раз так, то Венесуэла отпадает. Пошлют в какое-нибудь Конго, где нищие, покрытые язвами (может, и поддельными, но выглядят тошнотворнее настоящих), и малолетние проститутки просто не дают прохода, а пятнадцатиминутная прогулка по солнечной стороне гарантирует тепловой удар.
-- У тебя неприятности, Гастон? -- Спросил начальник вместо приветствия.-- Что там было в Париже?
По мере того, как Жюв рассказывал, лицо начальника вытягивалось все больше и больше.
-- Гнилая история! -- Подвел он итог. -- Попробуй спихнуть ее контрразведчикам. Не мешает и им иногда работать.
Но могут не взять, конечно... Наркотики!
Если бы он этого не сказал. Вообще, если бы это утро сложилось иначе! Но увы, все сложилось, как сложилось.
Жюв, который даже и в хорошем настроении не отличался склонностью слушать чьи бы то ни было советы, просто вскипел. Хотя виду не подал. Так-то он и сам собирался с утра позвонить своему приятелю в штаб ОВС НАТО. Но теперь звонить ему совершенно не хотелось.
Начальник, совершенно не заметив, какого эффекта достиг, продолжал.
-- Может, я тебя обрадую.
Жюв молчал.
-- Тут приехали двое русских по этому делу.
От удивления Жюв на мгновение даже забыл о том, что разозлен до предела.
-- Русские?!
-- Да, русские. Полиция. Ты же передавал в Интерпол отпечатки пальцев сгоревшего бандита. Они его ищут уже два года, человека прислали - специально с тобой поговорить.
-- Интересно...-- Пробурчал Жюв.
Начальник остался доволен и этим.

* * *

Представитель посольства, который его сопровождал, был обычный дипломат, не разведчик. О том, что Яковлев представляет не МВД, а совсем другую организацию, он даже не догадывался. В здании управления полиции оглядывался с большим интересом и расточал улыбки. Когда он, наконец, представил Дмитрия и уехал, Яковлев облегченно вздохнул. Говорили по-немецки, поскольку Яковлев притворялся, что не знает французского. Начало разговора они с генералом продумали тщательно, благо справка на Жюва была резидентурой составлена очень подробно. Жюв был личностью достаточно известной в городе.
-- Вот. -- Яковлев выложил на стол папку с документами и широко улыбнулся. -- Это дело на Семенова, он же Семенец, он же Темкин...
Дело было фальшивое, изготовленное техническим отделом, но изготовленное на славу, лучше настоящего. Впрочем, начиналось оно вполне правдиво: Семенов родился, учился, служил в разведывательно-диверсионном подразделении Закавказского военного округа, потом пропал и вот теперь обнаружился далеко от родных мест в виде обгорелого трупа. Остальное: войну в Карабахе, потом в Абхазии и участие в наркобизнесе Яковлев выдумал.
-- Можно будет скопировать, перевести? -- Поинтересовался Жюв.
-- Конечно. Оно грешно вроде так говорить, но мы вам очень благодарны за то, что вы его...
-- В этом нашей заслуги особенной нет.
Сказал Жюв.
Яковлев это знал, но прикинулся слегка удивленным. Но вопрос отложил как бы на потом. Стал показывать Жюву схемы, фотографии, ориентировки. Улыбался и умело лгал.
-- Речь, видимо, идет о широкой сети торговцев наркотиками, охватывающей Закавказье, Средний Восток и Европу. И мы бы хотели договориться о сотрудничестве, как минимум, обмениваться информацией.
Жюв, это по всему было видно, наживку заглотнул.
-- Договориться о сотрудничестве - это, скорее, к начальству, но он, со своей стороны, всегда рад.
-- Письмо от нашего замминистра я привез. -- Небрежно заметил Яковлев. -- Но толк, мне кажется, будет только, если сотрудничать будут те, кто работает, а не те, кто руководит.
Жюв вздохнул.
-- Скажите мне честно, майор, как полицейский полицейскому...
Он открыл сейф и достал дело, полистал... нашел заключение фирмы «Гехлер унд Кох».
-- Скажите мне честно, что вы об этом думаете!
Яковлев прочел заключение, пожал плечами.
-- Скажу честно, но только между нами. Как говорят в таких случаях, на меня не ссылайтесь.
Жюв молча слушал.
-- Слышал я о подобных вещах. Про «Гехлер унд Кох» нет, а вообще да. Копии разного оружия в Ижевске изготовлялись, раньше. Остались там, наверное, и чертежи.
-- И что, могло это оружие со складов разведки к гангстерам попасть?
Яковлев вздохнул.
-- Могло и со складов, а могли и подпольно партию изготовить, раз были чертежи.
-- На военном заводе?! -- Не поверил Жюв.
-- На любом! У нас там, знаете, какой бардак... Невиданный бардак, небывалый! Ракету космическую можно купить, были бы деньги.
Жюв ему поверил. И все рассказал, все, что хотел знать симпатичный «полисмен» из Москвы. Потом жалел об этом, но было поздно. Потом, созвонившись, наконец, с приятелем из штаба НАТО, Жюв понял, с кем имел дело. Но поздно, слово не воробей.

* * *

Из Брюсселя Яковлев, уже под другой фамилией, выехал в Париж. В полицейском морге ему, выдавая себя за сотрудника «Интерпола», без труда удалось получить отпечатки пальцев бандита, застреленного в коридоре возле квартиры Чжана.
С того момента, когда Костров идентифицировал их в Москве, оба знали, с кем имеют дело. Человек, застреленный в Париже, был бывшим сотрудником ГРУ, работавшим на Азизова.
Вскоре им было также ясно и то, в каком направлении вести дальнейшие поиски.

Январь

Москва

Гольдман, теперь он представлялся обычно Борисом, не торопился. Такое указание он получил, провожая Шая в аэропорту.
-- Не торопись. -- Повторил Шай, уже готовясь к прохождению таможенного контроля. (Сложностей с таможней он не ожидал, из вещей имел небольшой чемодан с одеждой и газету «Фигаро», купленную тут же, в Шереметьево). -- То, что ждало двадцать лет, то подождет еще пару месяцев. Осмотрись хорошенько. По возможности будь осторожен.
Пожал ему руку и зашагал к стойке. И Гольдман остался один. Он это вдруг очень остро почувствовал.
Ну, делать нечего. Вздохнул глубоко и отправился ловить машину.
Осмотреться. Это было легче сказать, чем сделать. Огромный, очень холодный город, холодный и равнодушно жестокий. И очень необычный.
Стараясь освоиться, он ездил в метро и на троллейбусе. Стоял в очередях. Подслушивал разговоры москвичей и очень быстро избавился от акцента. Тренированным ухом ловил фразы и фразочки, живую материю сегодняшнего языка, которую не успевают отразить никакие словари.
Съездил на толчок, вещевые рынки в Москве только еще появлялись, и купил одежду, в точности похожую на ту, которую видел на улицах.
Все это не помогало.
По каким-то совершенно незаметным Борису приметам город распознавал в нем чужака.
-- Долго это будет продолжаться, ты как думаешь?
Это Борис спросил у симпатичного толстого человека, работавшего в посольстве еще с тех пор, когда не было дипломатических отношений, а консульская группа сидела под крышей посольства Нидерландов. Теперь он числился помощником военного атташе.
Они встретились по службе и пили кофе в подвале посольства. Кофе был не очень-то хороший, тот же «боц» со стерилизованным молоком, который пьют во всех израильских офисах, но Борис пил с удовольствием и такой. С кофе, как и со всем на свете, в Москве была пока что напряженка.
Помощник атташе, он тоже происходил из России, конкретно говоря, из Москвы, но выехал во вполне зрелом возрасте, с огромным трудом, в шестидесятые годы, фиктивно женившись на польке, окинул Бориса оценивающим взглядом, усмехнулся и рассказал анекдот.
«Советский дипломат (еще при Союзе дело было) заходит в кафе в Париже и на чистейшем французском языке заказывает омлет и чай с булочкой, пьет, ест, подзывает официанта, чтобы расплатиться, а тот ему говорит - Рюсс, Гагарин, Толстой, Вольга, очень карошо!
-- Откуда вы знаете, что я русский? -- Удивленно спрашивает дипломат.
-- Очень просто, мсье, все - американцы, англичане, французы - все после омлета пьют кофе.
Ладно!
Тот же русский на другой день заходит в другое кафе, на чистейшем французском языке заказывает омлет, кофе с булочкой, пьет, ест, подзывает официанта, чтобы расплатиться, а тот ему - Рюсс, Достоевски, Спутник, Перестройка, очень карошо!
-- А теперь-то откуда вы знаете, что я русский? -- Спрашивает дипломат.
-- Очень просто, мсье, все - американцы, англичане, французы - все, когда пьют кофе, ложечку кладут на блюдце, только русские берут чашку с ложечкой и суют ручку ложечки себе в глаз.
Очень хорошо!
Тот же русский на третий день заходит в еще одно кафе, на чистейшем французском языке заказывает омлет, кофе с булочкой, пьет, ест, подзывает официанта, чтобы расплатиться, а тот ему - Рюсс, Горби, Гласност, очень карошо!
-- Ну, а теперь-то откуда вы знаете, что я русский? -- Уже вне себя спрашивает дипломат.
-- Очень просто, мсье, вы все, русские, привыкли брать чашку с ложечкой, и теперь, когда пьете кофе, инстинктивно прижмуриваете правый глаз».
Посмеялись.
-- Ну, а я, -- спросил Борис, -- как тебе кажется, я еще запиваю омлет чаем?
-- Мне кажется, ты уже даже вынул ложку из чашки, но глаз прижмуривать еще не перестал.
Время должно пройти, не расстраивайся.
Борис перешел к делу.
-- За мной следят.
-- Открыто? -- С интересом спросил толстяк.
-- Нет. И я делаю вид, что не замечаю слежки, но работать пока не могу.
-- Что за работа?
-- Простая довольно. У меня есть фотография молодой девушки, которая была отчислена из университета весной 1973 года. Тут, в Москве. Надо узнать фамилию, имя, отчество, год рождения, адрес, кто родители, кто учился вместе с ней в группе, короче - все, что можно.
-- Специальность, по которой она училась, знаешь?
-- Точно нет, но впоследствии стала хорошим программистом. Что-то с математикой связанное, я думаю.
-- Ладно, попробую что-то сделать. -- Помощник атташе забрал фото. -- Есть у меня тут один человек. Вообще-то дерьмо порядочное и жаден до ужаса. Но взятки дает артистически.
-- А болтать не будет?
-- О том, что связан с иностранной разведкой? Он же не идиот! Не беспокойся.
Толстяк улыбнулся и спросил небрежно.
-- Ты Шавита давно знаешь?
-- Откуда? Он начал работать, когда я еще в школу ходил.
-- Шавит человек сложный. -- Помощник атташе уселся поудобнее, хотел закурить, но уперся глазами в выразительный рисунок на стене - сигарета в красном кругу и перечеркнутая красным, спрятал пачку в карман. -- Сложный человек с большой фантазией. И далеко не всегда выполняет указания сверху.
До сих пор ему везло, а победителей не судят, это всем известно. Ему везло. Везло и везет, удачлив. -- Он пожал плечами. Помолчал. -- Удачлив ли ты? Ну, не знаю... Это тебе виднее.
Возвращаясь из посольства, Борис напряженно размышлял. Его предупредили, но о чем?
О том, что отношения у Шавита с руководством и многими сотрудниками весьма сложные, он знал и раньше. Шавит был слишком талантлив. Слишком удачлив. Слишком самостоятелен. Слишком красивая жена со слишком большим приданым.
Ему завидовали.
С другой стороны, Борису он нравился. И, никогда не следует забывать, он был близким другом адвоката Завицки. «Завицки и Фишер»! Вот то-то и оно!
Надо быть поосторожнее! Как можно осторожнее! Главное, для того, чтобы служба пошла хорошо, это ни с кем не поссориться в самом начале.
Так он решил в конце концов.

КОФЕ «БОЦ» - в буквальном переводе «грязь». Зерна размалывают очень мелко, желательно до консистенции сахарной пудры, и заливают кипящей водой. Через пару минут можно пить. По вкусу ничего, если положить много порошка в чашку - бодрит, но по-турецки намного вкуснее.

* * *

Иногда все это бывало досадно, а иногда становилось просто опасным.
В вагоне метро к нему пристали четверо подростков. Вагон по вечернему времени был почти пустым, но все-таки человек десять пассажиров в нем было. Как, по каким приметам выбрали именно его, Гольдман так и не понял. По тем же, наверное, неуловимым, по которым все в городе распознавали в нем чужака.
Помогла Борису случайность. Смуглые, с вьющимися черными, как смоль, волосами, с испорченными зубами и злобным блеском в глазах, они были очень похожи на арабских подростков из Газы. Почти никогда и почти ничему не учившихся, жизнь которых проходила в забастовках, демонстрациях и швырянии камней в израильских солдат. Борис как раз и был одним из этих солдат.
Эти, конечно, политикой не занимались. Просто и незатейливо хотели ограбить лоха. Борис вовремя почувствовал опасность, а, увидев у одного из парней довольно длинный нож, ударил первым, ударил жестоко, парень с ножом отлетел в другой конец вагона.
Тут он совершил ошибку. Ожидал, что подростки разбегутся, они же молча и сосредоточенно бросились на него, все сразу. Дважды ему еле удалось увернуться от ножа. Спасла только хорошая физическая подготовка.
Остальные пассажиры, а среди них было несколько мужчин, старательно смотрели в другую сторону.
Когда поезд подошел к станции, подростки, решив, видно, что добыча не по ним, спрятали ножи и высыпали на платформу, растворились в толпе.
Гольдман предпочел, не поднимая шума, выйти на следующей остановке. Возможно в метрополитене дежурила милиция, возможно ее можно было вызвать. Возможно...
Уже когда собирался выходить, мужчина, стоявший рядом, высокий, широкоплечий,
с обильной сединой в волосах, протянул тихо, словно извиняясь.
-- Цыгане.
Борис сначала даже не понял, о чем речь. Потом решил, что цыгане - это были нападавшие на него подростки. Пожал плечами. Ну и что? Какая разница, цыгане - не цыгане, А если б русские или китайцы, было бы легче? Его все еще трясло. Больше всего поразила пассивность соседей по вагону. Случись подобное в Израиле, все мужчины и даже многие женщины бросились бы на помощь. Хотел сказать седому, что в следующий раз цыгане, или кто бы они там ни были, могут напасть на него, но потом промолчал. Не затем он приехал, чтобы москвичей воспитывать.
Добравшись до квартиры, в которой пока что жил, квартира принадлежала дальней родственнице дядиной жены, уехавшей к внукам в Америку, скинул в прихожей длинное, по местной моде, пальто и долго изучал свое лицо в зеркале. Лицо несколько побледнело, мама, если бы увидела его сейчас, наверняка сочла бы не совсем здоровым. Пожалуй, теперь он был уже вполне похож на москвича. Главное - то, что в глазах появилась некоторая затравленность, неисчезающая тревога...
Завтра, решил Борис, завтра пора начинать работать! Тем более, что слежки он не замечал уже недели две.
Он тщательно задернул шторы, сел за стол и восстановил на листе бумаги план работы, который они с Шаем обсуждали перед вылетом. Месяц всего прошел, а кажется давным-давно.

* * *

Пока что известно было немного.
Кляйн Лариса Александровна, студентка механико-математического факультета, была отчислена в подходящем месяце. Между прочим, немка. Причем, секретарша рассказала, округлив глаза, что там «была какая-то жуткая история». Подробностей она не знает, но, кажется, родителей этой девочки убили, а сама она вроде бы сошла с ума и до сих пор «сидит в психушке».
Фотографии в архиве не оказалось, но «жадный до ужаса» сотрудник разыскал и старую секретаршу, работавшую до восьмидесятого года. Теперь, естественно, она была уже на пенсии.
К старой секретарше Борис решил идти самостоятельно. На всякий случай. И к счастью. Представился журналистом, который пишет книгу о тайных операциях КГБ против собственного народа.
Секретарша, пожилая женщина, чего там, просто старая, полная нездоровой «сердечной полнотой», долго смотрела на него. Они пили чай в крохотной кухне старого панельного дома.
Входную дверь подъезда трепал ветер, а внутри, несмотря на холод, пахло кошками и гнилыми овощами, кучкой валявшимися возле мусоропровода.
Все время, пока Борис жил в Москве, его не оставляло впечатление, что в городе бессрочная забастовка мусорщиков.
Торт Борис купил в кондитерской на Арбате. Тетя сказала как-то, что торты там вкусные, несмотря ни на какие перевороты. Так оно и оказалось.
-- Как вы вышли на эту историю? Почему вы считаете, что это связано с КГБ?
Спросила, наконец, женщина.
-- А вы так не считаете?
Секретарша была крепким орешком.
-- Вы не ответили на мой вопрос.
-- Я сейчас живу в США. -- Сообщил Борис, бросая на нее самый искренний из своих взглядов. -- Одна женщина, на Брайтоне, она утверждает, что Кляйн был ее родственником. Хоть он и немец по документам.
Женщина кивнула головой.
-- Это правда. Он на самом деле был немцем, Саша Кляйн. Немцем из Риги. Его родители эвакуировались в Рыбинск, в первую мировую войну. Отец преподавал в политехе.
Я ведь очень хорошо его знала. Еще до войны, когда он работал в МГУ.
Очень русский человек. О том, что немец, напоминала только внешность. Такой, знаете, светлый блондин, высокого роста. И страсть к порядку. У него все всегда лежало на месте, любую бумагу можно было найти за несколько секунд.
Он был великий ученый, физиолог, так все говорили, надежда русской науки. Тогда, знаете, в университете еще попадались настоящие русские ученые. Даже на биофаке. Вся эта сволочь, которая поналезла потом...
Он пошел на фронт добровольцем... Говорил, «я немец и не могу отсиживаться»! Хотя ему бы, конечно, дали бронь... Конечно бы дали!
Его тесть был страшным человеком, заместителем Деканозова... А, вы не знаете, кто это такой, ну вам же лучше, что не знаете, хотя для историка КГБ...
-- Я специализируюсь на периоде застоя. -- Досадуя на себя (надо было подчитать историю карательных органов), пояснил Борис.
-- Ну да, ну да, теперь век специализации...
Нет худа без добра, тесть устроил Сашу в войска НКВД, так что тот остался в живых. Хоть воевал достойно. Два раза ранен и куча орденов.
Сразу после войны тестя расстреляли, что-то он там не поделил с Берией... Тоже не знаете?
-- Ну, не совсем же я дурак. -- Улыбнулся Борис.
-- Специалист подобен флюсу, полнота его одностороння! -- Это знаете?
-- Козьма Прутков.
-- Правильно. Тестя расстреляли, Сашу посадили, первая его жена, дочь врага народа, умерла в тюрьме. Ребенок тоже умер, в спецдетдоме. Девочка четырех лет. У него рождались девочки.
-- Из ссылки, после реабилитации, он вернулся со второй женой. Очень симпатичная женщина. Вот она таки была еврейкой, по отцу... Там, на Брайтоне, наверное - это ее родственники.
Мы с мужем бывали у них в доме...
Дочка Ларочка, такая, знаете, не по годам серьезная... Очень хорошо рисовала. Все думали даже, что будет художницей... Но она почему-то поступила к нам, на мехмат... Ну, это вы как раз знаете.
И Додик, Давид Ригерт. Он тоже фактически жил у них в семье. Старый холостяк... Была, конечно, своя квартира, но туда он ходил только ночевать... И то не всегда. Знаете, такой маленький, тихий, гениальный еврей... Когда он погиб, Зельдович..., вы знаете, кто такой Зельдович, который академик? Тоже нет, ну неважно! Ладно!
Она вздохнула глубоко и замолкла. Надолго.
-- Так все-таки, что же с ними случилось?
-- Попробуйте это выяснить. Не представляю, как. Конечно, это сделало КГБ!
Почему? Кто знает? Какие-нибудь высшие соображения, будь они неладны!
Они оба, Саша и Ригерт, работали в какой-то секретной лаборатории,
Саша считался начальником, а Давид заместителем. Между собой над этим всегда подсмеивались. «Кто подчиненный, тому и за бутылкой бежать», в таком вот духе.
Никогда и никому не говорили, чем там занимаются. Наверное, оружие.
Погибли все в один день.
Сашу сбила машина. На мосту. Это было подстроено, конечно, самосвал выехал прямо на тротуар. Его кто-то угнал и бросил потом, так что виновного не нашли.
А жену и Давида зарезали прямо у них в квартире. Якобы с целью грабежа... Тоже никого не нашли.
Дочка исчезла. Ее потом искало КГБ. Нас всех вызывали. Требовали позвонить, если появится. Но дочку не нашли, видно... А может, тоже убили.
Больше я ничего не знаю.
На прощание Борис показал ей фотографию Ларисы.
-- Где вы ее взяли? А, на Брайтоне. А Сашиной нет?... Ну, так и быть! У меня их две.
Это мы на Кавказе, в шестидесятом. В Гаграх, по-моему, точно - в Гаграх.
На фотографии были все четверо... Высокий широкоплечий блондин, Александр, и рядом с ним миниатюрная женщина с тонкими чертами лица. Маленький длинноносый человечек, с большими, очень грустными черными глазами, улыбался застенчиво. Ригерт, видимо. За руку держал сурово нахмурившуюся маленькую девочку с косичками, по тогдашней моде. Была тут и хозяйка квартиры с мужем и ребенком.
-- Я пересниму только и верну. -- Пообещал Борис.
-- Хотелось бы верить.
-- Кстати, случайно вы не знаете, где размещалась эта лаборатория?
-- Случайно знаю. Внутри не была, туда пускали только по пропускам, такие, знаете, розовенькие бланки, как на Лубянке. Внутри не была, а к дверям несколько раз подходила.
Это на Мясницкой, знаете, пятый дом от Колхозной площади. Там во дворе еще один дом и, если пройти под арку, такой особнячок симпатичный, двухэтажный. Дворик симпатичный, зеленый, и симпатичный особнячок.
Но только это ведь очень давно было, может, там уже и нет ничего.
-- Может, и нет. -- Согласился Борис.

* * *

В машине, петляя по узким заваленным снегом улицам в районе метро «Добрынинской», он переваривал все, что удалось узнать.
Секретная лаборатория и Кляйн начальник. Розовые пропуска. Лаборатория под патронажем КГБ.
До архивов КГБ добраться было почти невозможно, это он уже знал. Документы охранялись почти так же строго, как и десять, и двадцать лет назад.
Бумаги! Но люди, особенно пенсионеры, привыкшие к высокому (по московским понятиям) уровню жизни и оказавшиеся неожиданно нищими, и, к тому же, смертельно ненавидевшие в большинстве своем то новое государство, в котором они внезапно оказались на старости лет, пенсионеры все охотнее и охотнее продавали информацию...

* * *

Начал Борис с того, что было проще всего, с Мясницкой. Кроме всего прочего, хоть он и чувствовал, что бывшая секретарша говорит правду, полученная информация нуждалась в проверке.
Информация всегда нуждается в проверке!
Пятый дом от угла, четырехэтажный дом во дворе (старинная застройка), длинная подворотня... На месте симпатичного особнячка торчал высокий и узкий дом, облицованный коричневой плиткой.
Очень хорошо.
Борис пошел по квартирам старого четырехэтажного дома, представляясь членом добровольного общества, изучающего историю московской архитектуры.
В некоторых никто не отзывался, в другие его не пустили. Наконец он оказался в квартире, где жили два очень пожилых человека, мужчина и женщина. Они бы тоже не пустили, но в гостях был сын, здоровенный бородатый мужик, похожий на Михаила Шуфутинского.
Он и вспомнил раньше всех.
-- Это пожар был тогда летом, когда ГБистов понаехало! Милиции! Помнишь, мама? Я как раз тогда из армии в отпуск приезжал...
-- Помню, помню, был действительно особнячок. -- Старуха закивала головой. -- Ничего особенного. Вы говорите, его проектировал сам Баженов?
-- По слухам. -- Уточнил Борис. -- У Гиляровского в одной статье...
-- Ну, может быть, не знаю... Ничего особенного. Кирпичная коробка двухэтажная.
-- Так он, значит, сгорел... -- Протянул Борис. -- Я думал, снесли!
-- Выгорел дотла! Перекрытия были деревянные. Одна коробка и осталась. Ее потом снесли, долго возились - стены были! -- Сын растопырил руки от плеча до плеча. -- Ну, вы знаете!
-- Да, конечно. А отчего пожар был, не знаете?
-- Отчего, не знаю, там какое-то учреждение секретное было... Я ж говорю, милиции понаехало, Гбистов!
-- Что, ГБисты в форме были? -- Поинтересовался Борис.
Сын посмотрел на него с удивлением.
-- Вот именно, что в штатском!
Уехал с Мясницкой Борис вполне довольным. Дело пошло.

Тель-Авив

Над летным полем аэропорта Бен-Гуриона туман. Шесть тридцать утра, воскресенье, самое худшее время для вылета. Лампы в зеленых абажурах притушены. У стойки бара в накопителе пять или шесть унылых пассажиров. Еще несколько человек тут же дремлют на мягких скамейках.
Бармен, ссутулившись и повернувшись вполоборота к маленькому приемнику, прислушивается к передаче радио для водителей.
Ему скоро ехать домой.
Новости неутешительные, всюду дожди, мокрая дорога, пробки. Приморское шоссе забито водителями, выехавшими пораньше в надежде успеть на работу.
Перекресток Аялон залит водой, возможно, что в ближайшее время его закроет полиция. Те, кому необходимо добраться из Иерусалима в Тель-Авив и обратно, хлынут по обходным узким дорогам...
Шай мрачно кивнул, из-за этого проклятого перекрестка он и выехал в час ночи. Рейс «Люфтганзы» из Калькутты через Тель-Авив на Париж, вылетал в шесть пятнадцать...
Должен был вылететь, но в пять объявили об опоздании самолета...
На автострадах в Негеве рекомендуется соблюдать максимальную осторожность. Полиция все еще разыскивает автомобиль «Субару» с номером, начинающимся на 64, который вчера вечером был, вроде бы был, унесен водой неподалеку от Димоны.
Но, может быть, все еще не так страшно. Владельцы автомобиля с номером на 64, если у вас все в порядке, позвоните в полицию или прямо к нам в студию по телефону... Еще раз повторяю... .
Бармен выключил радиоприемник и включил телевизор над стойкой.
Би-Би-Си, погода во всем мире. На Южно-Азиатском субконтиненте невиданные ливни... Вздувшиеся реки смывали села и мосты. В Калькутском аэропорту разыгравшаяся стихия опрокинула плохо закрепленный самолет.
Шай, смотревший в полглаза, оживился, в Калькутском, ну да, долго ждать придется... Поменять билет и поехать к Бат-Шеве? Позвонить в управление, что не может вылететь из-за погоды и...
Бармен истолковал его оживление по своему.
-- Еще кофе?
-- Не лезет уже.
С одной стороны, поехать к Бат-Шеве - очень заманчиво, но с другой...
Пока он предавался этим размышлениям, по радио объявили.
«Пассажиров с билетами на рейс «Люфтганзы» до Парижа, опаздывающий с шести часов пятнадцати минут, просят подойти к выходу номер два, повторяю...»
Гостиницу предложат, подумал Шай, но предложили другое.
-- Рейс швейцарской авиокомпании до Парижа, но с посадкой в Берне... -- Девушка, встретившая их, выглядела усталой и мрачной. Возможно, она дежурила всю ночь, а теперь сменщица опаздывала. -- Это дольше на два с половиной часа, но, честно говоря, сейчас вообще никто не знает, прилетит ли самолет из Калькутты, и, если прилетит, то когда, может быть, вечером.
-- Хорошо. -- Сказал Шай. -- Я, во всяком случае, согласен. И подумал - «не судьба».

* * *

В Париже шел снег. Шай взял такси и назвал адрес гостиницы, скромной, но вполне приличной, не очень далеко от аэропорта. В этой гостинице ему приходилось останавливаться несколько раз и тут его более или менее знали.
Худенькая шатенка лет сорока, выглядывавшая из-за стойки, показалась ему знакомой. Так оно и было.
-- Надолго, мсье Шавит?
-- Дня на четыре, может быть, на неделю. -- Ответил Шай, протягивая ей кредитную карточку. Выглядел он, старался выглядеть, спокойным и немного ленивым.
-- По делам?
-- В делах теперь застой. Может быть, отдохну немного, друзей повидаю...
В номере, отпустив со щедрыми чаевыми слугу, который принес чемоданы, Шай бросил взгляд на часы и энергично взялся за дело. Одиннадцать часов, а дел невпроворот.
Очень быстро рассортировал вещи. Те, что понадобятся в дальнейшем, сунул в несколько больших полиэтиленовых кульков. Деньги в бумажник. Документы и кредитные карточки, которые не рисковал оставлять в номере, в еще один пакет. Переоделся. Ботинки вместо туфель. Плащ, правда, пришлось надеть тот же.
Спустившись по лестнице, помахал рукой дежурной.
-- Вам вызвать такси?
-- Да нет, пойду пешком, пройдусь, дождя, кажется, нет...
-- Кажется, нет. -- Подтвердила женщина.
В магазине на соседней улице купил большую сумку ярко-коричневого цвета и засунул в нее кульки.
В банке неподалеку года три назад Шай арендовал маленький сейф, собственно, железную ячейку с английским замком, но охраняемую. Заплатил тогда сразу за пять лет вперед. Ящик был нужен тогда, и потом, еще два раза, и теперь вот снова понадобился. В ящике остались деньги и документы.
В общественном туалете переодел плащ. Еще в одном сменил прическу и приклеил узкую щеточку усов, добыв их из тонкого одноразового пакета.
Теперь его звали по-арабски и все в нем, дешевый, но с некоторой претензией костюм, дешевые ботинки, слишком яркие плащ и сумка, но, главное, походка и улыбка, этому соответствовало.
Билет на самолет до Лондона он взял заранее.
В Париже посадка прошла нормально, но в Лондоне таможенники рылись в его вещах так долго, так внимательно рассматривали визу в марокканском паспорте, что Шай даже подумал про себя: «А не пересолил ли я?»
Но менять имидж было уже поздно, оставалось заискивающе улыбаться.
-- Что-то не в порядке?
Спросил он по-французски (английского знать ему теперь не полагалось).
-- Да нет...
Таможенники вернули паспорт с явной неохотой.
Когда он, старательно коверкая произношение, назвал таксисту адрес, лицо того вытянулось.
-- Что вам там нужно?
-- Друзья живут.
Ах, друзья. Плечи водителя высоко вздернулись. Больше он за поездку не сказал ни слова. Только в конце назвал сумму по счетчику.
Тут, на улице, куда Шай, наконец-то добрался, все говорили по-арабски. И большинство вывесок тоже было написано арабской вязью, подавляющее большинство.
В кафе, лучше сказать, кофейне, несколько мужчин играли в нарды. Точнее говоря, играли двое, а остальные смотрели, изредка подавая реплики.
На Шая, несмотря на то, что он поздоровался, внимания никто не обратил. Или сделали вид, что не обратили.
Вспомнив, что ничего не ел с утра, в швейцарском самолетеон почти всю еду проспал (а жаль, кормят швейцарцы лучше всех) Шавит заказал плотный обед.
После обеда выпил кофе.
Потом еще кофе.
Просто сидел, глядя в окно, на ранние лондонские сумерки.
Обслуживали двое, пожилой усач, толстый и симпатичный, видимо, хозяин, и мальчик лет шестнадцати.
Наконец, хозяин не выдержал, наверное, он подал мальчику знак, Шай не заметил, как это случилось.
-- Вы кого-нибудь ждете, господин?
-- Абу Мухтатифа, мне нужно его повидать.
-- Но...
-- Я точно знаю, что он бывает здесь! -- Сказал Шай и отвернулся к окну, показывая, что разговор окончен.
Минут через тридцать в кафе появились двое парней, высокий худой помоложе и маленький толстяк лет тридцати. Они вежливо спросили разрешения подсесть за столик к Шаю.
Шай предложил им кофе.
-- Можно узнать, как вас зовут?
Так же вежливо спросил тот, что повыше. Второй сидел молча, нахохлившись, похожий на большую, очень большую ворону. Оба они не производили впечатления опасных, но Шай оставался настороже.
-- В настоящее время меня зовут Юсуф.
-- Красивое имя. Откуда вы родом?
-- Почему это вас интересует?
-- Вы ведь хотите увидеть нашего общего друга.
-- Я родом из Шхема, но уехал оттуда много лет назад.
Толстяк, не проронивший до сих пор ни слова, оживился.
-- Можно узнать, на какой улице вы жили?
Шай назвал улицу. Парень немного задумался.
-- Тогда вы должны знать кондитерскую старого Абуль Захира, слева от мечети, знаете?
-- В мое время Захир был еще совсем не стар, немного за тридцать, и кондитерская находилась не слева от мечети, а за углом, наискосок, но... Столько лет прошло!
Парни переглянулись.
-- Пойдемте с нами. -- Предложил тот, что повыше.
Шай подозвал хозяина и расплатился.
Когда они выходили, тот испытал явное облегчение.
Улица, на которой находилось кафе, была просто непрезентабельной, но переулки, по которым его повели, это были уже настоящие трущобы. Какие-то дома, не ремонтировавшиеся со времен второй мировой войны. Захламленные дворы.
Толстяк сопел за спиной.
Шай внутренне расслабился и приготовился ко всему.
В узком проходном дворе шедший впереди остановился. Шай остановился, тоже стараясь, чтобы за спиной оказалась высокая каменная стена.
-- У вас есть оружие?
-- Нет.
-- Простите, но мне придется вас обыскать.
Шай поднял руки и его ощупали, довольно небрежно.
Оружие у него было, полуметровый гибкий стержень из витой медной проволоки, похожий на кусок очень толстой гитарной струны, в рукаве под подкладкой.
В свое время Йоси научил его пользоваться этой штукой, как кинжалом, и натренировал до полного автоматизма.
На узкой лестнице с выщербленными ступеньками они спугнули двух бешено орущих котов.
Потом был длинный коридор, сырой и холодный, и еще одна лестница вниз.
В комнате оказалось тепло и пахло стряпней. За занавеской шушукались женскими голосами, хихикали. Окно выходило в запущенный сырой палисадник.
Человек, который лежал на кровати, Шай видел его первый раз, но заочно знал хорошо, был не просто убийца. Он был убийца-любитель, убивать, видимо, доставляло Абу Мухтатифу огромное удовольствие. Кроме того, он был глуп.
По просьбе английского журналиста, охотника за сенсационными снимками, пристрелил человека (торговца наркотиками, так, по крайней мере, он, Абу Мухтатиф, утверждал) прямо перед объективом телекамеры. О том, что расстрел без суда во всем мире является уголовным преступлением, и, при наличии таких вещественных доказательств, Израиль сможет передать ордер на его арест «Интерполу», Абу Мухтатиф как-то не подумал.
С тех пор он скитался из страны в страну, нигде не задерживаясь на долгое время, как окруженный флажками волк -людоед.
-- Поговорить надо! -- Сказал Шай. -- Наедине!
Абу Мухтатиф не стал спорить, отвел его в другую комнату, скорее, кладовку без окон.
-- Две новости для тебя, одна плохая, другая хорошая!
-- Ну! -- Разговаривать он был не мастер, не то, что стрелять.
-- Израильтяне знают, что ты в Лондоне. Знают, примерно, где скрываешься. Возможно уже передали информацию Скотланд-Ярду.
-- Откуда знают?
-- Может быть, у них есть кто-то здесь, в Лондоне? Может быть, кто-то поет на допросах? А может быть, ты сделал какую-то ошибку, например, письмо написал в Газу... От чего люди постарше и поумнее тебя предостерегали...
Точно никто не знает.
-- А про то, что знают... Обо мне знают, это откуда известно?
Шай промолчал. Молчал довольно долго. Пока собеседник не начал сопеть и переминаться с ноги на ногу.
-- Но мне приказали тебя вытянуть! -- Шай пожал плечами, с таким видом, как будто это обстоятельство его удивляет. -- Поедешь в Ливан. Все готово, деньги, документы! Прямо сейчас. -- Он глянул на часы. -- На сборы тебе полчаса.
И вот еще что. Надо ликвидировать одного человека... Тут в Лондоне, еще сегодня. Оружие есть у тебя?
-- Что за человек? За что?
-- На самом деле интересуешься? Любопытный стал! От безделья! Принеси мне бумагу и ручку. Садись. Пиши!
Шай продиктовал адрес. Потом быстро нарисовал схему.
-- Дом вот тут. Мужчина живет один. Около восьмидесяти лет, вот фотография. Перед тем, как стрелять, посмотри, чтобы был тот! Внимательно посмотри!
Ждешь вот тут, недалеко от телефона-автомата, начиная с семи часов. На кабине повесишь надпись - «ремонт», вот она.
Если я не позвоню*, в шесть выдвигаешься вот сюда, забор невысокий, перелазишь и подходишь к окнам. Если в доме будет еще кто-то, дождешься, пока посетители уйдут. Все понял? Хорошо понял?!
После выстрела отходишь вот сюда по этому переулку, тут маленький парк, а за ним шоссе. Я буду ждать тебя с машиной вот тут.
Шай помолчал с минуту, давая возможность задавать вопросы. Вопросов не последовало. Уже хорошо.
--Молчи!
Сейчас никому не слова. Уходишь куда, зачем... Молчи. Сболтнешь, можешь остаток жизни провести в израильской тюрьме. Запомни!
И, увидев, как Абу Мухтатиф вздохнул, спросил.
-- Женщина здесь?
-- Да.
-- Напишешь ей письмо потом, я отправлю послезавтра, когда будешь уже в Ливане. Понял?
-- Да.

ПОЗВОНЮ - На западе каждый общественный телефон имеет номер, по которому можно позвонить откуда угодно, например с другого автомата.

* * *

Полковник Панов для своих лет выглядел молодцом. Родился он аж в восемнадцатом году в Таллинне и жизнь его была очень напряженной. Но выглядел хорошо. Худой, подтянутый, чисто выбритый.
Жил у дочери.
Так считалось, впрочем, что у дочери.
Дочь сориентировалась вовремя, вышла замуж за киприота, имеющего английское гражданство и дом в Лондоне, но сама постоянно жила с мужем и детьми на Кипре. Там у мужа был свой бизнес. Для отца выхлопотала вид на жительство.
Муж не возражал. За домом надо было присматривать, а так выходило даже дешевле, чем нанимать кого-то.
Ну, и человек не чужой все-таки. Когда это не угрожало расходами, киприот был вполне способен на человеческие чувства.
Высокий, подтянутый, чисто выбритый старик, о возрасте говорили только крайняя худоба и коричневые пятна на коже.
Шай уселся в предложенное кресло и перешел прямо к делу. Спросил только, с искренним интересом.
-- Как ваше здоровье, сердце, давление не беспокоит?
-- Спасибо, не жалуюсь. А в чем, собственно, дело?
-- Мне нужна кое-какая информация! В семьдесят четвертом году вы убили трех человек: Кляйна, его жену и Ригерта... Я хочу знать подробности.
-- Не понимаю, о чем вы...
-- Бросьте, полковник, мы с вами взрослые люди, профессионалы.
При въезде в Соединенное королевство вы обманули правительство, утверждали, что служили всю жизнь в армии, а на самом деле служили в НКВД - КГБ.
Вполне достаточно, чтобы вас выслать.
В сорок пятом - сорок шестом годах на территории Эстонии участвовали в уничтожении партизанских отрядов...
-- Банд! -- Не выдержал Панов.
-- Партизанских отрядов и депортациях мирного населения. -- Продолжил Шай тем же тоном. -- Я уверен, независимое эстонское государство захочет вас привлечь к суду.
Так что перед вами, полковник, выбор, очень простой выбор. Рассказать мне все, что знаете об этом деле, или провести остаток жизни в эстонской тюрьме. Решайте.
Полковник согласился сразу, побледнел... Возраст все-таки. Шай уже достал из кармана нитроглицерин, заготовленный заранее, но обошлось...
Теперь, стоя под деревом в парке, через который должен будет вскоре пройти Абу Мухтатиф, он разминался, делая в темноте молниеносные колющие и режущие движения струной, убийце пришла сегодня пора умереть самому и... Недоумевал, снова и снова, прокручивая в уме то, что рассказал Панов. Говорил полковник, видимо, правду и рассказал все, что знал, или почти все...
И что... Что все это означает... Чем занималась лаборатория, которой руководил Кляйн? Чем?!
Этого Шай понять никак не мог!
Может быть, не стоит устранять Панова... Может быть, он что-то упустил... Какие-то детали. Поговорить еще? Шай глянул на часы. Поздно, ровно шесть.
Он покачал головой.
Один шаг в сторону! Стоит его сделать и все нарушается, работа превращается в черт знает что!
Устранение Панова было его личной инициативой. Настолько личной, что начальника он об этом убийстве в известность не поставил. Поэтому и собирался сейчас немедленно, через несколько минут собственноручно ликвидировать араба.
Все дело было каким-то таким... Слишком личным. Необходимо было оставить за собой право решать, что докладывать начальству, а что нет, казалось необходимым... Поэтому-то, получив от Гольдмана информацию о Панове, он и решил сразу же, что Панова придется после беседы устранить. Остальное было уже делом техники.
Словно отвечая его мыслям, неподалеку ударил выстрел... Только один и тишина...
Сейчас он появится и...
Но Абу Мухтатиф так и не появился.

* * *

Яковлев разминулся с Шаем всего только на полчаса. Бывают же такие совпадения. Они приехали вдвоем. Он и еще один сотрудник. Профессиональный диверсант. Яковлев захватил его на всякий случай. Как чувствовал.
Позвонили, и, когда Панов открыл, молча запихнули его в комнату.
-- Кто вы такие?!
Полковник еще нашел в себе силы закричать.
-- Нам надо кое о чем вас спросить. И вам придется ответить на все наши вопросы, если же нет...
Яковлев пожал плечами и, достав из медного начищенного ведра с углями кочергу, сунул ее в огонь. Развел руками.
-- Так да или нет? Надеюсь, что да!
Когда Панов, обессиленный всем происшедшим, рухнул в кресло и утвердительно кивнул головой, майор радостно улыбнулся.
-- Замечательно!
И, повернувшись к товарищу, кивнул головой.
-- Пойди, глянь там пока вокруг дома.
Когда товарищ Яковлева вышел на крыльцо, Абу Мухтатиф как раз перелезал через забор. Они увидели друг друга одновременно и схватились за оружие, но не бандиту из Газы было состязаться в квалификации с профессиональным убийцей.
Через секунду на крыльцо, волоча за собой Панова, выскочил Яковлев с пистолетом в руках.
-- Что там?
-- Какой-то тип с пистолетом, пришлось ликвидировать.
-- Этого нам только не хватало. -- И, повернувшись к Панову, добавил. -- Одевайтесь, придется поехать с нами.
Покойника тоже захвати, осмотрим повнимательнее на досуге.

Февраль

 

воскресенье

Воскресенье - самый трудный день недели. Кроме тех, с кем заранее договорился о встрече, звонят люди, которым ты срочно понадобился, и многим из них не удается отказать.
И надо еще продиктовать, пока не забыл, те бумаги, о которых думал вчера, и самому позвонить тем, с кем необходимо говорить лично. И поручить секретарям все остальные звонки. И просмотреть почту, которую секретарша не считает возможным отложить на понедельник.
Йоси, как это бывало обычно по воскресеньям, начал работу около восьми. К половине четвертого, когда все сегодняшние дела в Иерусалиме удалось более или менее закончить, чувствовал себя усталым и голодным, как собака.
В шесть тридцать он должен был в Тель-Авиве вводить в права наследства целый выводок перегрызшихся между собой родственников, а перед этим получить инструкции и документы от компаньона.
Мирьям, бесценная старшая секретарша, принесла на подпись пачку подготовленных за день бумаг. Телефоны в приемной продолжали трезвонить.
-- Все, -- сказал Йоси, -- меня нет и не будет! -- И взял с подноса «авторучку-для-подписи» - штучное изделие ювелирной фирмы «Кук и сыновья», подаренное в позапрошлом году одним из клиентов.
Телефоны продолжали звонить, при том, что Дорит, вторая секретарша, ухитрялась говорить сразу по двум. Йоси поморщился.
-- Все! -- повторил он. -- Я уехал в Тель-Авив, а по дороге заеду еще в Нетанию. Учитывая пробки на дорогах...
-- Не беспокойся. Я справлюсь.
Мирьям вышла и почти сразу вернулась. Поставила перед Йоси тарелку с теплой овсянкой на молоке, к которой были щедро примешаны фрукты и орехи.
-- Я должен это есть?
-- Для твоей же пользы! Такси вызвать?
-- Я поеду на мотоцикле, проветрюсь. Переоденусь у мамы. По времени это так на так.
Уже выводя мотоцикл, одетый в толстую кожаную куртку и шлем, Йоси глянул на небо. Дождь опять собирался, чтоб ему... С утра выглянуло солнце и погода казалась вполне весенней, а теперь небо снова затянули плотные темные тучи.
Йоси вернулся в дом и намотал на шею шарф.
Минут через сорок, стоя у светофора на одном из перекрестков недалеко от въезда в Тель-Авив, Йоси куртку снял и постелил на бензобаке впереди себя. Остался в одной только рубашке, вязаной жилетке и джинсах.
В Тель-Авиве погода была вполне весенней, яркое солнце и голубое небо.
Дорога у въезда в город в эти часы представляла собой сплошную автомобильную пробку, и Йоси на мотоцикле имел неоценимое преимущество перед многочисленными водителями, нервничавшими в своих оборудованных кондиционерами машинах, плотной толпой собиравшихся у светофоров.
Ловко маневрируя между автомобилями, он выбирался в первый ряд и, как только загорался зеленый, стремительным рывком проскакивал пустынный участок дороги, следующий светофор, и, нагнав хвост предыдущей порции машин, сгрудившихся у очередного светофора, снова начинал маневрировать.
До центра добрался сравнительно быстро. На развязке возле одного из путепроводов, пересекающих неглубокое ущелье, созданное рекой Аялон, Вади Аялон, в наши дни почти совсем пересохшей и напоминающей о себе только в разгар зимних дождей, а потому превращенное в главное шоссе Тель-Авивского мегаполиса, Йоси свернул направо и, покружившись немного по узким улицам старого городского центра, в это время дня более или менее забитым автомобилями, выехал на бульвар Ротшильда, улицу, с которой в самом начале двадцатого века начинался Тель-Авив.
Тут было уже совсем близко.
Дом, в котором жила его мать, стоял недалеко от Дизенгоф-центра, и теперь, после недавнего капитального ремонта, почти ничем не отличался от других домов, окружавших крошечный парк.
Дом был очень и очень небедный, но и в остальных домах, расположенных вокруг парка, жили небедные люди.
Правда, район был далеко уже не тот, что в Йосиной юности. Самые богатые люди в большинстве своем давно уже перебрались в северный Тель-Авив, но, благодаря парку, место все еще оставалось престижным.
На Йоси оно всегда навевало ностальгические воспоминания.
Тут он вырос, в этом парке, все четырнадцать платанов которого были уже тогда огромными старыми деревьями, он гулял, очень маленький и очень худой рыжий мальчик, гулял с толстой и старой, мрачновато-добродушной собакой, спаниелем Тоби, которого Йосин отец привез с собой из Лос-Анджелеса.
Бедный пес до конца своей жизни так и не примирился с переездом.
Все на свете - почва, трава, еда, даже деревья, на которые он вздергивал заднюю лапу, -тут, в Израиле, было каким-то не таким, непривычным, да и собаки, с которыми приходилось встречаться на прогулке, были, пожалуй, неподходящим для приличного американца обществом.
Все тут было чужим, а на сионистские идеи, владевшие женой хозяина, собаке было более, чем наплевать.
Грустно принюхиваясь к песку, просачивающемуся во все щели, сквозь тонкую почву, за которую упорно цеплялась жесткая израильская трава, спаниель тосковал и безнадежно ностальгически мечтал о родном Голливуде.
С годами тоска его не только не уменьшалась, но, судя по меланхолическому сопению и безнадежно обвисшим ушам, становилась все сильнее и сильнее, пока наконец однажды, не в силах больше грустить о родине, песик прилег на свой старый и порядочно вытертый коврик, лежавший на полу возле Йосиной кровати. Прилег, лизнул на прощание пару раз своим теплым шершавым языком руки безутешно рыдавшего мальчика и закрыл глаза.
Первый из множества друзей, которых суждено было потерять человеку по фамилии Завицки.
Йоси вздохнул, поставил мотоцикл возле подъезда, по возможности под навес, и, заблокировав колесо специальным замком, направился к стеклянной двери.
В подъезде было тихо и прохладно.
-- Привет, Ури! -- Дружески помахал он рукой охраннику за невысокой конторкой, широкоплечему парню, на мгновение оторвавшемуся от книги. Зимняя сессия уже закончилась, но Ури, вечером и ночью подрабатывающий в охранной фирме, а днем учившийся на втором курсе университета, учился очень добросовестно и использовал для чтения учебников каждую свободную минуту. -- Мама дома?
-- Привет! Кажется, госпожа Завицки уже вернулась.
Госпожа Завицки, высокая, совершенно седая женщина с очень белой кожей, твердыми черными глазами и подбородком, который с возрастом выпирал все дальше и дальше, встретила Йоси у порога.
-- Я видела твой мотоцикл.
Пояснила она и подставила щеку для поцелуя.
Госпожа Завицки была единственной женщиной, из многих, с какими Йоси был так или иначе знаком, которая относилась к нему весьма скептически. Даже несмотря на то, каким влиянием он пользовался и какую кучу денег зарабатывал.
Не то, чтобы она его не уважала, но понять не могла.
Замуж она вышла поздно, за человека много старше себя, и родить успела только двоих детей.
Старшей была дочка, по сей день работавшая директором престижной тель-авивской школы, такая же умная, упрямая и решительная, такая же белокожая и черноглазая, точно такая, какой всегда была и до сих пор оставалась сама Рахель Завицки, с того самого далекого до нереальности тридцатого года, когда, в возрасте десяти лет, ее родители, рижские сионисты, дальние родственники будущего премьера Бегина и приятели Зеева Жаботинского, привезли Рахель сюда, к жаркому и негостеприимному песчаному берегу, на котором немецкие архитекторы, выпускники знаменитой венской школы «Баухауз» (в тридцатые годы многие из них, бежавшие от нацистов, оказались тут, в Палестине) еще не успели спроектировать изящных закругленных ансамблей, зданий из монолитного бетона, на плоских крышах которых цвели сады.
Они проектировали, а потом отец Рахели, смуглый и улыбчивый человек с аккуратными усиками над верхней губой, инженер-строитель с берлинским дипломом, одинаково хорошо владевший тремя европейскими языками, всегда элегантный, всегда подтянутый и свежий, несмотря на влажную тель-авивскую жару, строил по их проектам.
Отец строил, а мать - выпускница Санкт-Петербургской консерватории, закончившая перед отъездом в Палестину еще и школу медсестер, работала в больнице. По пятницам она устраивала у себя дома приемы, фортепьянные вечера, на которые собирался «весь Тель-Авив». Который, если сказать честно, в те времена был городом маленьким и захолустным.
Расцвет начался позже, когда в город хлынули «немцы», немецкие интеллигенты еврейского происхождения, которым повезло вовремя догадаться, что Гитлер - это всерьез.
Еще позже, во второй половине тридцатых, англичане, как обычно, не желая ссориться с арабами, резко ограничили въезд евреев в Палестину.
В другие страны их тоже, как правило, не пускали. Так они и остались в Германии, вообще в Европе, в ожидании быстро приближавшихся газовых камер.
Англичане пошли на поводу у арабов, но почему против эмиграции были арабы?
Против эмиграции, приносившей в пустыни и болота захолустного, малярийного и почти что необитаемого района Британской империи ирригацию, искусственное орошение, лекарства, промышленность, дороги, все то, что называется цивилизацией и прогрессом?
Вряд ли большинство из них знало ответ на этот вопрос.
Были, конечно, всегда находятся лидеры, которые делали карьеру на призывах убивать неверных и не отдавать им ни пяди священной арабской, пусть и негодной ни на что, земли. И были просто разбойники, которые грабили под шумок. И были кружащие голову воспоминания о «великом прошлом» арабского народа, о тех временах, когда его не могли еще угнетать и грабить все, кому не лень.
И оглупляющая пропаганда. И неумение думать своим умом.
Все это было тогда и есть сейчас, и поэтому мира не было и нет, и когда он будет, пока неизвестно.
Итак, эмиграция была ограничена, а некоторые из немецких евреев, в основном ученые познаменитее, перебрались впоследствии из Палестины в США, резко повысив качество тамошнего высшего образования, но многие все-таки успели приехать, и многие из приехавших остались, и город как-то сразу стал большим и очень европейским.
Островок Запада среди пыльной и грязной ближневосточной пустыни.
В этом европейском городе юная Рахель ходила в гимназию, брала уроки английского и французского языка (по-немецки говорили в семье), пила кофе по-венски за выставленными на тротуар столиками многочисленных кафе и играла в теннис на песчаных кортах английского офицерского клуба... И проходила военную подготовку в полулегальной ячейке «Бейтара» в ожидании того дня, когда придется сражаться за независимое еврейское государство.
В теннисном клубе она познакомилась с высоким англичанином, стройным и голубоглазым.
Отпрыском очень знатной фамилии, пусть и боковой ее ветви, которого семейный скандал забросил скучать на окраину империи.
Рахель была чудо как хороша в те годы.
Волосы ее, черные и блестящие, вились, как змеи, вокруг снежно-белого лица, а огромные черные глаза сверкали, как драгоценные камни.
Рахель была хороша, а тель-авивские нравы в те далекие годы были почти такими же свободными, как и сейчас.
Нравы были либеральными, а пляжи, протянувшиеся по всему побережью от Газы до Хайфы, покрыты мягким, прогретым за день песком, а прибой теплого моря стучался в них так же равномерно и призывно.
Молодой аристократ очень скоро добился взаимности, а голову он потерял еще скорее.
-- Выходи за меня замуж!
Повторял он по много раз на дню.
Само по себе это бы было скандалом. Тут как-никак была все-таки Британская империя, с «бременем белого человека» и прочими вытекающими обстоятельствами.
Жениться на туземке!
Кошмар, и пятно на честь полка!
К облегчению полкового начальства (само оно об этом и не подозревало) Рахель не соглашалась.
-- Тебе придется перейти в нашу веру! -- Отвечала она ошеломленному жениху.
-- Зачем это тебе? -- Удивлялся англичанин. -- Ты же неверующая, да и я тоже. Над этим будут смеяться!
Он знал, о чем говорил.
В «их компании», в очень узком кругу молодых, очень элегантных мужчин и женщин с очень злыми языками экстравагантность высоко ценилась.
Экстравагантность да, но стать евреем??? Пожалуй, это переходило границы хорошего вкуса!
-- У вас есть все! -- Отвечала Рахель. -- Вы можете себе позволить от чего-то и отказаться.
У нашего народа осталось только три вещи: религия, история и язык. Пока у нас нет государства, приходится держаться за то, что есть.
Все разрешилось в одну неделю.
В Европе началась война, вскоре она заполыхала и в Северной Африке. Зенитную батарею, которой командовал англичанин, перевели в Александрию.
В три дня, пока батарея (пушки, грузовики и солдаты) ждала очереди на погрузку - на платформы и в товарные вагоны «сорок человек или восемь лошадей», Рахель бросила педагогический колледж и вышла замуж. И сообщила обо всем происшедшем родителям. И уехала в Александрию искать подходящее жилье.
Там, в Александрии, в одноэтажном прохладном доме, выбеленном снаружи и изнутри, она была счастлива почти полгода. Пять месяцев и четырнадцать дней, как сказала она сыну однажды, когда нашла нужным ему рассказать историю своей жизни.
Полгода.
А дела в мире шли все хуже и хуже. Франция капитулировала. Армии Роммеля рвались к Египту, и англичане перебрасывали в пустыню на фронт последние резервы. Однажды среди них оказалась батарея, которой командовал муж Рахели.
Там, в пустыне, отражая атаку немецких танков на высоту, прикрывавшую вход в ущелье с трудно произносимым арабским названием, он и погиб.
Погиб, до последней секунды жизни отдавая разумные приказы своим солдатам, до самой последней секунды сохраняя спокойствие, чувство юмора, то, ни с чем не сравнимое чувство собственного достоинства, которым на протяжении тысячи лет отличались его предки, сражавшиеся и погибавшие при Гастингсе или Аккре, Пуатье или Трафальгаре, Севастополе или Сомме, вне зависимости от того, кем или чем им приходилось командовать - лучниками или конницей, фрегатами или пехотой, или артиллерийскими батареями.
Муж погиб.
Рахель получила воспитание, мало похожее на традиционное еврейское. Когда в детстве, не так уж часто, ей случалось плакать, мать говорила обычно :
«Пойди в свою комнату, поплачь, или лучше займись чем-нибудь полезным.»
«Поплачь и займись чем-нибудь полезным» -- сказала себе молодая женщина.
Она вернулась в Тель-Авив и закончила колледж. Потом поступила в британскую армию. Прошла подготовку на курсах радисток.
Война закончилась, и Рахель стала активным членом «Эцеля»*. Воровала оружие, подделывала документы. Притворяясь беременной, возила на поясе взрывчатку. Когда англичане стали расклеивать в людных местах ее фотографии с обещанием награды тому, кто сообщит что-либо о ее местонахождении, Рахель перебралась в Нью-Йорк и там, перед знаменитым голосованием в ООН, помогала обрабатывать латиноамериканских дипломатов.
-- Не так, как ты подумал, -- Сказала она, когда Йоси ухмыльнулся. -- Совсем не так.
Там же, в США, но уже в Голливуде, собирая деньги на нелегальную покупку оружия, она познакомилась с маленьким, совершенно седым и очень обаятельным человеком. Процветающим адвокатом по фамилии Завицки...
-- Что-нибудь съешь? -- Спросила Рахель.
-- Спасибо, я спешу, приму только душ и переоденусь. Как твое здоровье?
-- Какое может быть здоровье в моем возрасте?
На самом деле здоровье у нее было завидным. Ежедневно по часу она делала зарядку, пять вечеров в неделю на общественных началах преподавала иврит пожилым репатриантам из России, большинство из которых были, кстати говоря, намного моложе, чем она сама, а по утрам занималась в основном тем, что старалась решить или хотя бы облегчить многочисленные проблемы этих растерявшихся людей.
-- Будешь у Фишера, передай от меня привет. Пусть выздоравливает.

* * *

Когда Йоси уже в костюме, снежно-белой рубашке и при галстуке вышел из дому, погода, как это бывает в Тель-Авиве зимой, резко переменилась.
Небо было затянуто густыми облаками. Йоси, который специально экономил время, чтобы, не торопясь, пройтись по улицам, на которых он знал каждый дом, пришлось бежать к автобусу.
Когда он из автобуса выходил, дождь уже начался. Хорошо еще, что дом, который был ему нужен, находился прямо напротив остановки.
Дверь открыла дочка Фишера - Сарра.
-- Это ты.
И улыбнулась ему, ласково, как всегда.
Йоси поцеловал ее в щеку.
-- Как дела?
-- Ничего.
У Фишера было четыре дочки, три старших (Йоси про себя называл их стервами или, когда говорил с Саррой, нашими стервами) удачно вышли замуж и нарожали кучу детей. Теперь там было уже множество внуков, а у старшей и реальная перспектива на правнуков.
Сарре*, вопреки своему имени, такой нежной, мечтательной и мягкой, как воск, в семейной жизни не повезло.
Теперь ей было уже далеко за пятьдесят и она, не строя никаких планов, жила с родителями.
Почему так получилось?
Йоси никогда не мог этого понять.
Когда-то, когда он был еще ребенком, Сарра возилась с ним, ездила за город, вообще в разные места, куда одного не пускали родители, учила играть в теннис... Была как бы старшей сестрой, замечательной старшей сестрой. В отличие от настоящей, не обращавшей на мальчика ни малейшего внимания.
Потом, когда ему исполнилось семнадцать, Сарра, которая успела уже дважды побывать замужем и оба раза неудачно, научила его всему тому, что Йоси знал о женщинах. Почти всему.
Тому, что вообще имеет смысл об этом знать.
-- Давай поженимся. -- Сказал он однажды, проснувшись в ее объятиях. -- Отслужу и поженимся. А что!
Сарра погладила его по волосам.
-- Ты представляешь, сколько мне лет? Если бы немного поторопиться, у меня мог бы быть сын твоего возраста!
Йоси промолчал.
Иногда, особенно будучи в плохом настроении, он думал о том, как изменилась бы их жизнь, если б тогда... Или потом, после войны...
Возможно, очень возможно, что жизнь была бы намного счастливее.
-- Папа на балконе. -- Сказала женщина.
Они прошли через гостиную.
Перед дверью домашнего кабинета Фишера, которым сам он пользовался довольно редко, в самых торжественных или официальных случаях, скучали в креслах двое остроглазых здоровяков. Одного из них Йоси знал в лицо, это был личный телохранитель лидера оппозиции.
-- Ну что, помирились?
Об очередном скандале в руководстве оппозиции позавчера писала «Маарив».
В таком случае не было бы ничего удивительного, если бы для примирения они собрались у Фишера, на нейтральной почве. Считалось, что само это место каким-то образом способствует принятию конструктивных решений. Говорили даже, что именно тут, в присутствии Фишера, Бегин, Шарон и Модаи договорились о создании «Ликуда»*.
С самим Бегином Фишер дружил с сорок второго года. С того почти момента, как Бегин, дезертировав из армии Андерса, появился в Палестине. Прятал на чердаке своего дома во время английской облавы. Поддерживал деньгами с того самого времени, когда он первый раз баллотировался в Кнессет.
-- Помирились. Теперь совещаются. -- Сарра провела его на балкон и тщательно прикрыла дверь. И правильно сделала!
-- Совещаются, засранцы!
Громко сказал Фишер.
-- Выборы проиграли и совещаются. Раньше надо было совещаться!

* * *

Лео Фишер на самом деле ничем не болел. Просто зимой, когда начиналась, как он выражался, «гнилая погода», старик предпочитал не выходить из дома. Сидел в кресле на балконе, полностью застекленном, теплом и уставленном кадками и горшками с разнообразными кактусами (некоторые из них зимой всегда цвели, так были подобраны). Сидел, закутав ноги в плед, и читал Плутарха или Фукидида.
В одна тысяча девятьсот двадцать третьем, невероятно далеком году он закончил в Вене классическую гимназию и читал на древнегреческом, абсолютно бесполезном в наши дни языке, совершенно свободно.
Окинул Йоси с ног до головы придирчивым взглядом и скомандовал.
-- Садись.
Так уж сложилось, что денег у Йоси было намного больше, и старшим компаньоном в фирме, которую отец с Фишером основали в пятидесятом году, являлся он. Но реальные отношения были иные.
Йоси Фишера уважал и любил. Фишер, который держал Йоси на руках во время Брит-милы, его любил тоже. Но и считал возможным им командовать. Самое удивительное было в том, что Йоси иногда даже подчинялся.
-- Садись. -- Повторил Лео. – Кстати, раз уж мы об этом заговорили, касса у них опять пуста. В долгу, как в шелку. Собирают повсюду, где могут. Надо дать.
-- Ну, дай. -- Кивнул Йоси. -- Дела, благословен Господь, идут не так уж плохо.
Речь шла о незаконном финансировании политической партии, которое, к тому же, осуществлялось с нарушением весьма строгих израильских правил о валютных операциях через открытый Фишером в Швейцарии на подставное лицо банковский счет. Плюс уклонение от налогов.
Чистая уголовщина.
Поэтому оба юриста, хоть и не опасались всерьез подслушивания, предпочитали эту тему подробно не обсуждать.
-- Хорошо! Теперь наследство.
С наследством была длинная история. На него претендовала куча родственников, успевших поссориться за двадцать лет до того, как умер старый Кац. Так называл беднягу Фишер, познакомившийся с ним то ли в тридцатом, то ли в сороковом году. Люди были все склочные, наследственность, видимо, сказывалась.
Старик, как говорил Лео, был тоже не подарок.
Кое-как Фишеру удалось их примирить (менее уважаемому человеку за это вообще не стоило браться) и составить совершенно головоломный договор о взаимных уступках и отказе от дальнейших претензий на девятнадцати листах, но два месяца назад подписание этого эпохального документа сорвалось, кто-то из родственничков решил повыпендриваться. В последние дни Лео, кажется, удалось их всех снова утихомирить.
Фишер брезгливо подвинул к Йоси толстую папку с документами, наверху которой лежал договор в толстой пластиковой папке.
-- Скажи им прямо, если договор не будет подписан, я этим делом больше заниматься не буду. Пусть судятся. И все деньги уйдут на судебные издержки. Немалые денежки.
Так и скажи. Вообще будь построже!
Пока все не подпишут, никого из комнаты не выпускай. Это такая публика...
Лео посмотрел на часы и повернулся к дочке.
-- Вызови, пожалуйста, для Йоси такси. Ему пора в контору ехать.
Когда женщина вышла, он подвинул к себе еще одну папку.
-- С этим имуществом Вайсберга. Ты действительно собираешься взять его в управление?
-- Конечно. Так хочет госпожа Шварц и...
-- А ты спрашивал ее, или себя, если на то пошло, откуда эти деньги взялись?
-- Ну... Андрэ я знал хорошо и... он выдающийся программист...
Лео хлопнул папкой об стол.
-- И ты с ним служил в саерет и вообще выбрасывался в тыл к сирийцам, и поэтому будешь его защищать до последнего патрона, а он тебя...
Йоси, я все это знаю, но откуда у нищего парня, приехавшего из Совдепии, вдруг такие деньги? Ты это можешь мне объяснить? Можно такие деньги заработать за пятнадцать лет с нуля? Не на героине, я имею в виду!
-- А Гейтс, Гейтс* же заработал даже больше.
-- О Гейтсе знает каждая собака, его портреты во всех журналах. Даже в «Плейбое». А твой Вайсберг сидит, запершись... Трясется! Теперь вот человека убил и скрылся... И его разыскивает «Интерпол». Что ты молчишь?!
Йоси пожал плечами.
-- Йоси, ну пойми, ну когда я умру, это будет уже скоро, не расстраивайся, фирма «Завицки и Фишер» будет вести дела наркобаронов и вообще бандитов с большой дороги. Дай мне умереть спокойно, а, Йоси? Не прочитав в «Маарив» заголовка: «Завицки и Фишер» - адвокаты мафии.
Йоси вздохнул.
-- Что я могу сказать. Я у него брал документы, вел дела, составлял завещание, а теперь, когда его разыскивает «Интерпол», не говоря уже о бандитах, одного из которых он убил, брошу его семью на произвол судьбы. Ты этого хочешь?
Спускаясь к машине, Йоси был против обыкновения мрачен.
Лео был стар, очень стар, так стар, что действительно мог умереть очень скоро.
И что тогда...

БЕЙТАР - молодежная сионистская организация, созданная под руководством Жаботинского. Само слово - это название одной из крепостей, защитники которой, восставшие евреи, особенно упорно сражались с римскими оккупантами в первом веке нашей эры.

ЭЦЕЛЬ - организация, которая в сороковых годах вела вооруженную борьбу против английской оккупации, за независимость Израиля. Ее руководитель Менахем Бегин впоследствии (с 1977 года) стал премьер-министром страны.

ЛИКУД - крупнейшая из израильских правых партий. Ее победой на выборах 1977 года закончилась эра безраздельного господства социалистов в политической жизни страны.

САРРА (правильнее САРАЙ) - в переводе с иврита означает «сварливая», «скандалистка», но имя остается популярным у евреев и западных христиан, поскольку так звали жену Авраама, одного из важнейших персонажей Библии.

БИЛЛ ГЕЙТС - владелец фирмы «Майкрософт».

Понедельник

Уже вторую неделю Шай готовил аналитический доклад.
Фактов, каждому из которых предстояло, он это чувствовал, найти свое место, было много, и последние два дня они беспорядочным роем кружились в голове, не желая укладываться в систему.
Фактов было много и относиться к ним следовало внимательно, все они были добыты тяжелым и опасным трудом, а за некоторые, точно Шай этого не знал, но догадывался по опыту, было заплачено человеческой жизнью. Теперь, когда нужные факты, кажется, были отобраны все, он сидел перед компьютером, рассеянно перелистывая на экране страницу за страницей, и пытался решить, с чего же начать, когда зазвонил телефон.
-- Слушаю, -- сказал Шай. -- А, Йоси, это ты, рад тебя слышать.
-- Мы тут у Ларисы собрались и решили съездить на Мертвое море немного погреться, ты как?
-- А кто это «мы»?
-- Я и Бат-Шева.
-- Очень хорошо.
-- Ну, тогда подъезжай.
-- Через четверть часа.
В Иерусалиме был туман, сеялся мелкий дождь. Но в целом было не холодно.
Шай сел в машину и включил радио. Как раз передавали последние известия.
В Хевроне в сторону солдат брошена очередная граната.
Ущерб причинен не был.
Террористу удалось скрыться.
В Газе двое палестинцев похищены и убиты по подозрению в сотрудничестве с Израилем. Их тела со следами пыток найдены на пляже недалеко от Хан-Юнеса. Ответственность за убийство взяла на себя организация «Ястребы Фатха», подчиненная Арафату .
Забастовка медперсонала государственных больниц.
Автокатастрофа на приморском шоссе. Двое убиты, шестеро ранены, из них одна женщина в критическом состоянии. Находится в реанимации.
И погода.
Понижение температуры в центре и на севере страны.
Шай поморщился.
Многие израильтяне это подозревали, а Шай знал, и знал совершенно точно, три четверти арабов, убитых «по подозрению в сотрудничестве с Израилем», не имели к этому сотрудничеству никакого отношения.
Шай был уверен: очень скоро Дани и его сотрудники выловят убийц этих двух несчастных, «со следами пыток» (если только убийцы не успеют сбежать за границу). Но это ничему не поможет.
Возможность сводить счеты, грабить и убивать «во имя палестинской революции» привлекала молодых уроженцев Газы значительно больше, чем низкооплачиваемый тяжелый труд на израильских стройках.
Возле дома Ларисы он пересел за руль «Ягуара», длинного, черного, лоснящегося, чем-то похожего на дельфина.
Лариса и Йоси с Бат-Шевой уже сидели на заднем сидении, мотор с кондиционером были включены, и из решетчатых отверстий со слабым шипением вырывался теплый воздух.
-- А я и не знал, что ты на «Ягуаре» ездишь. -- Удивился Шай.
-- Вообще-то нет, но иногда нужно его проветрить, -- пояснила Лариса. -- А то совсем заржавеет.
-- А почему бы и не продать, если он тебе не нужен?
Лариса только рассеянно махнула рукой.
И они покатили к Мертвому морю.
Мимо красивых вилл на улице Шин-Гимел.
Мимо перекрестка, на котором, как обычно, стояли солдаты, ловили тремп* к пригородным ишувам, военным базам в долине реки Иордан и дальше, на север, в сторону Тверии, Галилеи, Голанских высот.
Мимо мокнущей под теплым дождем бензоколонки у Мишор Адумим, где ветер трепал несколько высоких темно-зеленых пальм.
Мимо полуразрушенного замка крестоносцев на узком холме, когда-то, тысячу лет назад, он прикрывал дорогу к столице Иерусалимского королевства.
Тут дождя уже не было, и вскоре, у перекрестка, где дорога поворачивает на Иерихо, они увидели летнее, выцветшей голубизны, небо. Впереди сверкал под солнцем северный край Мертвого моря, а за ним висели в горячем воздухе вершины невысоких гор на Иорданской стороне.
-- В Эйн-Геди поедем? -- Предложил Шай.
-- Давайте, -- обрадовалась Бат-Шева.
-- А там хорошо? -- Спросила Лариса.
-- Да тут, в общем-то, всюду одинаково.
Шай повернул направо.
Слева от извилистой дороги сверкало море, между ним и дорогой тянулась вначале выгоревшая, бесплодная, желто-коричневая пустыня. Потом появилась широкая полоса низкорослых деревьев, кое-где ее пересекали заросли тростника, там, под ними, в узких руслах бурлили ручьи, летом пересыхающие, сейчас, зимой, полноводные, с шумом пробивавшиеся к морю.
Деревья были сплошь, словно плодами, усеяны желтыми и зелеными пятнышками перелетных птиц, отдыхавших перед последним броском в сторону жаркой сытной Африки.
Берег у края воды был покрыт журавлями.
Их было множество, тысячи, может быть, десятки тысяч, черно-белых красавцев, стоявших на одной ноге, поджав вторую, гордо расхаживавших по берегу. Многие, кому не хватило места на суше, стояли в мелкой горько-соленой воде.
-- Как здорово. -- Восхищенно сказала Лариса. -- Я никогда этого не видела.
Справа, то подступая к самой дороге, то немного поодаль, тянулись невысокие, крутые, совершенно голые горы, сплошь состоявшие из крупного коричневого камня. В это время года, да еще в будний день, дорога к Эйн-Геди была пуста и ехали они очень быстро.
Возле Эйн-Геди горы немного отступали от дороги, за маленькими заборчиками возвышались на плантациях финиковые пальмы, стройные, как колонны. Там и сям между коричневых стволов паслись маленькие группки пестрых низкорослых коз. Длиннорогие козлы, отцы семейств, с достоинством поднимали головы и провожали машину взглядом.
-- Финиковая пальма - эгоистка, -- пояснил Шай. -- Не любит, когда рядом с ней что-нибудь растет. А ей самой никакое животное повредить не может. Древесина твердая, как камень, и покрыта ядовитыми колючками. Поэтому выпускают коз и они выдергивают любую зелень на плантации под корень. Собственно, стада коз, которых пасли наши предки, и превратили эту землю в пустыню.
Там дальше, за уступом, начинается ущелье, в котором течет горная речка.
Вода, зелень.
Там, в пещере, прятался Давид, когда царь Шауль хотел его убить.
-- Откуда ты знаешь, что именно там? -- Спросила Лариса.
-- В Книге сказано: в Эйн-Геди.
А в Эйн-Геди больше нет такого места, где человек может выжить летом. Когда 44 градуса в тени, скалы раскаляются так, что самый тренированный человек погибает к вечеру.
-- По таким скалам Йоси тащил Шая на Синае. -- Сказала Бат-Шева. -- Правда, Йоси?
-- Примерно. Я тогда моложе был, намного здоровее.
-- До сих пор удивляюсь, как ты меня дотащил.
-- Деваться было некуда. Не мог же я тебя бросить!
Шай замедлил скорость и свернул на стоянку возле бензоколонки.
«Добро пожаловать в Эйн-Геди» - сообщал висевший на ресторане полуоторванный плакат с потеками от дождя.
Стоянка была пустынна, и так же пуст был маленький пляж, который загибался дугой к длинной косе, вдававшейся в море. Метрах в двадцати от воды испуганной стайкой застыли высокие пляжные навесы грибовидной формы.
Шай, он шел последним, остановился и еще раз охватил взором панораму моря и безжизненных гор.
Давид, скрывавшийся тут, храбрец, в одиночку сразившийся с великаном, полководец и бабник, музыкант и поэт, помазанный на царство и правивший сначала в Хевроне, у могилы праотцев, а потом неожиданным штурмом захвативший неприступную крепость невуссеев, Иерусалим, и сделавший ее своей столицей, был для него намного более реален, чем нынешний премьер-министр.
-- Что-то случилось? -- Спросила Бат-Шева.
-- Нет, ничего не случилось.
Просто. Тебе не кажется, что эти люди, которые нами управляют, они как-то не очень реальны?.. Ну...
-- Выдуманы? Конечно! Все, что показывают по телевизору, приобретает свойства мыльной оперы.
Как «Санта Барбара».
«Авода во главе с Рабином» (Популярный предвыборный лозунг на парламентских выборах 1992 года.) или «Даллас» - какая разница?
Она засмеялась и прижалась к нему.
-- Зато ты у меня настоящий...
Постепенно, по мере того, как солнце разогревало пляж, они разделись до плавок.
Шай с Йоси лежали на предусмотрительно захваченном Ларисой матраце, а женщины играли в бадминтон.
Шаю было хорошо и как-то очень спокойно.
Невольно он сравнивал женщин.
Сейчас, когда лица были видны плохо, они казались ровесницами.
Бат-Шева была ниже ростом и как-то женственнее, мягче.
Тонкая талия подчеркивала плавную линию бедер и округлость ягодиц.
Ее небольшие белые груди упруго колебались в такт движениям и сверкали на солнце в те моменты, когда она, вытягиваясь, поднимала правую руку для удара.
Лариса была выше и крепче.
Плечи ее были широкими, а зад плоским, как это бывает у женщин, много плавающих и играющих в теннис.
Живот был тоже плоским и мускулистым.
Груди у нее были большие, как половинки дынь, но упругие, красивой формы, вроде тех, что демонстрируют артистки в порнофильмах.
«Силикон, -- подумал Шай, -- или просто повезло.»
Йоси завороженно следовал глазами за этими дрожащими округлостями.
-- О чем ты думаешь? -- спросил Шай.
-- О тебе. А ты о чем подумал?
-- И что ты думаешь обо мне?
Йоси перевернулся на бок и внимательно посмотрел на Шая.
-- Напрасно я тебя с Бат-Шевой познакомил.
-- ?
-- Потому, что ты еврей. Хоть ты и корчишь из себя француза.
Шай молча слушал.
-- Что бы делал на твоем месте француз? Он бы трахался и благодарил Бога, что у него такая любовница.
Умная, интеллигентная, тигрица в постели, и к тому же удобная во всех отношениях.
Я правильно говорю?
А ты будешь мучиться.
Ты будешь мучиться из-за Бат-Шевы, потому что ты не можешь на ней жениться.
Ты будешь мучиться из-за жены, потому что тебе придется врать.
Молчи. (Хотя Шай и не собирался ничего говорить, и даже не сделал никакого движения.) Я знаю, что у тебя были женщины.
Но это совсем другое дело.
Раньше ты жене говорил - я тебя люблю, а тем - раздевайся.
Теперь что ты скажешь жене?
-- Не знаю. Что же делать?
-- Что тут поделаешь. -- Йоси махнул рукой. -- Во всяком случае, не вздумай разводиться!
-- Мне это в голову не приходило.
-- Уже хорошо.
Послышался звук подъезжающей машины, и вскоре на пляже появились арабы, плотная группа молодых мужчин, невысоких, коричневых от загара, мускулистых. За ними шли женщины в длинных, по щиколотку, темных бесформенных платьях и белых платках. Некоторые были беременны, другие несли на руках спеленатых младенцев.
Арабы остановились у входа на пляж и широко открытыми глазами наблюдали за Ларисой и Бат-Шевой. В их интересе не чувствовалось ничего агрессивного или даже сексуального.
Только острое любопытство.
Так, пожалуй, они бы могли смотреть на играющих в бадминтон марсиан.
Их женщины, полуотвернувшись, бросали взгляды, в которых чувствовалось возмущение и зависть в одно и то же время.
Лариса прекратила игру.
-- Чего это они вытаращились, не видели голых баб? Тогда откуда дети?
-- Детей они делают в темноте. -- Пояснил Шай. -- При этом жена, для приличия, одета в длинную ночную рубашку.
-- Бедняги.
Погоди, а полуодетые красотки, танцующие по египетскому телевидению?
-- Они фактически на положении проституток.
Мужчина может восхищаться такой артисткой, спать с ней, содержать, но жениться - никогда.
В Египте, правда, это может быть уже и не так, не совсем так. Но у нас, в Иерихо, еще пока не Египет.
-- Средневековье!
-- Почему же средневековье? Вспомни красоток из Фоли-Бержер, которых рисовал Тулуз-Лотрек. Это самый конец 19 века во Франции.
-- Или даму с камелиями. -- Добавила Бат-Шева.
-- Ну, это были на самом деле... В общем, проститутки.
-- А что, у них был выбор? При их профессии они могли на что-то иное рассчитывать?
-- Средневековье в Саудовской Аравии, -- продолжил Шай. -- Там один отец утопил свою дочь в бассейне за то, что бедная девушка вышла на улицу в короткой юбке.
-- И что ему за это было?
-- Что ему могло быть? Женщина принадлежит мужчине, как овца, как вещь. Если я решу сейчас утопить в море свои часы, что мне будет?
-- Вообще-то и это не средневековье, -- заметил Йоси. -- В той же Франции отец еще в конце 18 века мог посадить сына в тюрьму и держать там, сколько захочет, по своему усмотрению.
Например, так поступил отец знаменитого впоследствии политика графа Мирабо.
Практически это бывало редко.
Он вздохнул и добавил.
-- Но и топят дочерей саудовцы не каждый день.
-- Веселые у вас темы для разговора. -- Бат-Шева уже оделась. -- Меня скоро стошнит.
-- Да, между прочим, -- Лариса накинула блузку и завязала ее узлом на животе. -- Поехали ко мне обедать. Пора уже. Никого не будет шокировать, если я поеду в таком виде?
-- Шокировать нет, -- усмехнулся Йоси. -- Но в Иерусалиме сейчас холодно.
-- Ничего, у меня из гаража двери прямо в дом.
Она двинулась к выходу с пляжа, провожаемая восхищенными взглядами арабов, на которые, казалось, не обращала никакого внимания.
Когда они подъехали к перекрестку возле Маале-Адумим, снова начался дождь. Мелкий вначале, он становился все сильнее по мере того, как машина поднималась к Иерусалиму.
Наконец, где-то на половине подъема, он превратился в ливень с градом, выбивавшим барабанную дробь по крыше машины.
Йоси, сидевший за рулем, изо всех сил всматривался в дорогу. Но скорости он, как обычно, не снижал. Впрочем, дорога была почти пуста, изредка попадались только встречные грузовики с арабскими номерами.
У перекрестка под брезентовым навесом возле расстеленных на дороге колючек мокли патрульные. Один из них сделал им знак остановиться.
-- Случилось что-нибудь? -- Спросил Йоси, немного опустив ветровое стекло.
-- Да нет. -- Парень стеснительно улыбнулся. -- Закурить не найдется?
Йоси обернулся. Бат-Шева достала из сумочки сигареты и отдала ему, а он солдату.
-- Возьмите все себе! -- Сказала Бат-Шева.
-- Спасибо, госпожа, большое спасибо.
Они поехали дальше.
-- Бедные дети. -- Вздохнула Лариса.
Но Бат-Шева была другого мнения.
-- Все лучше, чем жара.
Внезапно на поясе у Йоси зачирикал пейджер. Левой рукой он снял коробочку с пояса и спросил Ларису.
-- У тебя есть в машине сотовый телефон?
-- Конечно. -- Лариса вынула маленькую трубку из перчаточного ящика.
-- Набери, пожалуйста, Тель-Авив, 9473636.
Потом он прижал трубку плечом к уху и переключил рычаг скоростей, машина пошла чуть медленнее.
-- Это я, -- сказал Йоси в трубку.
-- Зачем тебе в машине телефон, -- спросила Бат-Шева, -- если ты на ней не ездишь?
-- Не знаю, -- пожала плечами Лариса. -- Когда я заказывала машину, агент принялся перечислять всякие штучки, там электроподъемник для окон, магнитофон и... Ну, я не знаю... У меня тогда как раз были неприятности.
Я ему сказала, чтобы поставил все, что хочет, и прислал счет.
-- Ладно, -- сказал Йоси в трубку. -- Только без паники. В конце концов расстрел тебе не угрожает. Я приеду часа через два.
Постараюсь тебя вытащить. Пока что ни с кем ни о чем не разговаривай. Понял? Ни с кем, ни о чем. Молчи, как немой! Хорошо понял?
Он пару минут помолчал, из трубки доносились жалобные звуки.
-- Если захочешь в туалет, скажешь - хочу в туалет. Два слова.
Понял? И ничего больше. Ну, бодрись! Я скоро буду.
Он отдал Ларисе пелефон и прибавил скорость.
-- Обидно. После обеда мне придется ехать в Тель-Авив.
-- А что случилось?
-- Одного клиента моего полиция арестовала.
-- А я не знала, что ты уголовниками занимаешься, -- удивилась Бат-Шева.
-- При чем тут уголовники? Это приличный человек, сотрудник банка Дисконт.
-- А что он натворил?
-- Он говорит, что ничего.
-- А на самом деле?
-- На самом деле? На самом деле пока не знаю. Полиция обвиняет его в продаже конфиденциальной информации о биржевых операциях банка.
Завтра утром я постараюсь добиться, чтобы его освободили под залог, а потом позавтракаю с кем-нибудь из банковских шишек и выясню, в чем там дело.
-- И если он продавал?
-- Я постараюсь доказать, что он не продавал.
-- А если не продавал?
-- То же самое. -- Йоси рассмеялся. -- На самом деле мне очень важно знать правду. От этого зависит вся тактика защиты. Подготовка процесса, сделки с обвинением и тому подобное. Да это все скучные материи...
-- Нет, -- прервала его Лариса, -- мне, так очень интересно. Скажи, неужели этот парень, обвиняемый, он не понимает, что тебе это все важно знать? Зачем он будет тебе врать?
Йоси внимательно смотрел на дорогу.
-- Понимает. А может, ему стыдно. Он меня знает тридцать лет. Мы с ним в одну гимназию ходили. Думаешь, ему приятно так прямо мне и сказать: «Да, Йоси, я мошенник». Знаешь, как неприятно? Я потому и не берусь за всякие такие дела...
-- Я не хотела тебя расстроить, -- сказала Лариса.
-- Ох, да что там, не обращай внимания.
Обед у Ларисы был необычный.
Еда, кроме сложного овощного салата, была совершенно незнакомой и очень вкусной.
Главным блюдом был огромный золотистый пирог со сложной мясной начинкой. Запах от него шел такой, что даже Омар, как правило, равнодушный к еде, пришел в столовую и, улегшись у ног Ларисы, стал таращиться на стол.
-- Подожди, -- сказала она, -- остынет, я тебе дам.
Ели все, Бат-Шева в том числе.
-- Ты же вегетарианка. -- Напомнил Шай.
-- Обычно да. Но, как говорил Уайльд, лучший способ избежать искушения - поддаться ему.
Йоси съел четыре куска и немного повеселел.
-- Давно я ничего такого вкусного не пробовал!
-- В самом деле, -- поддержал его Шай. -- Моя теща тоже неплохо готовит, но это... Это что-то.
Лариса, довольная, улыбалась.
-- Не думаю, что на Среднем Востоке еще кто-то может приготовить такую еду.
Это знаменитая Тестовская кулебяка, ее придумали московские гурманы в прошлом веке. Я, правда, немного изменила рецепт. Там были такие продукты, которых в Израиле просто не бывает. Осетровая тешка, например. Но получилось неплохо.
-- Не то слово!
Шай положил себе еще кусок.
После десерта.
Тоже что-то уникальное, мороженое с фруктами по венгерскому рецепту.
Йоси с явной неохотой встал и попрощался.
-- А что, -- спросила Лариса, -- обязательно прямо сейчас ехать?
-- Конечно. Там человек в тюрьме сидит!
Завтра после обеда я соберу все документы и привезу к тебе, если ты не возражаешь.
-- Приезжай, я буду рада. Ты на чем поедешь в Тель-Авив, на мотоцикле?
-- Нет, для адвоката как-то несолидно. Да и одеться надо поприличнее. Вызову такси.
-- Возьми лучше мой «Ягуар». Тебе это будет удобнее.
Йоси уехал.
Лариса включила проигрыватель. Приятная, тихая музыка. Подала коньяк.
Тоже какой-то особенный. Французский. Но никто не пил.
-- Ну, вот что, дети мои. Я тоже была молодой. Пойдем, я покажу вам спальню для гостей.
Спальня для гостей была со скошенными стенами, оформлена под мансарду.
По оконным стеклам громко стучал дождь.
Кровать, стоявшая возле окна, была преувеличенно огромной.
Как и повсюду в Ларисином доме, тут было очень тепло, даже жарко.
Шай неуверенно стал раздеваться.
Возбуждения он, как ни удивительно, совершенно не чувствовал, и не зная, что сказать, подошел к окну.
Улица, покрытая лужами, была абсолютно пустынна.
Бат-Шева обняла его сзади, прижалась мягким горячим телом.
-- Тебе стыдно, что мы с тобой тут, а Лариса должна мастурбировать в одиночестве? Спросила она.
-- Немного стыдно, но что поделаешь, жаль, что Йоси уехал.
-- Пойду ее найду.
Лариса, уже в халате, лежала на диване и читала какой-то толстый роман по-русски. Возле дивана на ковре на керамическом подносе стоял коньяк, бокал и маслины в серебряной вазочке. Рядом, положив голову на лапы, лежал Омар и пялился на коньяк. Иногда он шумно втягивал воздух и мотал головой.
Когда Бат-Шева притащила ее в спальню, Лариса сказала.
-- Но вы СОВСЕМ НЕ ДОЛЖНЫ меня ублажать.
Бат-Шева подтолкнула ее в кровать и стала расстегивать халат. Потом подняла глаза на Шая и повелительно качнула головой.
Шай погладил Ларису по волосам и прижался губами к маленькому нежному уху. Волосы у нее пахли удивительно приятно, а губы оказались теплыми и мягкими. Шай протянул руки, они наполнились, и соски отвердели под его пальцами. Бат-Шева, встав на колени, целовала и нежно покусывала Ларисин живот, опускаясь все ниже и ниже, и вскоре Лариса выгнулась, застонав, и крепко обхватила Шая руками за шею.
-- Боже мой, боже мой, -- тихо шептала она...

ТРЕМП - В Израиле и вообще на Западе существует обычай БЕСПЛАТНО подвозить на загородных трассах тех, у кого нет своего автомобиля. Что касается солдат, находящихся в увольнительной, то подвезти такого пассажира каждый израильтянин считает делом чести. Существуют специально отведенные места на дорогах по всей стране, в которых собираются эти, ждущие тремпа, солдаты.

* * *

Часов в семь Шай собрался уезжать.
Он вывязывал галстук, глядя в зеркало на женщин. Укрытые простынями, они мирно лежали в разных концах кровати.
Трудно было поверить, что полчаса назад они вытворяли все то, что сохранилось в его памяти. Раньше Шаю приходилось видеть такое только в кино.
-- Боюсь оставаться одна, -- пожаловалась Лариса. -- Хоть ты, Бат, переночуешь у меня?
-- Почему хоть? -- вяло запротестовала Бат-Шева. -- Не бойся, сестричка! Я служила в учебном центре инструктором по стрельбе.
Она зевнула и перевернулась на бок.
-- Ну, тогда я спокойна.
Лариса встала, отбросив простыню.
-- Пойдем, я запру дверь.
-- До свидания. -- Сказал Шай.
Он чувствовал себя каким-то слишком легким и ступал осторожно, будто опасаясь взлететь.
На улице завывал ветер и зашвыривал в гараж через решетку крупные капли дождя.
У двери Лариса привлекла его к себе и долго нежно целовала. Потом приложила палец к губам и убежала наверх.
Шай вывел машину из гаража и поспешно захлопнул за собой ворота, замок сухо щелкнул. И снова включил радио.
Передавали какую-то совершенно идиотскую рекламу.
Он хотел было выключить приемник, но реклама почти сразу окончилась, начались последние известия.
Биржа продолжает подниматься.
Женщина, тяжело раненая в автокатастрофе, сегодня утром умерла, не приходя в сознание.
Министру внутренних дел раввину Арье Дери будет в ближайшее время предъявлено обвинение в уголовных преступлениях. Должен ли он уйти в отставку до суда? Этот вопрос волнует сейчас многих в стране...
Но не меня!
Шай выключил приемник.
Приехав на работу, он прошел к себе в кабинет, включил чайник и достал из ящика стола банку растворимого кофе и чашку.
Потом включил компьютер.
Голова была ясной до прозрачности, и все то, о чем он думал последние дни, все факты и выводы, улеглось на свои места.
К часу ночи доклад был окончен.
Шай перечитал его, исправил ошибки, отпечатал на принтере и отнес дежурному, попросив передать генералу завтра же с утра.
Потом он поехал домой.
В городе похолодало. Дождь время от времени смешивался с мелким мокрым снегом. По пустынным улицам текли ручьи.
Он выехал к старому городу и, не доезжая Шхемских ворот, свернул налево, на дорогу номер 1. До 1967 года тут проходила линия прекращения огня, граница между еврейской и арабской частями города. На крышах зданий располагались наблюдательные пункты, а с арабской стороны время от времени постреливали снайперы.
Иерусалим тогда был маленьким сонным городишкой, куда отец раз или два привозил Шая на экскурсии.
Луна выглянула из-за облаков, и старый город, окруженный крепостной стеной, превратился в сказочную крепость.
Золотой купол, стоящий на месте Храма, сверкал загадочным блеском.
Шай остановил машину и долго любовался в полной тишине и одиночестве.
Потом облака снова закрыли луну и он тронул машину с места.
В докладе, который Шай только что закончил, речь шла о новом и чрезвычайно опасном явлении.
Огромный разведывательный аппарат, который принадлежал Советскому Союзу, после его распада постепенно разваливался. Для его содержания у России не было ни средств, ни желания. Не было, собственно говоря, и оснований.
Формально Россия осталась великой державой, но фактически противостояние, для которого предназначались гигантская армия, ракеты с ядерными боеголовками, стратегические бомбардировщики и стратегическая разведка, закончилось. Теперь перед Россией стояли другие проблемы.
Но люди.
Высококвалифицированные, способные, имеющие богатейший опыт, знакомые с последними техническими достижениями в своей специфической области, самыми современными методами работы.
Куда девались сотни и тысячи кадровых сотрудников советской разведки?
Специалисты по добыванию информации, подкупам, вербовкам, убийствам, дестабилизации режимов и организации переворотов.
Огромная сила!
Факты, обобщенные Шаем, предположения, обоснованные им, общий анализ ситуации свидетельствовали - все больше кадровых разведчиков переходит на службу мафиозным структурам. Эти структуры на территории бывшего СССР имеют давние традиции и глубокие корни, а теперь, когда условия для них невиданно благоприятны, а полиция во многих из стран СНГ разваливается или просто не существует больше, приобрели небывалые размеры и власть.
Результатом такого развития событий становится организованная преступность, имеющая невиданные прежде размах и влияние и главное - совершенно небывалые возможности. Имея на службе профессиональных разведчиков и диверсантов, не только исполнителей, это бывало и раньше, но и великолепных организаторов и аналитиков, располагая гигантскими финансовыми ресурсами, эти супермафиози могут организовать влиятельные политические партии, захватить власть в целых государствах или привести там к власти своих людей.
Могут обзавестись ядерным оружием со средствами доставки.
Вообще, МОГУТ ВСЕ, или почти все.
Налицо новая, беспрецедентная и пока еще неосознанная мировым сообществом угроза.

* * *

Они лежали все в той же кровати.
Лариса принесла снизу огромный револьвер и положила его на тумбочку. Потом она выключила свет, остался только ночник, и, придвинувшись к Бат-Шеве, обняла ее за плечи.
-- Ты хочешь еще?
-- О, ради Бога, нет, конечно. -- Лариса натянула повыше одеяло. -- Только поговорить. А ты?
-- Я тоже.
-- Хочешь коньяка?
-- Нет. Спасибо.
Они лежали молча, обнявшись, в тепле. В окна стучал дождь.
Внезапно Бат-Шева заплакала.
Лариса молча гладила ее по волосам.
-- С тобой так уютно... -- Бат-Шева всхлипнула, -- как с мамой в детстве.
-- Ты давно знаешь Йоси?
-- Года три или четыре. Йоси замечательный. Я надеюсь, у тебя с ним получится. -- Она вздохнула. -- Он мне жизнь спас.
Лариса прижала ее к себе и погладила по волосам свободной рукой.
-- Я... В общем, я лежала у себя в квартире и курила. Это в Австрии дело было. В Вене. Потом сигареты кончились, и я решила, что с этим паскудным миром пора кончать. Понимаешь?
-- Еще бы!
-- Ну, пистолета у меня не было. Надо было резать себе вены.
Я лежала и представляла себе, как меня найдут... в ванной... полно крови... И потом... было ужасно тяжело встать. И я лежала дальше.
Потом я заснула, а когда проснулась, то решила - все, пора.
И тут появился Йоси. Не знаю, как он меня нашел. Наверное, почувствовал, что мне помощь нужна. Он стучал, а я не открывала.
Тогда он вышиб дверь.
Хорошая такая дверь, прочная, немцы - народ мастеровитый. Ей было, наверное, лет сто, этой двери. И она бы еще сто лет простояла. Но Йоси... Он называет это «учебной подготовкой по антитеррористическим действиям в закрытом помещении».
Короче, он вышиб дверь и потащил меня в ванную.
И сунул под душ.
-- А ты?
-- Что я? Как говорят в Таиланде: если ты на охоте поймаешь слона за ногу, а он начнет вырываться, не сопротивляйся.
Потом он меня вытер и велел одеваться. Он сказал, что мы едем в Тель-Авив. Летим на самолете.
-- И...
-- И вот, я жива, как видишь.
-- Йоси на самом деле богатый человек?
-- Конечно. Он с половиной страны в приятельских отношениях. Допустим, какое-то министерство решает судиться с банком «Апоалим». Или строительная компания с правительством. Кто-то кому-то пару сот миллионов недодал.
Тогда один из них нанимает Йоси.
Во-первых, по-приятельски, а во-вторых, Йоси на самом деле классный адвокат.
Ну, и, сама понимаешь, гонорары соответствующие. Потом, он представляет в Израиле многие калифорнийские фирмы.
-- Тоже по знакомству?
-- В общем, да. Там, в Голливуде, заправляют те же мальчики из северного Тель-Авива, с которыми он в школе учился, в армии служил, на мотоциклах гонял, одних и тех же девочек трахал. Свои люди.
Бат-Шева прижалась к Ларисе и закрыла глаза.
-- Тебе ничего, что я тебя все время спрашиваю и спрашиваю о нем? -- Виновато спросила Лариса.
-- Нет. Я понимаю. Ты такой человек. Я бы сначала, наверное, переспала, а потом...
-- А с Йоси?..
-- Само собой. Но ничего не получилось. Я ему не подхожу.
Бат-Шева говорила совсем уже сонным голосом.
-- Приходилось все время стараться. Знаешь, это так утомительно, стараться...
-- Шай тебе больше подходит?
-- О, Шай... Шаай Шаавит, ты чувствуешь, как это звучит?.. У меня от этих звуков юбка сама собой начинает расстегиваться.
Она спала, тихонько посапывая. Совсем, как ребенок.
И Лариса прижимала ее к себе с чувством почти материнским.
Что же дальше?
Ей тоже захотелось плакать. Но ей некому уткнуться в плечо. Все, кого она любила, мертвы. Или все равно, что мертвы.
Она представила их рядом.
Шая, замкнутого, подтянутого, вежливо-элегантного, и Йоси. Толстого вечного ребенка. Безобидного всеобщего приятеля.
Неужели этот мальчишка кого-то убивал?
Несомненно.
Перебил, наверное, кучу народу.
Она вспомнила детей с винтовками, мокнущих на посту, на въезде в город.
Бат-Шева была сержантом. Учила солдат стрелять.
Бред!
Она погладила Бат-Шеву по волосам, и та, жалобно вздохнув во сне, крепче прижалась к ней.
Она вспомнила картину, которой дружно не устают поражаться все туристы, приезжающие в Израиль.
Стайка хорошеньких девчушек в форме, но на ногах босоножки.
Форма расстегнута, выглядывает соблазнительное голое плечико со спущенной по теперешней моде бретелькой лифчика.
Стрижки модные, глазки подведены.
За плечами тяжелые армейские винтовки.
Ловят тремп на шоссе, возвращаясь на военные базы после выходного дня.
Но я не имею ко всему этому никакого отношения. К этой стране, как и к любой другой, напомнила она себе.
Без особенной уверенности.
На следующий день в Иерусалиме еще более похолодало.

Вторник

-- Чай свежий? А то я еще заварю. -- Сказала Лариса.
Чай был свежим и очень приятным на вкус.
Впрочем, Йоси в этом не особенно разбирался. Чай он пил редко.
Он налил себе еще чашку, добавил кипяток из самовара и съел еще один пирожок.
Пирожок был потрясающего вкуса и запаха.
-- Это какой-то кошмар, -- сообщил он. -- Я пью и ем, потом ем и пью. Внутри у меня, наверное, уже небольшое озеро.
-- Это чаепитие по-московски. -- Усмехнулась Лариса. -- Вытирайся полотенцем, и все будет в порядке.
Чаепитие как таковое начинается с пятой чашки, -- пояснила она. -- Первые две пьют для утоления жажды, вторые две для разгона. Пирожки тебе нравятся?
-- Необычайно!
-- Это меня бабушка научила, еще в детстве. Моя бабушка была «купчихой»...
-- Я знаю это слово. Я вообще немного знаю русский. Мой отец был родом из Одессы. Когда родители не хотели, чтобы я понимал, о чем они говорят между собой, они переходили на идиш. Потом, когда я выучил идиш, они стали говорить по-русски.
-- Твой отец тоже был адвокатом?
-- Да. Мой дед был огромным, очень сильным. Он был биндюжником в Одессе.
-- Ты это серьезно?
-- Конечно. А что?
-- Да нет, ничего, биндюжник с Молдаванки. -- Она засмеялась.
-- Ну да. Он был очень добродушным, спокойным человеком. А бабушка была крошечная, худенькая, подвижная. Она всеми командовала.
Она умерла в девяносто девять лет, от гриппа. А то бы еще прожила.
Она еще сама готовила и ходила за продуктами за две недели до смерти.
Папа был весь в нее, тоже маленький, энергичный, он ни минуты на месте не мог усидеть.
У него было восемь братьев и ни одной сестры, и все огромные, как дед. А он, младший, как бабушка.
Дед тогда сказал... когда отец подрос, он посмотрел на отца и сказал: «Мотэлэ, биндюжники такими не бывают, придется тебе учиться».
И отец поехал во Францию. Учиться на адвоката.
Это было в 1913 году. Ему было шестнадцать лет.
Ну, ладно.
-- Подожди, а как он сюда попал? В Израиль.
-- О, это романтическая история.
Моя мама была с детства крутой сионисткой. Как и бабушка с дедушкой. Ее привезли сюда в десять лет. Представляешь? Тель-Авива просто не было! Деревня на берегу моря и кругом песок. Тель-Авив ведь основали только в 1909 году. Многие надеялись тогда, в 1909, что в нем со временем будет аж двадцать пять тысяч жителей. Представляешь?
Мой дед закончил Берлинский политехнический институт, инженер-строитель, очень хороший инженер, в Риге ему заказывали самые сложные здания, у них с бабушкой был роскошный дом на взморье: трое слуг...
И вот они решили, что все - пора перебираться в Палестину! Работать для сионизма! Представляешь? В тридцатом году, тогда нацизмом еще и не пахло.
Йоси встал и прошелся по комнате.
-- В сороковых годах мама была террористкой, переодевшись беременной, возила на животе взрывчатку.
Потом ее отправили в Штаты, добывать деньги на оружие.
А отец собирал деньги в Голливуде.
Там они познакомились. Он был старше мамы на 25 лет. И ниже ростом.
Но он был красавцем. Обаятельный. Знаешь, на кого похож? На Чаплина.
Они были, между прочим, хорошо знакомы, у меня есть фотография с надписью - «Моему дорогому, дорогому Майклу. Чарльз С.Чаплин».
Когда они поженились, мама хотела жить только в Израиле.
Ну, папа сопротивлялся, сколько мог...
Йоси махнул рукой.
-- Мою маму никогда и ничем не остановишь!
Пора, может, делами заняться?
Прервал он себя.
Они сидели у Ларисы в кабинете, уютной комнате с камином, кожаными креслами и большим красивым письменным столом старинного вида.
На стене под стеклом висела картина маслом, портрет необычайно красивой молодой женщины. Портрет был не окончен, фон только намечен несколькими крупными мазками. Но лицо прописано тщательно.
Женщина улыбалась.
В настоящее время портрет был сдвинут, а небольшой сейф с цифровым сложным замком, который под ним обычно скрывался - распахнут.
За высоким окном, оно выходило на скалы и кусты маленького национального парка, падали, кружась и сталкиваясь в воздухе, огромные снежинки. Смеркалось.
-- Хорошо. -- Согласилась Лариса. -- Давай займемся делами.
Йоси заговорил официальным голосом.
-- В первом приближении я разобрался в различных бумагах, которые Андрей сдал мне в свое время на хранение.
Тут, собственно, две папки.
В первой то, что он привез мне сразу, а во второй - нотариально заверенные копии различных документов, поступивших за эти годы по почте.
Есть еще перечень ценных бумаг, которые находятся на хранении в арендованных сейфах в трех различных банках.
Он остановился и отпил чаю.
И сбавил тон.
-- В общем, так.
По мелочам я уже начал действовать.
-- Например?
-- У меня есть хороший приятель, бельгиец прирожденный, он лет шесть, как в Израиль переехал. Я попросил его слетать в Бельгию, организовать ремонт здания, пострадавшего от пожара. Там теперь будет суперроскошный пентхауз двухэтажный. Я его сдам в аренду.
Вообще Андрею принадлежит масса недвижимости в Бельгии. Я попросил найти надежного человека, чтоб ею распоряжался.
Потом остров.
-- В каком смысле остров?
-- Остров с замком у побережья Бретани. Не знаю, зачем он его купил. Может, как загородный дом. Надо как-нибудь съездить - посмотреть.
Потом еще в разных странах всякое.
Электростанция в Чехии. Зачем ему была электростанция?
Он разложил на столе бумаги с печатями.
Лариса смотрела в окно.
-- Слушай, тебе это все неинтересно?
-- Да, в общем, нет. Делай, как знаешь. Я тебе полностью доверяю.
Одно только. Не знаю, зачем Андрею электростанция, тем более, в Чехии, но давай пока ничего не продавать.
Сначала съездим, посмотрим. Ладно?
-- Как скажешь. Ты хозяйка.
Тем более, это все мелочи.
Проблема с акциями.
-- Например?
-- Мне звонили уже его брокеры с НФБ, плохо представляю, как они могли меня найти, и сказали, что раньше Андрей сам всегда распоряжался своими акциями. Продажа, покупка и так далее. И акции у него на огромную сумму.
Какие там электростанции!
У него только в фонде «Телеком» 94 миллиона долларов.
Теперь они просто не знают, что делать.
Раньше от него распоряжения поступали фактически ежедневно, и существовал категорический запрет без согласования с ним что-то продавать.
-- Хорошо, дай им мой телефон, я это все сама улажу.
-- Сама?
-- Ну да. Своими акциями я распоряжаюсь без проблем.
-- ?
-- Йоси, как ты думаешь, откуда это все?
Она обвела комнату руками.
-- Откуда у меня деньги?
Йоси посмотрел удивленно.
-- Я как-то не задумывался.
Лариса кивнула головой.
-- Есть программа, компьютерная, многомерная модель мировой экономики.
Мы ее вместе с Андреем разрабатывали. Она дает возможность делать прогноз, который сбывается в 84% случаев. То есть, практически я всегда знаю, какие акции надо покупать, от каких избавляться.
А если где-то ошибусь, не беда, в следующий раз наверстаю.
Конечно, я сама этим не занимаюсь.
Она пожала плечами.
-- Мои компьютеры связаны по сети с компьютерами брокерской фирмы.
Каждое утро. То есть, когда в Нью-Йорке утро, биржа открывается, они начинают команды передавать. Купить - продать. Ну и...
Если хочешь, дай мне телефон твоего брокера, я тебя введу в игру.
Она присела к столу и закурила.
-- Нет проблем.
-- Так это из-за программы на вас охотятся?
-- Нет. Точнее, из-за другой программы.
-- ?
-- Нет, не хочу тебе рассказывать. Не хочу, чтобы тебя убили.
-- Меня?
-- Ну, конечно.
Это страшное знание. Помнишь, как у Дюма, там «железная маска» и прочее.
«Все, кто владеет этой тайной, должны исчезнуть».
Она вздохнула и смяла окурок в пепельнице.
-- Например, я.
И подошла к окну.
-- Ты посмотри, сколько снега навалило. Настоящая зима. Ты любишь зиму?
-- Да как-то...
-- Я забыла. Ты же здесь родился.
Я ужасно люблю зиму. Снег. Лыжи. Уеду, наверное, куда-нибудь в Америку.
Теперь уж все равно.
-- Послушай, Лара... Почему так безнадежно?
Мы же в своей стране.
У нас тут многое, конечно, хреново, но служба безопасности у нас!..
Никто еще не жаловался!
Наконец, Шай. Если бы ты ему рассказала. Почему ты считаешь, что он не сумеет тебя защитить?
-- Будет только хуже.
Шай ведь не свободен, он на службе...
Ему придется доложить. Мной и Андреем, главное, Андреем, заинтересуются другие организации.
Например, АНБ.
А уж тогда...
Она махнула рукой.
-- Как ты считаешь, Йоси, при таком снегопаде тель-авивское шоссе уже закрыто, наверное, и Йона приехать не сможет!?
Йоси подошел к окну.
Снег шел вовсю, дальше десяти метров мало что можно было разглядеть.
Ветра не было совершенно, и на каждой веточке дерева, стоявшего неподалеку от окна, собралась белая полоса снега.
-- Наверное, да, не сможет. Если хочешь, я останусь у тебя. Для охраны.
-- Если тебе не трудно.
Он позвонил к себе в контору.
-- Мирьям, ты еще не ушла?
-- Я не знаю, что делать, -- ответила секретарша. -- Надо было раньше уехать, но я не подумала... Хотела тут кое-что подогнать.
-- Очень хорошо. Оставайся у меня. Дома у тебя все в порядке?
-- Да. Я звонила.
-- Тогда оставайся.
Запри тщательно все двери и окна, и гараж проверь... потом поужинай и ложись спать. Кондиционер включи на полную мощность. Возникнут проблемы - звони, не стесняйся, в любое время. Ты знаешь этот телефон? Там, где я сейчас.
-- Да.
-- Ну вот. Когда все запрешь и начнешь ужинать - позвони.
-- Ладно.
Йоси повесил трубку.
-- У тебя надежные сотрудники.
-- Само собой, Мирьям работала еще у отца. Вторая - Дорит, тоже хорошо работает, пожаловаться не могу, но Мирьям - это столп!
Лариса складывала бумаги в сейф.
-- Твои бумаги тоже спрятать?
-- Да, сложи, конечно.
-- Хочешь ужинать?
-- Что ты, я, наверное, и завтракать не захочу!
Йоси опять подошел к окну. Было уже темно. Справа ничего не было видно, а слева, там, где Рамот, только расплывчатое зарево.
Он задернул штору.
Лариса стояла рядом.
-- Послушай. У тебя даже акции компьютеры продают, а сама ты чем занимаешься?
-- Стараюсь выжить.
-- И не надоело тебе? Я имею в виду, не скучно?
-- В том-то и дело.
Он обнял Ларису и осторожно притянул к себе.
Лариса обхватила его за шею.
Долгое время они целовались.
Потом Лариса отстранилась и улыбнулась ему.
-- Поехали в центр. На Бен-Егуде сейчас весело, наверное. В снежки играют.
-- А проедем? Впрочем, на мотоцикле без проблем.
-- Холодно же будет. На мотоцикле.
-- Оденься потеплее.

НФБ - Нью-Йоркская фондовая биржа, крупнейшая в мире.

* * *

Снег в Израиле - чрезвычайная редкость.
В Тель-Авиве его практически не бывает.
В глубокой долине, в северной части которой течет Иордан, соединяющий Тивериадское озеро с Мертвым морем, а южная продолжается от мелководной оконечности моря ( в наши дни это фактически огромный технологический бассейн химических заводов) до Эйлата, вообще бывает только жаркая погода, или, для разнообразия, очень жаркая. Дождь там, правда, иногда идет, но всегда теплый.
Даже в Иерусалиме и Хевроне, которые находятся в горах почти километровой высоты, снег в виде крошечных, влажных, сразу же тающих снежинок бывает не каждый год.
Но в том году снег в Иерусалиме был настоящий.
Какого не было за всю историю государства Израиль.
На пустынных улицах их мотоцикл продвигался сквозь влажную, пропитанную водой кашу дюймов в десять толщиной. Встречных машин было мало, зато многие стояли у тротуаров, брошенные владельцами, и ложившийся сверху снег постепенно превращал их в бесформенные сугробы.
Йоси ловко управлял мотоциклом, из-под заднего колеса которого вылетала струя снега, как из роторного снегоочистителя.
На Бен-Егуде, пешеходной улице в центре, веселилась молодежь.
Действительно, играли в снежки, дети из окрестных домов носились с пронзительными воплями. Многие из них видели снег первый раз в жизни.
Но веселившихся было немного и продолжалось это недолго. Часов в девять свет на правой стороне улицы пару раз мигнул и погас. Большинство заторопилось домой.
Йоси с Ларисой в это время как раз были в баре, отогревались после предпринятого под ее руководством строительства гигантского снеговика.
Когда свет погас, в баре установилась тишина. Потом какая-то женщина вскрикнула. Кто-то ругал «Хеврат Хашмаль»*.
Йоси хладнокровно извлек из кармана маленький фонарик и при его свете расплатился за выпивку.
Когда они вышли из бара, свет погас и на другой стороне. Темный центр города выглядел странно и даже несколько пугающе. На Яффо фонари еще горели, но в Меа-Шеарим было уже темно, а когда они доехали до улицы Бар Илан, погасло и там.
По мере того, как рвались под тяжестью мокрого снега провода, электроснабжение городских районов прекращалось.
Когда они поехали вниз по извилистой улице к Ларисиному дому, свет погас и тут.
Было совершенно темно и очень тихо.
Звук мотоцикла был слышен издалека.
Почему Йоси остановился, прежде чем свернуть к дому, он и сам не знал.
Но остановился.
Слез с мотоцикла и, пройдя пешком метров десять по мокрой холодной кашице из снега и воды, осторожно заглянул за угол.
Возле дома Ларисы стояла большая черная машина.
Йоси постоял минуту неподвижно, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте.
Это был вездеход «Дженерал моторс», огромная, дорогая, очень мощная машина. На крыше и капоте мотора снег лежал толстым слоем, но на ветровом стекле дворниками были расчищены полукруглые дорожки.
Видимо, машина приехала совсем недавно.
-- Вот так-так. -- Сказал Йоси негромко.
Неизвестно, как бы дело повернулось, будь у него оружие.
Но пистолет, точнее, огромный длинноствольный револьвер Смит & Вессон, под патрон «магнум», был у Ларисы.
Перед тем, как ехать, она взяла оружие из сейфа и надела специальную кобуру под левую руку.
Йоси пришлось вернуться, и за те пару секунд, пока он шел обратно, он успел остыть.
-- У твоих соседей по улице есть вездеход «Дженерал моторс»? Такой, знаешь, огромный? -- Спросил он.
-- Нет.
-- Иди сюда.
Сзади, неподалеку, возле маленького красивого дома, был гараж - бетонный сарай без передней стенки, в котором стоял новенький «Ситроен». Весь гараж он, однако, не занимал.
Йоси затолкал туда мотоцикл и завел Ларису.
Тут было темно, во всяком случае, с улицы разглядеть их было невозможно.
-- Дай оружие. -- Тихо сказал Йоси.
Он засунул револьвер за пояс, потом отпер ящик рядом с сидением и достал оттуда сотовый телефон.
Шая не было дома.
-- Ушел в синагогу. -- Пояснила теща. -- Скоро вернется, минут через двадцать, что-то передать?
-- Пусть позвонит мне в контору.
Потом он позвонил домой.
-- Мирьям, у тебя все в порядке?
-- Конечно, а что случилось?
-- Ничего особенного. Полезь ко мне в стол, там справа большой блокнот для телефонов, написано «private», знаешь?
-- Да, сейчас...
-- На букву Д записано Дани и в скобках Шай.
-- Тут два телефона: домашний и офис.
-- Давай оба, сначала домашний.
Дани оказался дома. У него была сильная простуда и настроение, судя по голосу, хуже некуда.
-- Ты меня помнишь? -- Спросил Йоси. -- Нас Шай знакомил.
-- Допустим, ну и что?
Дани чихнул и закашлялся.
-- А Ларису Шварц знаешь?
-- Да, конечно, -- он явно был заинтересован, -- а в чем дело?
Йоси кратко обрисовал ситуацию.
Секунд пять Дани молчал.
-- Так, я сейчас высылаю группу и выезжаю сам.
Стойте, где стоите, и просто слушайте, ждите. Если что случится - звони сразу.
-- Ладно.
В гараже было сыро и очень холодно.
Йоси, распахнув куртку, прижал Ларису к своему могучему животу, затянутому в толстенный свитер из ангоры. Потом достал из кармана серебряную фляжку.
-- Коньяк. -- Пояснил он. -- Лучшее средство от простуды.
Коньяк был очень хорошим.
-- Конечно. -- Заметил Йоси. -- Армянский, еще с довоенных времен.
Красивая была страна.
Минут десять они стояли молча.
Потом Йоси забеспокоился.
-- Пора бы им уже.
Лариса молча прижималась к нему. Йоси был огромным, теплым и надежным.
Она закрыла глаза.
Потом снизу донесся звук мотора, судя по всему, джип разворачивался.
-- Я поеду за ним, -- сказал Йоси, -- а ты постучи в дом. Этот или соседний.
Скажи - надо позвонить в ШАБАК. И сиди там, пока они не подъедут. Ладно?
-- Но...Ладно.
Йоси вывел мотоцикл из гаража, подтолкнул Ларису к дверям, и, с облегчением убедившись, что ей открыли, поехал вниз по улице.
Машина, которую он преследовал, уже скрылась за пеленой мокрого снега, но слышно ее было хорошо.
Йоси ехал, не спеша.
Никакого желания сталкиваться с тем (или теми), кто сидел в машине, и вообще совершать подвиги, у него не было. В первую минуту, когда он увидел джип, оно появилось было, но тут же бесследно прошло.
Надо было, считал он, только ехать сзади до тех пор, пока появятся мальчики из ШАБАКА, а там... их работа, пусть и разбираются.
Фар он не включал, но особенных проблем это не создавало. Улицы были совершенно пусты, а глаза его давно уже привыкли к темноте, да и темноты, строго говоря, не было.
Лунный свет, проникавший сквозь сплошную стену снега, отражался от белого мягкого покрывала, которым была укрыта мостовая.
Двойная темная колея, которую оставлял джип, была ясно на нем видна.
Попетляв немного по улицам вокруг Ларисиного дома, джип повернул на Шешет ха Йомим и двинулся к перекрестку Гиват Царфатит.
Йоси замедлил ход и позвонил.
Трубку взял Дани.
-- Еду за ними. -- Сообщил Йоси.
-- Я знаю.
-- По Шешет га Йомим в сторону перекрестка.
И Йоси отключился.

ХЕВРАТ ХАШМАЛЬ - электрическая компания, монопольный поставщик электроэнергии в Израиле.

* * *

Это была небывалая в Иерусалиме погода, и она превратила рядовую операцию ШАБАКа в черт знает что.
Вполне естественно, что ШАБАК, как и любая другая контрразведка пользуется обычными легковыми автомобилями, совершенно не выделяющимися из потока машин на оживленной улице.
Конечно, машины эти снабжены форсированными моторами и разным специальным оборудованием, но вездеходами их не назовешь.
Оперативники, посланные к дому Ларисы, туда в конце концов добрались, правда, мокрые по колено и страшно злые. По дороге им пришлось несколько раз выскакивать в снег и толкать машину.
Но группа захвата, направленная к перекрестку с задачей перехватить джип, о том, чтобы проследить за ним на абсолютно пустынных улицах, не было и речи, туда просто не попала - застряла в сугробе на Бар-Илан.
Дани, он тоже застрял, не доезжая управления, и вынужден был руководить операцией прямо из машины по телефону, был вне себя.
Узнав, что джип повернул на дорогу, ведущую через Шуафат (то ли в Атарот, то ли в Неве Яков, а, может быть, и на Рамаллу), он сгоряча приказал поднять вертолеты, но потом сообразил, что в такую погоду проку от них будет мало, и принялся договариваться с ВВС, чтобы по тревоге были подняты машины с инфракрасными детекторами и прочим специальным разведоборудованием.
Летчики в принципе не отказывались, но ближайший готовый к вылету экипаж оказался в Негеве, начать действовать он мог только через час.
-- Но ты войди в мое положение. -- Взмолился Дани.
-- Ладно. -- Ответил человек на том конце провода. -- Через пятьдесят минут, но быстрее никак.
Дани связался со штабом пограничников и оттуда обещали выслать несколько вездеходов для его оперативников.
Потом он связался с военной базой, расположенной на Иерихонской дороге, и ему пообещали армейские джипы.
Больше ничего сделать было нельзя.
Он сидел в машине, постепенно заносимой мокрым снегом, непрерывно сморкался, каждые две минуты чихал и ругался ужасными словами.

* * *

Шай бывал в синагоге редко.
Отец его и мать более или менее соблюдали образ жизни, положенный религиозной еврейской семье, но особенным рвением не отличались никогда.
В Алжире, где отец был юрисконсультом крупных фирм, занимавшихся международной торговлей, и они дружили домами со многими представителями колониальной элиты, родители старались не выпячивать своего еврейства и, во всяком случае, всегда, когда это было необходимо для поддержания дружеских, но весьма выгодных связей, охотно шли на компромисс с требованиями галахи*.
В Израиле, особенно в первые, самые тяжелые годы, когда умерла мать, религия занимала в жизни отца большое место. Но потом дела семьи стали постепенно налаживаться и он снова, хотя и не сразу, вернулся к привычному образу жизни.
Теща и жена Шая были к религии вполне равнодушны.
Родня, живущая во Франции, наоборот, придавала религии большое значение, но там, у них, Шай это ясно видел, речь шла не о вере, а о сугубо земных проблемах.
О самоидентификации, о поддержании родственных связей, о сплочении общины.
Он сидел у окна, в которое стучали крупные капли дождя, автоматически повторял слова, выученные давным - давно в детстве, и ни о чем не думал.
Странные образы проносились у него в голове.
Земля, на которой он прожил всю сознательную жизнь, была именно той землей, на которой и о которой была написана Книга.
Каждый камень, любое ущелье или роща были связаны с ней, имели свое название, свою историю, свою роль. Тут, под летним солнцем и зимними дождями Иудейской пустыни, цари и герои совершали подвиги и предательства, судили судьи, проповедовали пророки, грешили отступники и учили законоведы.
В детстве это поражало его воображение.
С годами начало казаться забавным.
Теперь, когда половина его жизни была позади, приобрело глубокий смысл.
Была эта земля священной, богоданной, какой-то особенной?
Шай в это не верил.
Разведчики, как и ученые, верят только фактам.
А фактом было то, что он, Шай, принадлежал этой земле.

* * *

Когда он вернулся домой из синагоги, то позвонил Йоси в контору. Никто не отвечал. Тогда Шай позвонил ему же домой. Мирьям ответила, что шеф у Ларисы. Но у Ларисы тоже никто не отвечал.
Обеспокоенный Шай решил на всякий случай позвонить Дани.
-- Так, -- сказал он, выслушав описание ситуации, густо пересыпанное Даниным чихом и руганью. -- Ничего страшного пока не вижу.
Если они бросят машину в Шуафате, мы оцепим это место. Тем более, в Неве-Якове. Дорог оттуда три. На Рамаллу ты, конечно, перекрыл?
-- Пограничники. -- Коротко ответил Дани.
-- Остается две. И обе ведут сюда, ко мне.
Тут у нас снега нет. Дождь, правда, сильный. Туман.
Я, пожалуй, отправлюсь к бензоколонке, буду ждать там, а ты организуй заслон на развилке, где подъем к Маале-Адумим. Может, все еще к лучшему обойдется.
-- Я вызвал автоматчиков с военной базы.
-- Верни обратно. Они парни храбрые, но неумелые. Будет стрельба и трупы. А нам нужны живые люди для допроса.
-- Их там неизвестно сколько в машине, а ты один.
-- Я буду не один.
-- Все же я скажу, чтобы один джип ждал тебя у бензоколонки.
Проинструктируешь.
-- Ну, пусть. Держи меня в курсе. Я пока не теряю оптимизма.
И он поехал на другой конец ишува, к Ицику, агроному, державшему небольшую оранжерею, в которой выращивались на заказ экзотические растения.
По совместительству Ицик был в ишуве ответственным за безопасность.
Ицик, невысокий, широкоплечий, в 73-м во время войны он был снайпером в ВДВ, увидев Шая, сразу понял, что случилось что-то серьезное. Расстались они у синагоги десять минут назад.
Шай коротко объяснил ситуацию.
Ицик только вздохнул.
Что ж, раз надо, значит, надо.
Без лишних слов он вынес в прихожую автомат «узи» и два бронежилета.
-- А М-16 у тебя нет? -- спросил Шай.
-- Слепим, не беспокойся, -- Ицик хлопнул ладонью по автомату, -- по машине стрелять, лучше не бывает.
-- Ну ладно.
И они поехали.
Лил сильный дождь, но тумана уже не было. Ветер швырял капли в ветровое стекло.
Шай вел машину очень быстро и уверенно, по этой дороге он мог бы ехать и с завязанными глазами, но никак не мог отделаться от ощущения, что чего-то не хватает.
Потом он понял, в чем дело.
На вершинах гор, возвышавшихся над их ишувом, где каждую ночь сверкали огни Иерусалима, была темнота.

ШЕШЕТ Га ЙОМИМ - улица имени Шестидневной войны

ГИВАТ ЦАРФАТИТ, НЕВЕ ЯКОВ, ПИСГАТ ЗЕЕВ и т.д. тут и далее - районы в ЕВРЕЙСКОЙ части Иерусалима. ШУАФАТ - район, а РАМАЛЛА - пригород, населенный АРАБАМИ.

ГАЛАХА - нормы и правила, регламентирующие до мелочей образ жизни верующего еврея.

* * *

Но к лучшему не повернулось.
Йоси продолжал следовать в отдалении за неизвестными, сидящими в джипе.
Когда он увидел, что джип повернул на дорогу, ведущую через Шуафат, небольшие сомнения, еще остававшиеся у него (а не поднял ли я шум без причины?), сразу же исчезли. Ни в Рамалле, ни в Атароте делать в такую ночь было решительно нечего. Оставался, правда, еще Неве-Яков, но люди, которые могут выложить такую кучу монет за практически бесполезную машину, в Неве-Якове жить не станут.
Он остановился перед перекрестком, давая возможность «им» отъехать подальше, и позвонил Дани.
-- Не отставай, -- попросил Дани, коротко рассказав о возникшей неразберихе, -- И осторожнее, пожалуйста, ладно?
-- Ладно.
После Шуафата «они» повернули в Неве-Яков, насквозь его проехали и по новой, недавно проложенной дороге двинулись в Писгат-Зеев.
Тут, в Писгат-Зееве, света тоже не было.
«Они» ехали медленно, потушив фары и габаритные огни, и Йоси приходилось ориентироваться только по звуку да по колеям, которые джип оставлял на девственно чистом снегу.
Какое-то время «они» петляли в темноте.
Йоси уже замерз. Особенно руки в тонких перчатках, державшие руль. Приходилось останавливаться время от времени и разминать пальцы.
Снега на дороге становилось все больше, и он старался ехать по колее, проложенной джипом. Мотоцикл «Харлей-Дэвидсон» очень хороший, но для мотокроссов все-таки не предназначен.
Остановившись очередной раз размять руки, Йоси обнаружил, что джипа больше не слышит. К этому времени «они» недалеко от выезда из Писгат-Зеева свернули с шоссе и ехали по широкой, частично покрытой асфальтом дороге.
Дорога шла под уклон.
Слева от нее, за гигантским оврагом, в который густо ложился снег, виднелось смутное желтоватое зарево, в том районе злектросеть выдержала. Справа сплошной стеной стояли новостройки в разной степени готовности. Некоторые из новых домов были почти уже закончены и только отсутствие стекол напоминало о том, что жить в них еще нельзя. О существовании других говорили только ямы фундаментов или полувозведенные стены в опалубке. Повсюду валялись огромные кучи мусора, заваленные снегом. Трубы и доски торчали во все стороны в темноте, словно ветви металлического леса.
Йоси, мгновенно сориентировавшись, отвел мотоцикл с дороги и позвонил Дани. Потом он спрятал пелефон, разыскал кусок доски и, перевернув его сухой стороной вверх, присел в узкой, совершенно темной щели, где начиналась пока еще никуда не ведущая лестница.
Оставалось только ждать.
Возможно, именно здесь была конечная точка маршрута неизвестных.
Зачем?
Уходить дальше пешком в сторону близлежащей арабской деревни?
Вряд ли!
Что-то спрятать?
Да, погода очень подходящая, да и место. Похоже на правду.
Ну, что ж. Значит, скоро снова поедем. Обратно.
Йоси достал из кармана фляжку с коньяком и сделал добрый глоток.
Потом он закрыл глаза.
Все равно видно ничего не было, а с закрытыми глазами слух обостряется.
Сидеть, расслабившись и прислушиваясь к тому, как тепло коньяка постепенно разливается по телу, было очень приятно.
Из-за холода, коньяка или успокоительных мыслей знаменитая Йосина интуиция, которой он всегда гордился, в этот раз не сработала.
Несколько минут так просидев в полной тишине, Йоси услышал скрип. Похоже было на то, что сверху к нему приближается машина с выключенным мотором.
Йоси автоматически отставил в сторону фляжку и, достав из-за пояса револьвер, взвел курок.
Машина появилась почти сразу, она держалась близко от линии домов и на фоне белого снега была видна очень хорошо. Правое окно было открыто и из него торчал ствол автомата.
Дальнейшее произошло практически одновременно.
Йоси молниеносным прыжком метнулся, переворачиваясь на лету, под защиту кучи мусора, возле которой стоял мотоцикл. Человек, сидевший в машине, он был там один, нажал на тормоза и одновременно на спусковой крючок, автоматная очередь хлестнула по тому месту, где Йоси только что находился. Йоси вскинул револьвер и трижды выстрелил в лобовое стекло.
И все закончилось.
Автоматные тяжелые пули еще терзали уши с визгом, напоминающим преувеличенный звук ножа, скребущего по тарелке, рикошетируя от стен. Машина два раза вильнула и остановилась, уткнувшись в сугроб.
Стало очень тихо.
Так тихо, что было слышно, как идет снег.

* * *

Йоси появился дома у Ларисы часам к двенадцати.
У тротуара стояла легковая машина и пограничный джип с мигалкой.
В джипе, уронив голову на руль, спал человек в толстом меховом комбинезоне (в израильской армии такие комбинезоны называют «хермонит», это слово происходит от названия горы Хермон, единственного места в Израиле, где снег бывает ежегодно).
Йоси чувствовал себя усталым и злым.
Снег продолжал идти, и во многих местах мотоцикл пришлось толкать.
Перед этим он битых полтора часа торчал возле джипа.
Сначала давая объяснения последовательно подъезжавшим пограничникам, армейцам и сотрудникам ШАБАК.
Эти последние обыскали машину и выяснилось, наконец-то, что было нужно убитому в доме Ларисы.
Целые ящики небольших дисков в прозрачных коробках. Похожих на диски от лазерного проигрывателя.
Потом, к счастью, подъехал Дани и отпустил его восвояси.
На улице раздавался треск, ломались под тяжестью снега ветви непривычных тропических растений.
В холле горели свечи в красивых больших подсвечниках. Было тепло и пахло воском, и еще чем-то, может быть, ладаном.
Лариса сидела на диване, завернувшись в толстый шотландский плед.
Шабаковцы и пограничники, их было семеро, сидели кто где, на различных стульях, собранных, видимо, со всего дома.
При его появлении все они засобирались к выходу с явным облегчением.
-- Ты цел! -- сказала Лариса. -- Слава Богу! Хочешь чаю?
-- Предпочел бы горячую ванну, но увы...
-- Нет проблем, у меня вода греется газом, а не электричеством.
-- Послушай, -- вдруг вспомнил Йоси, -- а что с собакой?
-- Снотворное, -- пояснила Лариса, -- выстрелили через форточку, сволочи, специальной иголкой из пневматического пистолета.
Это мне все парень из ШАБАКа объяснил. Говорил, он знает эту штуку, тоже применял, наверное, гад. Он думает - к утру все будет в порядке.
Я звонила ветеринару, но ты же видишь, какая погода.
Лариса махнула рукой.

* * *

После ванны Йоси стало тепло и хорошо.
Он сидел на кровати в Ларисиной спальне, наполовину укрытый одеялом, на котором стоял поднос с чаем и пирожками, и наслаждался покоем.
В спальне весь пол был застлан ковром невиданных размеров. У стен стояли две широченные кровати, на каждой из которых могли бы свободно поместиться два или даже три человека Йосиной комплекции. На стенах были развешаны японские гравюры, с чисто восточной невозмутимостью демонстрировавшие половой акт в различных позах.
Все цвета в комнате, ковра, тяжелых занавесей на окне, обоев, были как-то так подобраны, что наводили на мысль о сексе. Свечи горели на длинном туалетном столике, язычки огня слегка колебались, и тени шевелились по стенам.
-- Тебе не кажется, что все это, -- Йоси обвел комнату рукой, -- напоминает сцену из какого-нибудь голливудского фильма?
Лариса, она лежала на соседней кровати, приподнялась и оперла голову на руку.
-- Голливудского? Да, действительно. Парень, который это все оформлял, сейчас работает в кино.
Ты уже хочешь спать?
-- Вообще-то нет. Расскажи мне лучше о себе.
-- О себе?
-- Ну да. Твоя бабушка была купчихой...
-- Да. Купчихой. Ее отцу принадлежало несколько трактиров в Москве. Она вышла замуж очень рано, что-то лет в шестнадцать. Она училась в гимназии, и родители наняли ей репетитора, бедного студента - медика из провинции. Удивительно красивый был парень, я видела фотографии, на Булгакова похож.
Да вообще-то, ты, наверное, не знаешь, кто такой Булгаков.
-- Не очень, но это неважно.
-- Муж умер от тифа во время гражданской войны. Он заведовал инфекционным отделением в госпитале.
-- У белых или у красных?
-- У красных. Он был евреем, евреи были за красных.
Бабушка осталась вдовой в двадцать пять лет с двумя детьми на руках.
Потом мамин брат тоже умер, а мама осталась жива.
Потом, уже в тридцатые годы, их сослали в Караганду.
Жуткое место, Я, собственно, там не была. Мама рассказывала.
У бабушки был второй муж, известный инженер. Его посадили по делу «Промпартии». Потом выпустили. Он работал в Караганде на металлургическом комбинате.
Потом в тридцать седьмом его расстреляли.
Да что я тебе все это рассказываю! Ты, наверное, и половины не понимаешь. Для вас наша жизнь, как фантастический роман, вроде инопланетян каких-нибудь. Я уже знаю. Западному человеку этого вообще не понять.
-- Неважно, -- сказал Йоси. -- И, потом, я не совсем западный человек. Все мои родственники погибли в Катастрофе, в Европе.
-- Это не то. Это кошмар. Понимаешь?
Ночь, кошмар, чудовища. Потом утром просыпаешься и ничего нет.
-- Если просыпаешься.
-- Да. Если. Но если проснулся, то нет.
А для нас это было жизнью.
Нормой.
Целые поколения выросли в убеждении, что так и надо.
Что человек ничего не значит. Вообще ничего.
-- Многие люди, например, в Саудовской Аравии или той же Сирии, и сейчас так живут.
-- Вовсе нет. Там на самом деле законов в западном смысле слова нет. Но есть иерархия...
Она запнулась.
-- Человеческие отношения, вот что главное.
Понравился ты королю - он тебя возвысил. Рассердился - голову отрубил.
Не очень хорошо, конечно.
Но люди, в сущности, так всегда жили...
А у нас.
Ты прислушайся к словам:
Посадили. Выпустили. Расстреляли.
Кто?
Да никто. Все.
Не было ни палачей отдельно, ни жертв отдельно.
Допустим, у тебя есть лучший друг, Шай.
И сегодня объявлено, что он враг. Продался сирийской и египетской разведкам.
Естественно, собирают собрание.
Для осуждения.
И ты первый лезешь на трибуну и требуешь презренного изменника Шая расстрелять.
-- Я бы не полез. Что бы ни случилось.
-- Ну да. Ты бы, может быть, и не полез. Ты человек нормальный. Не советский.
Или если бы тебя все же заставили, ты бы переживал. Тебя бы совесть мучила...
А мы с радостью это делали. С невиданным энтузиазмом и восторгом.
Собственными руками, кричали, расстреляю эту сволочь, которая прикидывалась моим другом.
И заметь, что все это говорилось совершенно искренне.
-- Да, -- сказал Йоси, -- этого мне, пожалуй, и в самом деле не понять.
Он переставил поднос на пол, встал и направился к Ларисе. Огоньки свечей задрожали, ощутив еле заметное движение воздуха.
В этом зыбком свете полуодетые самураи и гейши, чьи тела, переплетенные в экстазе, были изображены на гравюрах, казалось, ожили и зашевелились.

Среда

Йоси проснулся поздно. Ларисы в комнате не было. Снег за окном прекратился и комнату освещало солнце, стоявшее уже довольно высоко.
Ему было хорошо.
С Ларисой вообще было хорошо.
Что скажет мама, если я снова женюсь? Вдруг подумал он. Потом перевернулся на другой бок и неожиданно для себя опять заснул.
И тут же пожалел об этом.
Ему снился сон.
Это бывало очень редко и снилось ему всегда одно и то же.
Они с Шаем и еще четверо ребят из его взвода бежали к маленькому, окрашенному под цвет выгоревших камней домику на колесах, над крышей которого торчала путаница проводов и антенн. Они бежали молча, по возможности бесшумно, винтовки наперевес, тяжело хватая ртом раскаленный воздух.
Бежали бесконечно долго.
А домик, издеваясь над ними, оставался все на одном и том же расстоянии. Как будто отодвигался с той же скоростью, с которой они бежали.
А они, чувствуя, что это усилие предельное, что еще шаг, еще, и вот сейчас, вот-вот, силы закончатся, все бежали и бежали вперед. (В реальности этот бросок продолжался всего несколько секунд.
Они легко ворвались в домик и , перебив ошеломленных связистов, с пленными было возиться невозможно, самим бы ноги унести, захватили шифровальную машинку и блокноты.
Вся атака прошла удивительно гладко, как на учениях.
Неприятности начались позже, во время отхода, когда египтяне сумели отрезать их от посадочной площадки и пришлось прорываться с боем. Четверо самых лучших на свете парней остались там. Навсегда в раскаленных камнях.
А Шая он, непонятно как, сумел дотащить до вертолета.)
Йоси очнулся и понял, что его голова лежит на коленях у Ларисы.
-- Тебе плохо? -- Спросила она, нежно гладя его по волосам.
-- Прости, пожалуйста. Я стонал, да?
Она наклонилась и осторожно поцеловала его в губы.
-- Мне очень хорошо. -- Прошептал Йоси.
За завтраком, по времени это был, скорее, ленч, они почти не разговаривали.
Окна кухни выходили на улицу, покрытую снегом, ярко сверкавшим на солнце. Кое-где он уже подтаял, но в целом лежал еще плотно. Возле дома, стоявшего на противоположной стороне улицы, дети играли в снежки, издавая время от времени пронзительные вопли.
Йоси пил кофе с молоком, а Лариса чай с лимоном.
-- Что он у тебя вчера украл?
-- Ты вовремя спросил, я как раз хотела с тобой посоветоваться. Как с адвокатом.
-- Давай.
-- Он украл две вещи: программу и информацию. Пойдем, я тебе покажу.
Они спустились на первый этаж.
Возле кладовой массивная стальная дверь, напоминающая дверь в бомбоубежище, была срезана с петель автогеном и косо прислонена к стене.
-- Круто. -- Прокомментировал Йоси.
За дверью было несколько ступенек вниз, потом еще одна дверь, толстая, но без всяких признаков замка, и дальше начинался обширный зал, слабо освещенный узкими окнами, расположенными под самым потолком. Снаружи они были, очевидно, завалены снегом.
Вдоль стен стояли невысокие, выкрашенные белой краской шкафы компьютеров.
Как свидетельствовали многочисленные зеленые огоньки, они работали.
-- Разве свет включили?
-- У меня предусмотрена аккумуляторная батарея, -- пояснила Лариса. -- Скоро, правда, она начнет садиться, но есть еще дизель за домом. Придется его включить. Хотя от него много неприятностей. Шум и вонь. Но это все пустяки. Иди сюда.
У дальней стены явно ощущался какой-то непорядок.
Три высоких, до потолка, узких шкафа со множеством вертикальных ячеек на поролоне были пусты. Дверцы распахнуты.
Рядом стояла невысокая, похожая на большую стиральную машину установка со множеством шкал и сенсорных переключателей на панели. Она была, кажется, выключена, на панели не горел ни один огонек.
Еще одна установка в виде широкого шкафа с распахнутыми дверцами светилась несколькими красными огнями. Один из них беспрестанно мигал.
-- Это и есть та самая программа?
-- Примерно. Но мы начнем не с этого.
Ну-ка, сними вот эти ящики.
Ящики были картонные, большие, вроде тех, в которых перевозят телевизоры. Но легкие, кажется, пустые. Поднялась пыль.
Лариса, чихая, открыла один из ящиков, стоявший в самом низу, и достала из него небольшой непонятного назначения электронный прибор, от которого отходил кабель с широким сложным разъемом. Она небрежно поставила прибор на пол, а кабель протянула к шкафу, похожему на стиральную машину, и соединила с гнездом на крышке.
-- Иди сюда.
Они прошли через весь зал и сели на стандартные вертящиеся стулья возле стола, на котором стоял большой телевизор, плоский и черный. Лариса достала из ящика стола компьютерную клавиатуру и быстро защелкала клавишами. Экран телевизора осветился.
На нем было лицо Андрея.
-- Добрый вечер, -- сказал Андрей.
-- Андрей! -- позвал Йоси.
-- Не надо меня так называть. -- Сказал человек на экране. -- Я всего только синтетическое изображение, похожее на вашего друга, каким он был в молодости.
Теперь только Йоси заметил, что лицо на экране выглядит удивительно молодо. Не так, как Андрей должен был бы выглядеть сейчас, а так, как он выглядел десять лет назад, когда приезжал в Иерусалим.
Тем временем изображение повернулось к Ларисе.
-- Пока все в порядке. -- Сообщило оно (он, она? Кто?).
-- Как результаты на бирже?
-- Пока нормально. Если мы не получим обратно базу данных в ближайшие трое суток, достоверность прогноза начнет быстро снижаться.
-- Ладно, спасибо.
Лариса посмотрела на Йоси и улыбнулась.
-- Ничего страшного. Моя программа способна синтезировать речь.
-- Я видел такие штуки на какой-то выставке.
-- Хорошо, тогда начнем.
Начнем с того, что весь мой дом прослушивается ШАБАКом. Несколько микрофонов и такая.... новомодная штучка, слыхал? Лазер, направленный на оконное стекло, и интерференционный анализатор.
-- Откуда ты это знаешь?
-- У меня есть по дому несколько датчиков, магнитных и оптических, и очень мощные аналитические программы.
Но в этом зале, когда я включила специальную установку, подслушивание невозможно. Так что поговорим откровенно.
Сначала...Ты как, в компьютерах разбираешься?
-- Знаю, где выключатель. Я ведь по профессии юрист.
-- В наши дни даже юристы знают, что есть железо, -- она обвела рукой зал, -- и программы.
Как работает железо, я тебе объяснять не буду, это неважно для наших целей, да я и сама знаю только в общих чертах.
Поговорим о программах и базах данных.
-- Что такое база данных, я знаю. -- Храбро заявил Йоси. -- Это что-то вроде библиотеки, только записанной на компьютере, чтобы удобно было пользоваться.
-- Правильно. Только удобно для компьютера, у него есть специальная программа - как записывать и выдавать информацию. Ты без машины ею пользоваться не можешь. Зато машина может очень быстро оперировать с большими массивами информации.
И есть еще программа, которая позволяет тебе заказать: что ты хочешь, чтобы машина нашла и в каком виде выдала.
-- Ну и что?
-- Будет и что.
Теперь программа. Что это такое? Это, в сущности, не более, чем последовательный ряд простейших указаний. Есть указания настолько простые, что их и сказать на естественном человеческом языке нельзя. Например, два умножить на два. Для машины это несколько команд. Это называется операционной системой.
-- То есть, машина дурная?
-- Хуже, полная идиотка.
Зато программисты бывают умными.
На основе операционной системы они создают огромные и очень сложные последовательности команд, программы. Например... ну, игры в шахматы, или управления космическим кораблем. Или синтеза речи. Любые.
Теперь мы подошли к самому главному.
Как работает машина, мы с тобой не знаем. И нам, собственно, не надо этого знать. Ни тебе, ни даже мне.
Я знаю, как писать программы.
А ты не знаешь и этого.
Мешает это тебе пользоваться машиной?
-- Да, в общем...
-- В общем, нет.
Тебе надо получить информацию... О, еще проще, посчитать свой подоходный налог, ты берешь калькулятор и нажимаешь нужные кнопки.
-- При чем здесь калькулятор?
-- Между этими монстрами, -- Лариса обвела зал рукой, -- и твоим карманным калькулятором никакой принципиальной разницы нет. Те же детали. Только в моих шкафах их больше. И та же операционная система. Только в шкафах она сложнее.
-- Я как-то не думал...
-- Но это так, можешь мне поверить.
Так вот, теперь я задам тебе главный вопрос:
Скажи мне, как работает человек?
-- В каком смысле?
-- В прямом. Как он устроен, точнее, как устроен его мозг, об этом мы мало что знаем. Какая у него операционная система, и есть ли она вообще...
Но это ведь все неважно, правда?
-- Но у человека и кнопок тоже нет.
-- Правильно. Он получает и выдает информацию, как правило, на естественном языке.
Мои шкафы тоже на это способны.
Она кивнула на экран.
-- Ты хочешь сказать, что я принципиально не отличаюсь от этих шкафов!
-- Я не хочу тебя обидеть, но...
-- Я давно уже не увлекаюсь научной фантастикой... Ну ладно.
Йоси задумался.
-- Чисто теоретически можно допустить, что угодно. Пока не доказано обратное.
-- Приятно иметь дело с юристом.
Может быть, тебя немного утешит то, что по сложности ты превосходишь мои шкафы значительно больше, чем они превосходят твой карманный калькулятор.
Пошли дальше.
Вот мы с тобой два разных человека, точнее говоря, два разных мозга. Еще точнее, две разных личности. Почему?
-- Ну, мы с тобой родились в разных местах, по разному воспитывались. В конце концов, я мужчина...
-- А я нет. Правильно. Можно сказать по другому. Наши программы и базы данных несколько отличаются друг от друга.
-- Сильно отличаются!
-- Не очень сильно. Подавляющее большинство реакций у нас с тобой абсолютно одинаковые.
Это потому, что устройство нашего мозга и его операционная система идентичны. Да и принципы, которыми руководствовались программисты... Но это долгий разговор. Ладно...
Лариса достала сигареты из ящика стола и вытащила одну из пачки.
-- А теперь оглянись. Тут в комнате несколько шкафов, я использую их все сразу.
Почему?
Потому что программа и база данных, точнее, та их часть, которую я вынуждена использовать одновременно, в один шкаф просто не поместятся. Не хватит места в оперативной памяти, так это называется.
Поэтому у меня есть один специальный компьютер, который координирует выполнение программы. А остальные... каждый обрабатывает свой кусок.
Представь себе, что шкафы эти обладали бы сознанием, как мы с тобой. Могли бы они понять, что это у меня за программа, и какие будут результаты ее выполнения, если каждый из них располагает только куском базы данных и проводит с этим куском некото